home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва. Май 1928

Гурьев посмотрел в глазокперископ, устроенный так, что снаружи его было невозможно заметить, и распахнул дверь:

– Проходите.

Городецкий шагнул через порог, представился, быстро, со знанием дела огляделся. Гурьев увидел, что следователь удивлён. Удивлён – слишком обтекаемое слово. Удивился и Гурьев, что умудрился вовремя укрыть от внимания гостя. Городецкий был старше Гурьева лет на семьвосемь, если не меньше, атлетически, очень пропорционально сложен, хотя и не мог соперничать с Гурьевым ростом, а одет так, как милиционеры, даже очень и очень серьёзные, не одеваются. Не умеют и не могут себе такого позволить. На Городецком был костюм из английского сукна, сорочка с очень ровным воротничком и правильно подобранный галстук, на ногах сияли надраенные, словно только что от чистильщика, ботинки, а на голове – опять же английское кепи. Он снял головной убор и движением, которое Гурьев с уважением отметил и оценил, повесил кепи на вешалку. У следователя оказались иссинячёрные прямые волосы, расчёсанные на косой пробор, жёсткое, породистое лицо воина неведомо в каком колене и невероятные малахитовозелёные глаза, цепконастороженные и острые, как скол слюды. Но, вот странно, ни сам следователь, ни завораживающие его глаза не становились от этого менее привлекательными. Ух ты, подумал Гурьев. На кого же это нас вышвырнуло? Такому зверю лучше бы не попадаться. А уж злить его и подавно не стоит.

В голове у Городецкого творилась самая настоящая буря. Он почти уверился в том, что понял, куда попал. Конечно, всего я сразу не прокачаю, да мне и не позволят – сразу, подумал он. Вот уж действительно, – не было счастья.

Увидев неслышно возникшего чуть позади гурьевского плеча Мишиму, Городецкий постарался исполнить поклон так, как, по его разумению, это следовало сделать:

– Конничива, Николайсан. Простите, пожалуйста, не знаю вашего настоящего имени. Ну, да это не так уж и важно.

Очень глупо, подумал Гурьев. А ещё сыщик называется. Сразу же выдал, что знает и понимает куда больше, чем ему следовало бы по чину. Глупо, на самом деле. Теперь сэнсэй ни за что не станет ему доверять. А что станет делать? Манипулировать? Ну, с этим, пожалуй, может легко и не получиться.

Мишима слегка поклонился в ответ и проговорил без улыбки:

– Не стану притворяться, что никогда не слышал, как здороваются пояпонски. Тем более – Ольга Ильинична была переводчиком. Здравствуйте, товарищ Городецкий. Пожалуйста, присаживайтесь к столу. Чаю?

– С удовольствием, – Городецкий улыбнулся, словно выстрелил. Улыбка у него была замечательная. Вот барышни с ног падают, подумал Гурьев. Без всякой зависти, – скорее, восхитившись.

Городецкий ещё раз огляделся. Добирает детали, решил Гурьев. Нуну. Давайдавай. Городецкий выложил руки на стол – руки, привычные к боевой работе, это тоже было отлично видно:

– Я не стану вас соболезнованиями напрягать, Яков. Скажу лишь вот что. Мне безумно жаль терять таких людей, как ваша мать. Настоящих воинов всегда не хватает.

– Спасибо, – Гурьев сфокусировал взгляд на переносице Городецкого, и это помогло ему окончательно взять себя в руки. – Можно просто Гур и на «ты». Пока мы не Лубянке.

– Я веду это дело и доведу его до результата, – продолжил Городецкий. – Кстати, Лубянка – это ГПУ. А мы на Петровке квартируем. Конечно, на Олимпийские игры я теперь не поеду. Ну, ничего. На следующие, Бог даст, вырвусь.

– А какой спорт? – Гурьев опешил, но взял себя в руки.

– Современное пятиборье. Мой отец в двенадцатом взял серебро. В сорок шесть лет. Четыре года назад в Париже я был девятым. В этом году я тоже взял бы серебро. Это точно, – Городецкий вздохнул. – Ладно, извините за лирику.

Мишима принёс чай – не зелёный, а чёрный, байховый, специально для редких гостей. Пока он расставлял приборы, висела неизбежная пауза. Наконец, ритуальная часть завершилась, и Городецкий, отхлебнув ароматный напиток, поставил стакан в подстаканнике на стол:

– Ничего не хотите мне важного рассказать? А, Гур? Или вы, Николай Петрович?

