home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва. Октябрь 1927

Ирина с ужасом думала о барьере, разделяющем её и Гура. Это было даже хуже, чем если бы он – или она – улетели на Луну или на Марс. Невозможно. Никогда. Никогда?

После очередного урока литературы, Гурьев не ушёл вместе со всеми – остался. Сидел, выложив на парту удивительно красивые руки – ухоженные, с широкими запястьями, узкими сильными ладонями и длинными пальцами, смотрел в окно, с какимто странным, отстранённым выражением лица. Она так любила на него смотреть. Всегда. Эти руки… Ирина не выдержала, оторвала от журнала глаза:

– Ты чтото хотел спросить, Яша?

– Не спросить. Предложить, – Гурьев поднялся, подошёл ближе, уселся на первую парту – прямо перед её лицом. – Давайте, я вам Москву покажу?

– Я родилась в Москве. И, кажется, неплохо знаю город, – на её щеках выступил румянец.

– Ну и что? – Гурьев пожал плечами. – Я покажу вам мою Москву. Она ведь у всех разная, так?

– Яша, я… Я не смогу. Я очень занята.

– Это неправда.

– Яша, – Ирина поднялась. – Пожалуйста, не надо.

– Я буду вас ждать ровно в шесть у входа в Манеж со стороны Кремля.

– Яша, это невозможно. Я не приду.

– Почему?

– Ты прекрасно понимаешь, почему.

– Нет.

– Потому, что ты – ученик, а я – учитель. – Хотя бы формально, подумала она.

– Мне нравятся ваши уроки, Ирина Павловна. Вы очень стараетесь, и вы – умница. Но вы совершенно не чувствуете историю вокруг себя. Вернее, боитесь чувствовать. А ведь литература без истории невозможна. И без истории, и без историй. Умение рассказывать историю – это очень, очень важно. Давайте, я вам немножко помогу.

– Это – единственная причина для встречи?

– Это не причина. Это повод. И мне представляется глупым и бессмысленным это скрывать.

– Я прекрасно понимаю, что со сверстницами тебе скучно, Яша. Но я – тоже неподходящий… объект. Потому что это школа, и…

– И всё? Или есть ещё чтото?

– Послушай, кто дал тебе право так со мной разговаривать?!

– Вы.

– Да? Неужели?! Когда же?!

– Не думаю, что нужно уточнять. Не думаю. Вот совершенно. Но вы не можете сделать первый шаг, и его делаю я. Как и положено мужчине.

– Это всё совершенно не так. Абсолютно. Я не знаю, с чего ты это взял, зачем ты всё это придумываешь, мне совершенно…

– Тшш.

Гурьев вдруг взял Ирину за руку и вывел изза учительского стола, – очень осторожно, но так, что у неё даже не возникло мысли ему воспротивиться. Притянул её к себе и закрыл Ирине рот ладонью, – она замолчала от неожиданности. Нежнонежно провёл пальцами по лицу девушки, чувствуя, как она всем телом вздрагивает от его прикосновений, и сказал шёпотом:

– А теперь я тебя поцелую.

Он обнял Ирину и раскрыл её губы своими. Она несколько раз слабо стукнула его кулачком по спине, затем рука её разжалась, и Гурьев ощутил, как её пальцы гладят его шею и волосы.

Так продолжалось почти минуту. Наконец, он отпустил Ирину и, чуть отстранившись, заглянул ей в глаза:

– Ириша.

– Наглец, – голос Ирины дрожал от слёз. – Наглый, испорченный мальчишка! Чего ты ждёшь? Иди, хвастайся! Иди!

– Не надо, – тихо попросил Гурьев. – Это не шутка, Ириша. Я говорил, что со мной безопасно. Поверь. Пожалуйста.

– Ты… О, Боже! – она и сама не заметила, как выскочило у неё это старорежимное восклицание. Но выскочило.

– Прости, – Гурьев и не думал отпускать её. Одной рукой он придерживал Ирину за талию, а другой продолжал перебирать её пальцы, от чего у Ирины по спине забегали мурашки. – Ириша. Не сердись. Я буду ждать тебя сегодня вечером. И завтра. И третьего дня. Пока ты не придёшь.

