home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва. Октябрь 1927

Предоставив Мишиме полный отчёт о вчерашних событиях, Гурьев, стараясь не выдавать своих расстроенных чувств, выслушал нагоняй – не за то, что дрался, а за демонстрацию и болтовню, – отправился в школу. И еле дождался конца уроков. Он и без выволочки учителя понимал, что переборщил вчера с эффектами. И хотя мог бы найти этому факту миллион оправданий, отнюдь не собирался этого делать. Ошибка. Придётся отвечать. И исправлять. Если получится.

Ирина пришла к Манежу, как и было условлено. По её лицу, по стеснённым, угловатым жестам Гурьев понял, что действительно переборщил. И сильно. Но всётаки – она пришла! Значит – всё будет в порядке.

– Знаешь, чтото не гуляется сегодня, – он вздохнул.

– Погода, – поспешила ему на выручку Ирина.

Гурьев был ей очень благодарен, но такого лёгкого способа побега не принял:

– Не в этом дело. Давай посидим гденибудь, недалеко, перекусим.

– Гур! Ты с ума сошёл?!

– Идём, идём. Надо же поговорить. Тебя распирает от вопросов, а мне следует на них ответить.

Ирина несколько секунд пристально смотрела на него, как будто видела впервые. Покачала головой, – не то удивлённо, не то укоризненно. И вдруг шагнула к нему, решительно взяла под руку:

– Хорошо. Идём.

Гурьев остановил пролётку, велел ехать в Зарядье, в тот самый трактир, где держал нечто вроде явки на всякий непредвиденный случай, – с комплектом одежды, тайничком и прочими хитростями. Он появлялся здесь исключительно редко, так редко, что его лицо почти никому, кроме хозяина, не было знакомо. Но сейчас – пожалуй, лучшего места для разговора и придумать сложно.

Они вошли внутрь, и Ирина поняла, что Гурьев здесь – как рыба в воде. По тому, как вёл он её между столами, каким взглядом смотрел на публику и половых, как экономно и чётко двигался, усаживая её и усаживаясь сам. Это было так ни на что не похоже! Ни на что, известное ей. Ирина выросла в семье, в которой идея посетить подобное заведение даже не могла зародиться в мозгу. Её воспитание, усвоенные ею – вполне органично и необременительно – советские жизненные лекала, которые до сей поры примерялись к привычной действительности почти без заметных сбоев, – всё в ней громко протестовало против того, что происходило сейчас вокруг. Тёмный лес, угрюмый, зловещий, где изза каждого пенька и кустика смотрит на тебя горящими угольками глаз опасность. И Гурьев, конечно же, не был коренным обитателем этого леса. Он был здесь чужим, как и она. Но если себя Ирина ощущала не столько Красной Шапочкой, сколько зайцем, то Гурьев… Нет, он не был волком в этом лесу. Волк – всётаки местный житель. А Гурьев – он был здесь егерем, со спокойным любопытством наблюдающим за жизнью и борьбой биологических видов и следящим за тем, чтобы зайцы не обглодали всех деревьев, а волки и лисы не сожрали всех зайцев.

И публика, так явно вдруг утратившая интерес к вновь вошедшим. И расположение столика, за который они сели. И чистая скатерть, расстеленная ещё до того, как Ирина окончательно устроилась на стуле. И сахарница, полная ослепительно белого пиленого рафинада, появившаяся мгновенно – вместе с двумя стаканами ароматного горячего чая, в массивных серебряных подстаканниках, с ложечками не в стаканах, а на отдельном блюдце. И салфетки, и вазочка с оранжерейной гвоздикой, – всё это, а, главное, то, как спокойно воспринимал это Гурьев, окончательно утвердили Ирину в ощущении, что жизнь её вдруг совершенно непостижимым образом вошла в крутое пике. У неё даже уши заложило.

Чай оказался ещё и удивительно вкусным. И пирожное «Меренга», которое донесли через минуту, было восхитительно нежным, не приторным – то, что надо. Ирина уже без опаски осмотрелась. И, вздохнув, подняла глаза на Гурьева:

– Гур, а… А почему ты его не убил?

Он посмотрел на Ирину, – как ей показалось, с любопытством:

– Тебя интересует техническая сторона вопроса? Или моральная?

– Обе, – чуть подумав, произнесла Ирина.

– Технически, – Гурьев вздохнул. – Технически… Скажем так – обстановка уж очень была неподходящей. Море любопытных, внутренний двор. Слишком всё прозрачно. А что касается морали… Строго говоря – академически – он уже покойник, Ира. Ну, протелепается ещё несколько месяцев. Год, от силы. Свои же пырнут ножом в подворотне, спьяну или при делёжке. Зачем мне его убивать? Напрасный труд, – он беспечно пожал плечами.

Ирина смотрела на него с ужасом:

– Откуда… Откуда ты знаешь?

– Что?

– Что его убьют?

– У него написано это на лице, Ириша, – мягко сказал Гурьев. – Большимипребольшими буквами.

– А у меня? Что написано у меня на лице?