– Вы спрашивайте, Александр Александрович, – улыбнулся Мишима. – Мы ответим, если сможем. Тайн у нас нет.

– Вы думаете, я знаю, что спрашивать? Я ведь не показания ваши снимать пришёл. Я рапорт нашего сотрудника прочёл и понял, что мне с вами требуется если не подружиться, то взаимопонимание наладить. Чем теснее, тем лучше. Вы ведь бойцы, я тоже. Но я ещё и сыскарь, и неплохой, кстати. Так что я вполне представляю себе, что с вами, по крайней мере с обоими сразу, мне не справиться. Поэтому лучше нам вместе держаться. Что скажете?

Ну, нахал, усмехнулся про себя Гурьев. С кем это ты справляться собрался? С Нисироосэнсэем? Наглец, да и только.

Но Мишима, кажется, вовсе не счёл Городецкого бахвалом:

– Мне не очень нравится слово «боец». У него коммерческий привкус.

– Простите, – Городецкий вздохнул. – Помогите мне, пожалуйста. А я помогу вам.

– Почему вас так интересует мамино дело? – наконец подал голос Гурьев. – Что в нём такого особенного?

– Тебе обязательно требуется обстоятельный ответ? Или всётаки обойдёмся без прощупывания?

– Не обойдёмся, – Мишима сделал Гурьеву невидимый для Городецкого знак помолчать. – А вы в милиции давно работаете, Александр Александрович?

– С двадцать первого, – Городецкий чуть придвинулся, облокотившись на стол одной рукой, другой взялся за ручку подстаканника, но пить почемуто не стал. – Смешная история приключилась. Ехал с барышней на извозчике, а грабителям срочно потребовался транспорт. Будь я один, может, и уступил бы. Но, поскольку я был с дамой, никаких особенных вариантов не просматривалось. Пришлось немножко подраться. Ну, а там и мои будущие коллеги подоспели.

– Действительно, очень смешная история, – не стал возражать Мишима. – Гур?

– Давно так не веселился, – Гурьев поднял стакан с чаем и посмотрел через него на Городецкого. – Вы извините, Александр Александрович. Я… То есть мы, конечно, – мы не очень понимаем, к чему весь этот спектакль. Вы надеетесь получить от нас какието сведения, могущие пролить свет на обстоятельства дела? Полагаю, вы ошибаетесь.

– Я не верю в случайности. Случайностей вообще не бывает. Только карма, – Городецкий сделал паузу, ожидая реакции на употреблённое слово, мало кому известное в СССР, и, не дождавшись, повернул голову в сторону Гурьева: – В происшедшем с твоей матерью, Гур, случайностей тоже нет.

– Вряд ли нам известно больше, чем вам.

– Вы знаете больше, – тихо произнёс Городецкий. – Я тоже обязан это знать. Я привык делать свою работу на «отлично». Я профессионал. А это не привычное ограбление изза десятки в сумочке. Если вы скажете мне, что пропало, мы сможем размотать клубок.

– Вы не боитесь?

– Чего?!

– Не знаю, – Мишима улыбнулся. – Чегото ведь вы наверняка боитесь. Например, того, куда нас может привести клубок, когда размотается.

– Нет. Этого я не боюсь. Не боюсь, хотя опасаюсь. У меня есть веские причины для опасений. Но боюсь я другого. Я боюсь, что вы мне не верите. Я понимаю, почему. Но вы ошибаетесь. Причём оба. Ну, Гур… Ладно. Но Вы, Николай Петрович? Вы же должны видеть – я не играю.

– Я вижу, – Мишима выпрямился. – Мы вас внимательно слушаем, Александр Александрович.

Городецкий несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями. А когда заговорил, Гурьеву пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не сжать кулаки:

– Ваш дом похож на Ноев ковчег, Николай Петрович. Вы выстроили его, как крепость посреди Москвы, чтобы самым дорогим для вас людям – Гуру и Ольге Ильиничне – было, где укрыться от бури. Но вы – ещё и человек с принципами, человек благородный в самом главном смысле этого слова, а потому не жадны и не мелочны. Здесь, в этом доме, нашлось место для всех в нём живущих. Не жилплощадь, а место. Здесь, в этом доме, есть коммуналки, и очень мало отдельных квартир, – как везде. Но здесь нет войны всех против всех, превращающей жизнь людей в ад. Нет страха, нет ненависти. Есть уважение и выручка, честь и достоинство. Здесь, в вашем доме, как в Ноевом ковчеге, нашли убежище все, – лишенцы и пролетарии, старые и малые, русские и эстонцы, татары и евреи, женщины и мужчины. Все. Здесь, в вашем доме, живет вся Россия. Только у этой России самое главное получилось. Не будь я сыщиком, я, возможно, ничего этого не увидел бы. Или не понял, увидев, как не видят или не понимают очень многие, даже те, кто живёт в вашем доме каждый день много лет подряд. Как не замечают счастья, пока не явилась беда. Я не спрашиваю вас, как вам это удалось. Удалось – здесь, в столице, в самом сердце Советского Союза. Удалось именно вам. Ваш дух стал тем стержнем, на который смогли опереться все остальные. Поэтому я здесь. Я прошу помощи.