– Я… я не приду. Я не могу, это…

– Пожалуйста. Мы оба этого хотим. Не бойся, ладно? Пожалуйста, поверь мне. Ириша. Ириша, я тебя люблю, слышишь?

– Нет, нет, – жалобно прошептала Ирина. – Нет, я старше тебя на пять лет, даже на шесть, это невозможно, нет, нет…

– Да.

– Да?

– Да.

– О, Боже! – Опять это «о Боже», подумала она в смятении, почти в беспамятстве – от всего происходящего, и от его прикосновений. – Уходи. Я не могу больше, уходи, ради всего святого, я больше не выдержу, мне плохо, уходи!

Гурьев взял её лицо в ладони и стал сцеловывать с него солёную влагу, шепча всякий ласковый вздор. Ирина положила руки ему на плечи, потом обняла за шею, и тогда Гурьев снова поцеловал её в губы. И они шевельнулись, отвечая. Оторвавшись от неё и восстановив дыхание, Гурьев тихо спросил:

– А теперь? Лучше?

– Да. Да. Да. Да, мой хороший, да, Яшенька, да!

– Ты придёшь?

– Приду.

– Я буду ждать.

– Я приду. – Мне страшно даже подумать о том, что случится, если я приду, промелькнуло у Ирины в голове, но я приду. – Это… сон, да?

– Нет. Это наяву, – Гурьев улыбнулся.

– Тогда… тогда… ещё…

Звонка на следующий урок они не услышали.

* * *

Ирина пришла к порогу Манежа в половине шестого. И долго рассматривала Гурьева изза колонны, наивно полагая, что он не замечает её. Сейчас он показался ей старше, чем обычно. Какой он красивый, снова подумала Ирина, это просто ужас, невозможно, чтобы мальчик, чтобы мужчина был таким. Это же страшно, – просто смотреть на него можно бесконечно. Интересно, что он знает об этом? Глаза… Волосы… Руки… Я…

Гурьев очень старательно прикидывался, и она даже ничего не заподозрила. А он… Он не торжествовал, нет. Просто у него всё звенело внутри.

Когда она решилась, наконец, появиться, и подошла, Гурьев, улыбаясь, протянул ей букет:

– Здравствуй.

– Здравствуй. Спасибо, – Ирина взяла розы и поднесла близкоблизко к лицу, – их лепестки на мгновение отразились в её глазах. – Это же уйму денег стоит, наверное?

Гурьев, попрежнему улыбаясь, пожал плечами и промолчал. Конечно, для Ирины, с её зарплатой в пятьдесят шесть рублей на ставку трёшка была целым состоянием, и он прекрасно это понимал. Но для негото, при месячном куше в несколько тысяч?! Слава Богу, подумал Гурьев, что Ире всё это и в страшном сне не приснится. А ведь придётся ей и рассказать когданибудь. Хоть немного, но придётся.

– Куда мы сейчас?

– Смотреть Москву. Идём.

* * *

Они шагали по Спартаковской – Ирина уже привыкла к новым названиям, и на пересечении с Бакунинской Гурьев вдруг резко остановился, показал рукой на противоположную сторону улицы:

– Знаешь, как называется?

– Что?!

– Вон тот дом.

– А разве у него есть какоето название?!

– Раньше здесь была Вторая мужская гимназия. А ещё раньше он назывался «Дом с гробовой крышкой».

– Глупости какие. Суеверия дурацкие.

– Совершенно точно. Это была никакая не гробовая крышка, а солнечные часы. Народ же был уверен, что это торчит крышка гроба, в котором лежит колдун. Правда, у этого дома и в самом деле необычная судьба: именно здесь в пожаре Двенадцатого года сгорела рукопись «Слова о полку Игореве». И не только она, кстати: чуть ли не вся библиотека МусинаПушкина, а домовладелицей была внучатная племянница того самого колдуна.

– Откуда ты знаешь?!

Он, кажется, пропустил вопрос Ирины мимо ушей:

– Идём к Сухаревке, ещё чтото покажу.

– Яша…

– Идём, идём! Скоро стемнеет, будет совсем весело. О, трамвай. Успеем?