– Что я тебе нравлюсь, – Гурьев был абсолютно серьёзен. – И это радует меня так, что я ни о чём другом не хочу и не могу сейчас думать.

Ирина опустила голову. Кажется, у неё покраснели не только щёки, лоб и уши, но руки и даже волосы.

– Ира, – Гурьев осторожно взял её пальцы, погладил. – Ира.

– У тебя… Тебе ведь ничего за это не будет?

– Нет.

– Я боюсь.

– Чего?

– Что тебя посадят в тюрьму, – с усилием выговорила Ирина. И спросила срывающимся от отчаяния голосом: – Что? Что ты делаешь, Гур? Чтото… Чтото ужасное, да?

– Почему ты так решила? – он не спешил развеять её тревогу, и это, как ни странно, Ирину слегка успокоило.

– Потому что ты мог их убить, – тихо проговорила Ирина, не глядя на Гурьева, но и не отнимая руки. – Не только Силкова. Всех. Как… тараканов. И ты их – не пожалел. То есть… Ты не их! Тебе до них нет дела, как будто они – в самом деле тараканы. Ты… ты не захотел, чтобы это меня… коснулось. Ты только не понял, Гур. Если бы ты с ними подрался, я бы не так испугалась. А так… Ты не только их напугал. Ты меня напугал – до смерти.

– Прости.

– У тебя был такой голос. И взгляд.

– Какой?

– Как будто ты… Ты вдруг как будто стал теми, кого они боятся, перед кем лебезят и заискивают. Как будто настоящим бандитом, налётчиком. Только ещё страшнее. В тысячу раз страшнее.

Гурьев с новым интересом посмотрел на Ирину. Ох, женщины, подумал он. Образование, городская жизнь – всё шелуха, когда доходит понастоящему до печёнки. Как они это чувствуют? Вот бы мне так научиться.

– Гур, где, у кого?! Разве можно научиться такому?!

Он посмотрел поверх её головы. И ответил так, словно не слышал или не понял её вопроса:

– Моя мама работает переводчиком в издательстве «Академия». Как ты думаешь, на её жалованье могут прожить двое взрослых людей?

– Не знаю…

– Не могут. Я обеспечиваю семью. Сам. Когдато, очень давно, я дал слово, что моя семья никогда ни в чём не будет нуждаться. И выполняю это.

– Как?!

– Бильярд, Ириша.

– На деньги?

– Конечно.

– Но это… Незаконно!

– Скажем так, – когда нет тотализатора, ставок на победителя и выплаты премиальных последнему, это не противозаконно. На самой грани, разумеется, но – лишь на грани. Не более того. И вообще – благородный спорт, если разобраться. Даже чемпионы мира есть. А ты ведь подумала про карты, правда?

– Да.

– В карты я тоже играю, – улыбнулся Гурьев. – Но почти всегда проигрываю.

– Почему?!

– Люди, обыгравшие меня в карты, проигрывают мне за бильярдным столом. Нужно поддерживать равновесие и добрые знакомства. А ещё я умею улаживать разногласия между моими добрыми приятелями, – «добрые приятели» он произнёс с отчётливо обозначенной издевкой. – Каждый слышит от меня то, что хочет услышать, потому что каждому человеку нужна и интересна только его собственная, личная правда. Настоящую правду никто не желает знать. Но это не так уж и важно сейчас. Пока.

– Это… Это ты бандитов имеешь ввиду? – Ирина непроизвольно оглянулась.

– Да. Бандиты, – Гурьев сделал круглые глаза.

– А милиция?

– Мы двигаемся по параллельным прямым. Которые соприкасаются только в неэвклидовом пространстве. Кстати, среди моих знакомцев есть весьма известные и влиятельные персоны. Так что совершенно нечего опасаться.

– Твоя мама… Переводчик?

– Да. Переводчик и редактор, по мере необходимости.

– С какого языка?

– С японского.

– Японского?!

– Да. Ещё с французского и латыни. Ну, английский, немецкий, – это понятно.

– Кому… понятно?!

– Мне понятно, – Гурьев улыбнулся.

– А она… Она знает?

– Она знает. Не всё, разумеется. Многое.

– И она… не возражает?

– Есть такая старая, избитая истина, Ириша: то, что нельзя предотвратить, нужно возглавить. Вместо того, чтобы устраивать истерики и скандалы, мама помогает мне. Отдыхать я ведь тоже должен, как ни странно. Мама следит, чтобы наш дом всегда оставался крепостью на острове посреди бушующего океана. Я знаю, это звучит банально, но это на самом деле так. Благодаря маме у нас есть дом. Убежище. Куда я могу вернуться и где меня ждут и любят, что бы ни случилось. Понимаешь?

– Кажется, – Ирина улыбнулась, хотя уголки её губ всё ещё вздрагивали. – Что же ты делаешь в школе?

– Учусь быть незаметным.

– Ничего не выходит, – Ирина фыркнула.

– Я знаю, – печально вздохнул Гурьев.