– Помощи – в чём? – Мишима был спокоен, и только Гурьев понимал, что Городецкий произвёл на сэнсэя должное впечатление.

– Первонаперво – в расследовании.

– Спрашивайте.

– За чем охотились бандиты?

– Гур, покажи, пожалуйста, товарищу Городецкому рисунок.

Гурьев привык доверять Мишиме. Сэнсэй не может ошибиться. Но ведь так не бывает? Он послушно поднялся и вернулся с рисунками кольца – вид снизу, сверху, справа и слева, аксонометрия, – протянул их Городецкому. Тот долго рассматривал изображения, и лицо его делалось всё более мрачным.

– Давно у вас эта вещь?

– Всю мою жизнь, – Гурьев вкратце изложил семейную историю. – Чтото знакомое?

– Нет. Не в этом дело.

– А в чём?

– Вы можете не говорить, Александр Александрович, – мягко вступил Мишима. – Пока вы не произнесли того, что хотите сейчас сказать, нам ещё не поздно разойтись. У нас своя война, у вас – своя. Не спешите.

– Я не могу ждать. Эта война касается всех, Николай Петрович. И меня, и Гура, и Вас. Всех. И ещё тысячи и миллионы людей.

– Разве ваш отец не был среди победителей?

– Победителей нет. Есть побеждённые. Побеждены все. Будут побеждены все, даже те, кто сегодня считает себя победителем. Так вот, я не настолько глуп, чтобы числить себя победителем, хотя я пока что и не побеждён. И я готов к тому, что не увижу победы, надеясь и рассчитывая победить. Что касается меня, то я буду драться до последнего. А вы?

Что происходит, сэнсэй, мысленно завопил Гурьев. Кто этот человек, что он делает здесь?! Как он может быть здесь, ведь он – оттуда?!

– Вы не могли бы, Александр Александрович, прояснить нам свою позицию? – Мишима просто лучился любезностью. – Нам всем будет легче, если мы оставим язык иносказаний, намёков и басен. У наших стен нет ушей, я слежу за этим со всей тщательностью.

Городецкий отложил рисунок. Когда он заговорил, голос его едва не звенел от еле сдерживаемой ярости:

– Тогда – ориентирую: идет лихорадочный сбор… сграб всего, что можно продать за твердую иностранную валюту, чтобы эту валюту раздать через Коминтерн братским коммунистическим партиям во всем мире для устройства мировой революции. Ну, и на индустриализацию там, остаточки. И началось это отнюдь не вчера, как вы можете догадаться. Тонны картин, предметов старины, книг, даже коллекционные вина из ливадийских подвалов или паюсная икра – всё идет в дело. Они вскрывают могилы, и даже не стесняются говорить об этом. Музеи и сокровищницы церквей пускай и весьма глубоки, но отнюдь не бездонны. Жители государства тоже имеют на руках ценности. Иногда – довольно значительные. Как в вашем случае, например. Естественно, что в такой мутной водице плавает много чего, и можно неплохо поживиться… Всё награбленное радостно покупают. Те, кого ограбят потом, то есть богатые граждане и гражданки иностранных держав. Процесс идет с нарастающей интенсивностью уже много лет, и вышепоименованные граждане и гражданки вошли во вкус. Они теперь желают отдавать свои денежки на великое дело мировой революции не только за то, что предлагают им наши вожди по собственной инициативе. Они делают заказы. За определённые, хорошо известные в иностранных державах и давно вожделенные предметы выкладываются кругленькие суммы полновесным золотом. Выглядит это просто. Ценитель прекрасного обращается в советское торгполпредство и говорит: вожделею, мол, тото и тото. Ему отвечают: нет проблем, господин хороший! Сколько дадите? Дают примерно в дватри раза меньше настоящей цены, но, поскольку добра у господ советских много, они обычно не мелочатся. Краденое ведь всегда стараются сплавить поскорее. Известное дело, деньги нужны сейчас. А туда товарищи заявятся позже и легко доберут своё. Если им не помешать.