Проехав несколько остановок, они спрыгнули с подножки – вернее, спрыгнул Гурьев, а Ирина свалилась ему прямо в руки. Он поставил девушку на землю и взял за руку, как первоклашку:

– Это, между прочим, заколдованное место. Без всяких шуток.

– Ну, перестань, – Ирина нахмурилась, но, глядя в серьёзное, торжественное лицо Гура, не выдержала и прыснула.

– Вы напрасно веселитесь, барышня, – грозно произнёс Гурьев, и у Ирины даже слегка засосало под ложечкой. – Вон там, наверху, – он указал подбородком на Сухаревку, чей шпиль возвышался прямо над ними, – располагалась обсерватория моего тёзки Якова Брюса.[99] И фокусы, которые он там выделывал, до сих пор аукаются. Тут по вечерам небезопасно, то и дело какаянибудь чертовщина случается.

– Кто такой этот Брюс?

– О! – Гурьев назидательно поднял вверх указательный палец. Ирина снова рассмеялась. – Стыдно, барышня. Величайший учёный колдун петровской эпохи Яков Вилимович Брюс, поэт, полководец, дипломат, алхимик, астролог и прочая, и прочая, – что же, вам, выходит, неизвестен? Ага. Так вот, барышня, имейте ввиду: в выходные мы отправимся с вами в Глинки, в имение графа, и я покажу вам тот самый пруд, на котором Яков Вилимович, заморозив воду в середине июня, устроил каток для гостей. А ещё я покажу вам розовый куст, который никогда не цветёт – не потому, что климат ему не нравится, а потому, что это никакой не куст, а заколдованный юноша, имевший несчастье приударить за дочкой графачародея. Готовьтесь.

– Боже ты мой, да откуда же ты всего этого набрался?!

– Слушал и смотрел. Это познавательно. Брюс, между прочим, был какимто образом связан с Мальтийским орденом. Впрочем, это не удивительно: он ведь шотландец.

– А при чём тут шотландцы?!

– Понятно, – вздохнул Гурьев. – Начинать ликвидацию исторической безграмотности следует со времён царя Гороха. Но это позже. А знаете ли вы, барышня, какой девиз красовался на гербе Брюса? Вижу, вижу, что не знаете. Fuimus. Полатыни – «Мы были». Как ты думаешь – что бы это могло значить?

– Что?! Кто – мы?! Почему – были?!

– Вот это нам и предстоит разгадать. Как и другую, куда более важную загадку: какое отношение имеет Брюс к моей семье. Я давно собирался в бывшее имение съездить, теперь и повод нашёлся. Кстати говоря, это единственная усадьба в округе, которую не разграбили в гражданскую. Говорят, Брюс туда регулярно наведывается.

– Надеюсь, это чепуха.

– А я надеюсь, что вовсе даже наоборот. Занятно будет поболтать со стариком и узнать, как он сумел научиться сохранять своё тонкое тело, то бишь, как это называют дилетанты, «душу». Что скажешь?

– Ты серьёзно?!

– Вполне, – Гурьев заговорщически усмехнулся. – Это всё глупости, что Брюс знался с чертями. Насколько я понимаю, он их гонял, то есть был экзорцистом, а не чернокнижником, что для стародавней публики не составляло ровным счётом никакой разницы.

– Но тебято почему вся эта мистика интересует?!

– Потому что в этом чтото есть, – неожиданно задумчиво произнёс Гурьев. И снова взял Ирину за руку: – Вперёд?

Ирина, в отчаянии замотав головой, взмолилась:

– Всё, я больше не могу… У меня сейчас расплавятся мозги и отвалятся ноги! Ты совсем не устал?!

– Нет, в общем. Но раз ты устала – давай присядем, – и Гурьев увлёк Ирину в сторону, туда, где под деревьями расположились несколько скамеек. Усевшись, Ирина в откинулась на спинку:

– Ужасно устала. Правда. Не сердись… Оставь чтонибудь на следующий раз, ладно?

– Ну, что ты. Я ещё ничего не рассказал.

– Да?! Ну, знаешь! Помоему, ты вполне в состоянии преподавать историю. В университете.

