home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Усадьба «Глинки». Октябрь 1927

Они поднялись на широкое крыльцо. Ирина с удивлением оглядывалась вокруг: свежие следы ремонта, вычищенные пруды, – и полные тишина и безлюдье. Такое ощущение, что призрак Якова Брюса действительно напугал людей, и те в спешке покинули площадку.

– Ты с ума сошёл совсем, Гур, – прошептала Ирина, замирая от ужаса, восторга и сладкого предвкушения. – Окончательно рехнулся. Здесь что – никого нет?!

– Это санаторий. Скоро откроется, уже почти всё готово.

– Что?!

– Иди сюда, – он взял её одной рукой за руку, второй просунул старинный, позеленевший от времени, покрытый патиной ключ в личинку замка и аккуратно повернул. Замок еле слышно щёлкнул, и дверь чуть приоткрылась. – Ну? Смелей.

– Я думала, ты шутил, когда говорил про эти… Глинки. А ты…

– Какие шутки?! Здесь была сельхозкомунна после гражданской, а в прошлом году завод переписал на себя территорию и постройки – под санаторий.

– Какой завод?!

– Наш. «Красный компрессор».

– А ты?

– А идея чья, потвоему? – довольно улыбнулся Гурьев. – Проходи же!

Они оказались в комнате с высокими сводами, двумя узкими, почти под самый обрез потолка, окнами, уставленной старинной мебелью и обитую шёлковыми полосатыми обоями. В глубокой нише, отделённая тяжёлыми занавесями, находилась широченная, совершенно барская кровать, на столе стояли фрукты, икра, свечи и шампанское в бутылке, исходящей каплями от испускаемого льдом холода. Чуть в глубине стояла, крепко упираясь львиными лапами в паркет, большая, тускло отсвечивающая бронзой ванна, наполненная водой, над которой поднимался едва заметный парок.

Не выпуская её руки из своей, Гурьев шагнул к столу и, достав из кармана очередную диковину – зажигалку, зажёг свечи:

– Это сюрприз. Ну, и как тебе?

Ирина потрясла головой, словно прогоняя наваждение.

– А ванна зачем? – почемуто шёпотом спросила она.

– Я буду тебя купать, – тоже шёпотом проговорил Гурьев, беря её лицо в ладони, и Ирина увидела совсем близко его смеющиеся глаза.

Время остановилось. Обнявшись, они вместе летели в густую, жаркую, охватывающую их со всех сторон глубину, на дне которой было блаженство и исполнение всех желаний. Гурьев был осторожен, заботлив и нежен, – Ирина, обмирая от счастья в его руках, так странно, так восхитительно и так пугающе умелых, молила его: скорее же, скорее! И когда это случилось, волна ни с чем не сравнимой радости, щекочущей душу пузырьками бурлящего счастья, выросла и взорвалась в ней, и стон, вырвавшийся из самой глубины её существа, прозвучал для Гурьева слаще любой музыки на свете. Ирина, оторвавшись от земли, подчинялась и помогала ему, и сладкий восторг накрывал её с головой, заставляя умирать и рождаться снова и снова, – кажется, только затем, чтобы видеть его лицо, таять в его руках, вбирать его в себя, взлетая в сияющую высь и обрушиваясь в бездну.

Потом они лежали, не размыкая рук, и Гурьев ласкал Ирину, словно утешая, успокаивая, и невесомая тяжесть истомы прижимала Ирину к нему, и каждая её клеточка болела и пела от усталости и любви.

– Поцелуй меня, – тихо попросил Гурьев.

– Как?

– Как хочешь. Как тебе самой хочется, понимаешь? Ничего не бойся. Я тебя люблю.

Ирина, вначале несмело, а после – с каждым мгновением всё увереннее и увереннее, обнимая его и лаская, едва касаясь подушечками пальцев, скользила губами и языком по его тёплой, странно тонкой для юноши коже, под которой, кажется, гудел от сильного тока крови твёрдый и в то же самое время удивительно податливый панцирь мускулов и сухожилий. Дразня и баюкая, изнывая от благодарности и желания. И он снова любил её. И уже не было сил, и сказка чуть отступила, и Ирина прошептала, краснея чуть не до слёз:

– Гур, ты ужасный. Разве так можно?

– А как? – он приподнялся на локте, улыбнулся.

– Мне стыдно…

– Тебе не понравилось?

– О Боже… Я никогда не могла подумать…

– Глупая девочка, – он погладил Ирину по распущенным волосам. – Можно всё. Тебе и мне, нам вместе. Всё, что доставляет радость. Всё абсолютно. Я разрешаю.

– Гур. Я тебя люблю. Я же… некрасивая… Как только тебе со мной…

– Ты красивая, Ириша. Ты очень красивая. Ты прелесть, и я тебя люблю.

Ирина вдруг выскользнула изпод одеяла и, осторожно ступая босиком по паркету, подошла к трюмо с огромным, выше неё чуть не на две головы, зеркалу с тронутой временем амальгамой. Замерев, она вглядывалась в своё отражение, ища опору его словам. Прямые плечи, слишком, на её взгляд, узкие бёдра, длинные ноги, сильные, отличной формы, но совсем не такие полные, как ей бы хотелось. И живот слишком плоский. А грудь?! Ирина приподняв рукой волосы, горько вздохнула:

– Ты врёшь, чтобы меня утешить. Я знаю. Разве я красивая? Фигура – ну, совершенно никуда не годится, нос курносый, рот – от уха до уха! Ну, что это такое, в самомто деле?! Вот бы… Любовь Орлова – помнишь, мы видели в театре? Вот кто красавица. А я?!

– И ты в ту же дудку, – Гурьев усмехнулся снисходительно, сел на кровати, сложив пятки потурецки. Грация, с которой он это проделал, отозвалась щемящим чувством у Ирины под ложечкой. – Не понимаю, что в ней находят. Толстоногая девица с сусальным личиком, губками бантиком и глупо вытаращенными глазами. Пошлая открытка из прошлого века. Люби меня, как я тебя. Брр!

Гурьев так натурально передёрнул плечами, что Ирина рассмеялась и повернулась к нему лицом:

– Действительно я тебе больше нравлюсь?

– Действительно.

– А эта ваша Лариса Волкова…

– Кто?!

– Лариса. Как её там…

– Я не знаю, как её там, – широко улыбнулся Гурьев.

– Ты так сладко и складно врёшь, – Ирина вздохнула. – Но так хочется верить.

– Надо подкрепиться, Ириша. До утра ещё долго.

– Нас скоро отсюда выгонят?

– Никогда. Пока мы не уйдём сами.

– Гур! Как тебе удаётся?! Вот так?

– Это моя страна. Я здесь хозяин. Я хочу любить тебя на шёлковых простынях, во дворце вельможи и чародея, есть фрукты и пить вино, – и я буду это делать. Я же не собираюсь заграбастать себе это насовсем, навсегда. Но это моё, и никто не посмеет мне мешать. Понимаешь?

– Боже мой, Боже мой! Господи, Гур, если бы ты знал! Если бы ты только знал…

– Я знаю. Идём за стол, шампанское нагревается почём зря.

– Я боюсь.

– Кого? Брюса?!

Ирина улыбнулась вздрагивающими губами. Ну и пусть, подумала она. Ну и пусть. Что будет – то будет. Всё пустяки. Единственное, что важно – вот это. Здесь и сейчас.


Москва. Октябрь 1927 | Наследники по прямой. Трилогия | Ленинград. Апрель 1928