Ирина вдруг почувствовала, что всё услышанное както разом перестало внушать ей страх. Наоборот, – вызвало жгучий, не испытанный ею доселе интерес. Неописуемое любопытство. А Гурьев казался ей даже старше её самой. Во всяком случае, никак не мальчиком. Совершенно точно. Ирине вдруг стало щекотно и жарко. Она поняла, что если и не сегодня, то совсем скоро это произойдёт. То самое. И это будет… чудесно.

Выросшая среди книжек и родительской опеки, мало сталкивавшаяся лицом к лицу с настоящей жизнью – и в детстве, и в школе, и в университете, который закончила этим летом, – Ирина добралась до своих двадцати двух лет всё ещё неопытной девушкой. Дворовые ухажёры вроде пресловутого Силкова вызывали у неё ужас, сокурсники – скуку, а рабфаковцы и пышущие революционным энтузиазмом комсомольцы – оторопь пополам с брезгливостью. От всех от них простонапросто плохо пахло, а иногда – и вовсе смердило. И хорошо ещё, если только махоркой или перегаром. А Гурьев… От него шёл тонкий, ненавязчивый, но хорошо различимый горьковатолимонный аромат, с едва ощутимыми нотками полыни и мяты. Он весь вообще был как будто отмытый до блеска, до скрипа, до восхитительного холодка между лопаток. У него были чистыечистые руки, тёплые, как печка, ладони, пахнущие сдобой, ровные, коротко остриженные ногти. И одежда его была всегда чистой, пахнущей волнующе и приятно. И волосы. И от всего этого у Ирины сладко пустело в животе.

Она не понимала, почему он выбрал именно её. Чем она ему так уж приглянулась. Она видела, какими глазами смотрит на него женская половина школы, хотя уже должны бы и привыкнуть, да и на улице ловила взгляды, – ищущеигривые, адресованные Гурьеву, и завистливоудивлённые – ей. Это всё было так неожиданно и захватывающе!

Ирина осознала вдруг, что прежняя жизнь закончилась. Что теперь всё будет иначе, – быть может, и не так понятно, как прежде, но зато невероятно интересно. Она не знала, как долго это продлится. И это ей тоже сделалось совершенно безразлично. Главное, что это есть. И Гур есть. У неё. Здесь и сейчас. А дальше…

– Что ты собираешься делать?

– О чём ты?

– После школы. Тебе нужно учиться. В вуз. С твоими талантами!

– Ты права. Мне действительно нужно ещё многому учиться. Только не здесь.

– А где? – у Ирины всё оборвалось внутри.

– Далеко, – Гурьев глядел на Ирину, попрежнему не выпуская из рук её пальцы.

– Меня ты с собой не возьмёшь, – она вздохнула.

– Это невозможно.

– Догадываюсь. Чему ещё тебе хочется научиться? Чего ты ещё не умеешь?

– Многого. Ну, например. Был бы я настоящим Мастером, сумел бы утихомирить эту дворовую кодлу так, чтобы не пугать тебя и не устраивать на глазах у соседей Куликовскую битву.

– А говорят, ты никогда не дерёшься.

– Почти нет, – он пожал плечами. – Не с кем.

– Ты ужасно самоуверенный. Мне было бы намного легче, если бы ты был хотя бы чуточку осторожнее.

– Со мной ничего не может случиться.

– Откуда ты знаешь?!

– У меня нюх.

– Ах, вон что. Я не знала, – Ирина снова огляделась. – Как тебе это удаётся? Я всё время думаю об этом.

– О чём ты?

– Я представила себя здесь без тебя. Я бы просто умерла от страха. А с тобой – замечательно и уютно. Как это у тебя получается?

– Это личное пространство, – Гурьев накрыл руку Ирины другой ладонью. – Оно ещё очень маленькое. Я стараюсь, чтобы оно увеличилось.

Девушка некоторое время с недоумением смотрела на него. Потом лицо её прояснилось.

– Ах, вот что… Кажется, я понимаю. И школа, получается, тоже?

– Да.

– Тебе это доставляет удовольствие? Что ты чувствуешь?

– Что без меня этого не было бы.

– А когда ты уйдёшь?

– Не знаю, – он едва заметно нахмурился. – Ну, я ведь не исчезну вообще. Меня всегда можно будет найти. И потом, разве настоящий мир нуждается в постоянной опеке? Достаточно не нарушать установленных правил.

– Боже мой, Гур, – Ирина покачала головой. – Если бы всё было так! Ты упрощаешь.

– Я ещё плохо умею, – в его голосе прозвучало удивившее Ирину смущение. – Вот, именно поэтому мне нужно научиться.

Она смотрела на Гурьева, отчётливо понимая, эти минуты, проведённые с ним, никогда не повторятся. Будут другие, не менее важные, может быть, даже более. Но этих – не будет больше. Нужно это запомнить, подумала Ирина. Нужно обязательно это запомнить. Ведь он ещё вырастет. А потом… О, Боже мой, что же случится потом?!


Москва. Октябрь 1927 | Наследники по прямой. Трилогия | Усадьба «Глинки». Октябрь 1927