– Я подумаю об этом, – серьёзно кивнул Гурьев, пряча улыбку. – Немного опасно преподавать историю. Она ведь ничему не учит. Литература – куда изящнее. Не так ли?

– Ужас, – Ирина вздохнула. – Тебе, должно быть, очень скучно в школе, нет?

– Нет. Мне любопытно. Я, в общемто, неплохо отношусь к людям. К ребятам, к учителям. Ну, в общем. Есть, конечно, отдельные персонажи, которые мне не слишком приятны. Но это эпизоды. И потом, в школе есть ты.

– Яшенька…

– Тебе трудно называть меня, как я прошу?

– Нет. Но… Тебе не нравится твоё имя?

– Просто все, кто мне дороги, зовут меня – Гур. И мне это нравится.

– Ладно. Хорошо. И я буду. А кто научил тебя… так целоваться?

– Как?

– Вот… так.

– Долгая история.

– Ну и ладно. Не говори, если не хочешь, – Ирина вздохнула. Ей очень хотелось его спросить, но, конечно же, не решилась.

Зато он сделал это сам:

– Были, Ириша. В ответ на твой невысказанный вопрос.

Это было сказано так… Без бахвальства, понятного и извинительного в его возрасте. Во всяком случае, Ирина была готова извинить ему это. И не только это. Но – так?! Она онемела.

– И? – ревниво спросила, стараясь, чтобы прозвучало кокетливо. Она догадывалась уже, пусть и не очень твёрдо, что Гурьев понимает гораздо больше, чем следует понимать мальчику… юноше шестнадцати лет. Гораздо, гораздо больше. Просто не собиралась так уж легко сдаваться. – Много?

– Нет. Дело не в количестве и не в разах, Ириша, – и, увидев, как она заливается краской, обнял её за плечи: – А ты?

– Что – я? – изумилась Ирина, не делая, впрочем, никакой попытки высвободиться.

– Ты – была?

– Я?! Где?

– Не где, а с кем.

– Я? Ты хочешь… Ты имеешь ввиду… С мужчиной?!

– Нет, – Гурьев смотрел на неё без тени улыбки. – С женщиной.

Ирина глядела на него, слыша, как пульс гулко стучит у неё в висках. А Гурьев засмеялся – тихо, ласково, совсемсовсем не обидно. И вдруг привлёк её к себе:

– Ты сама девчонка ещё, – с какойто странной, невероятной нежностью проговорил Гурьев. Ну, не может, не может мальчик так чувствовать, ужаснулась Ирина. Так не бывает просто! – Да тебе самой ещё впору за партой сидеть.

Ирина положила голову ему на плечо:

– Да. Это точно. Я полная идиотка. Надо же придумать такое – с собственным учеником! Я совершенно рехнулась, слышишь, Гур, это же…

Он не дал Ирине закончить тираду, закрыв ей рот поцелуем. И снова – её пальцы в его волосах, её лёгкое, прерывающееся дыхание, от звука которого сладко сжимается сердце.

– Ты представляешь, что будет, когда в школе про нас узнают?

– Ничего.

– Но они же узнают.

– Пускай.

– Они всегда всё узнают. Я не могу не смотреть на тебя. Мне очень нравится смотреть на тебя, очень!

– Я тебя люблю.

– Не надо, – шёпотом, краснея опять, проговорила Ирина.

– Не надо – что?

– Не надо… Так часто. А то я… привыкну.

– Привыкай, – Гурьев наклонился к ней и легко дотронулся губами до её губ. – Привыкай, потому что так правильно.

– Когда я тебе надоем, скажи мне сразу. Ладно? Пожалуйста. Я просто не переношу, когда врут и изворачиваются.

– Не говори, пожалуйста, глупостей, – его рука легла Ирине на затылок, и она почувствовала, как ноги делаются ватными и горячими.

– Это не глупости. Я просто хочу… Я хочу, чтобы не было никаких недомолвок, никакого притворства, я боюсь этого больше всего, понимаешь?

– Да. И, тем не менее, это глупости.

– Глупости?

– Конечно.

– Значит, я глупая.