Гурьев так стиснул челюсти, что мышцы едва не свело судорогой. Мишима сидел, закрыв глаза, и на его лице царило выражение полной отрешённости. Гурьева это обмануть не могло – он знал, что сэнсэй не пропустил ни единого звука. Городецкий, переведя взгляд с лица Мишимы на Гурьева, продемонстрировал волчий оскал желтоватых от табака, но оттого не менее красивых, крупных зубов:

– Ориентирую дальше. Идёт торговля не только предметами роскоши и произведениями искусства. Идет торговля людьми. Заложниками, членами семей «бывших», «контрреволюционных элементов». Есть посредники. Некий американский господин Гаммер,[121] например. Некоторых заложников ставят к стенке, чтобы всё выглядело как можно убедительней. Вы спросите, при чём здесь я? С удовольствием отвечу. Я – сотрудник отдела по борьбе с особо опасными преступлениями. Вышеупомянутые действия всесоюзной коммунистической партии большевиков и ее подразделения – Общесоюзного Главного Политического Управления, а так же их пособников вроде господина Гаммера – квалифицируются по статьям Уголовного уложения Российской Федерации, как грабеж, разбой, хищение народной собственности и личного имущества граждан в размерах, не имеющих прецедента в истории. В связи с этим мною, командиром следственнорозыскной части отдела по борьбе с особо опасными преступлениями Главного управления рабочекрестьянской милиции города Москвы Городецким, принято к производству настоящее расследование. А поскольку попутно совершается невероятное количество тяжких преступлений, непосредственно связанных с делом об ограблении России бандой ВКП(б) – ОГПУ, работы будет столько… Небо с овчинку покажется.

Тишина длилась и длилась. И когда Гурьеву показалось, что конца ей не будет, Мишима открыл глаза:

– Боги будут свидетелями, – мы уклонялись от схватки, сколько могли. Но вы, вероятно, правы. Теперь война пришла и постучалась в нашу дверь. Сама. В чём карма? Принять бой и погибнуть? Что ж. Мы готовы.

Городецкий заговорил снова:

– Я знаю, что вам обоим, как и мне, далеко не все равно, что делается и что будет. И вы – не одни. Знаете, когдато я тоже думал, что я – один, и самое лучшее, что я могу сделать – это прислониться спиной к стене и отбиваться до последнего… Но вышло иначе. Мы собрали команду. Настоящую команду, которой я верю больше, чем себе, хотя и небольшую. Пока. И нам нужны еще люди. Каждый, кто понимает, что и как следует делать, дорог нам всем вместе и каждому в отдельности. Только вместе мы – сила. А шипеть из щели и сжимать дулю в кармане – что в этом толку?! Надо драться. Нет выхода, иначе… Весь мир поставят на колени. Нигде не скроешься. Нигде.

– У нас есть условия.

– Согласен.

– Не мешать нашей охоте.

– Я не помешаю. Я прикрою, потому что ваша охота – часть моей, если уж до конца откровенно. Это вопервых. А вовторых, мы должны скоординировать действия. Вы будете отвечать не за весь фронт, а только за его определенный участок. Это годится?

– Да. Сколько вас?

– Нас. С вами – одиннадцать.

– Двенадцать, – когда Мишима и Городецкий посмотрели на него, Гурьев пояснил: – Полозов. Константин Иванович, минный офицер с «Гремящего». Друг отца. Он приедет послезавтра, из Питера.

– Он…

– Я сам ему объясню.

– Добро, – Городецкий кивнул. – Завтра жду тебя на Петровке, Гур. Познакомлю с ребятами, и вообще… Вас, Николай Петрович, не приглашаю по соображениям секретности. Я к вам с Батей завтра вечерком, к концу рабочего дня загляну, в домоуправление.

– Договорились.

– Да… Вы не удивляйтесь. У нас в отделе у всех прозвища есть. Это очень в работе помогает. Меня зовут Варягом.

– Я – Гур. А Николай Петрович… – Гурьев коротко взглянул на Мишиму, подумал о его любимом оружии. – Учитель. Устроит?

– Устроит. Учитель, – повторил Городецкий, будто пробуя слово на вкус. И улыбнулся.

Бедные, бедные девчонки, подумал Гурьев.


Москва. Май 1928 | Наследники по прямой. Трилогия | Москва. Май 1928