Господи, Господи, подумала Ирина. Господи Боже мой, Гур, если бы ты знал, как здорово быть глупой, – с тобой. Только с тобой, понимаешь? Слушать тебя и понимать, какая я дура невозможная, и от счастья становиться еще глупее…

– Ты и вправду у меня дурочка, Иришка, – Гурьев погладил девушку по волосам и улыбнулся.

– У тебя?!

– У меня.

– Действительно, – Ирина вздохнула и опустила голову. – Действительно. Я совершенная дурочка, но мне ни капельки не стыдно. Это оттого, что я…

– Что ты – у меня. И это здорово.

– Ты думаешь?

– Уверен. Вот совершенно.

Какой ужас, подумала Ирина без всякого страха. Какой ужас. Как могло со мной такое произойти? А с ним? Неужели это всё не сон?!

Раскатистый перезвон трамваев сделался реже. Словно истончился, подобно апрельскому утреннему ледку на поверхности луж. Ирина поднялась со скамейки, поправила юбку:

– Проводи меня до остановки, поздно… У меня завтра первый урок.

– Почему только до остановки?

– Так… Тебе же ещё домой ехать.

– Рассказывай.

– Что?

– Ира, – Гурьев покачал головой. – Рассказывай. Я весь – внимание.

– Гур!

– Я уже шестнадцать лет Гур. Давайдавай, говори, зайчишка.

– Я не зайчишка. Я же не за себя… Ох!

– Ну, продолжай, продолжай. Зайчишка.

– Ладно, – у Ирины вырвался долгий вздох. – У нас сосед есть такой, Колька Силков. Настоящий бандит. Всё время с финкой ходит. Его даже участковый милиционер побаивается!

– Айяйяй, – Гурьев прищёлкнул пальцами в воздухе – так неожиданно громко, что Ирина непроизвольно вздрогнула. – С финкой, да? Какой кошмар. Просто с ума сойти.

– Не паясничай. Он действительно бандит. У него шайка целая…

– Час от часу не легче, – Гурьев всплеснул руками. – Ещё и шайка. И что?

– Он… поклялся, что никого ко мне не подпустит. И не подпускает! Как будто я его собственность!

– Кошмар, кошмааар, – Гурьев широко раскрыл глаза и прижал тыльную сторону ладони ко рту. Вобрал голову в плечи и, затравленно озираясь, шмыгнул носом. Потом заглянул под скамейку. – Странно. Нет никого, а я уж подумал, – Он выпрямился и с весёлым удивлением посмотрел на девушку. – Иришка, ты, наверное, и в самом деле утомилась. Колька, шайка, лейка, клятвы на крови, марьинорощинские страсти. Поехали домой. Действительно поздно.

– Это гораздо серьёзнее, чем ты думаешь!

– Ну, будет, будет. Идём.

– Ты хочешь, чтобы мы поругались?

– О? – изумился Гурьев.

Ирина снова обмерла – это было произнесено так! Такое взрослое, совершенно настоящее взрослое – мужское – изумление. Не наигранное, такое не сыграешь, Ирина почувствовала это спинным мозгом, печёнкой, – но демонстративное. Специально для маленькой девочки. Расставляющее всё по местам. Окончательно. Раз и навсегда. Ей стало жутко. И хорошо.

– Ира. – Гурьев устало опустил веки. Может, он и хотел рыкнуть, как следует, но, видно, передумал. Или только сделал вид, что хотел? В следующий миг его голос зазвучал тихо, увещевающеласково: – Ира, ну, это же несусветная глупость. Ты даже не представляешь себе, какая это дичь. Ты всерьёз полагаешь, будто я отпущу тебя одну в первом часу ночи только изза того, что какойто психсосед с ножом караулит твою дверь? А если он тебя приревнует к телеграфному столбу?! Ты ведь понимаешь, что это чушь собачья, не так ли?

– Не ругайся. Я боюсь за тебя.

– Всё, Ириша. Всё. И вообще, мы поедем не на трамвае, а на извозчике. Вот и он, кстати.

Гурьев поднял руку, тормозя экипаж. Когда пролётка остановилась, он сделал приглашающий жест:

– Прошу!

– Ненормальный! Во двор я тебя всё равно не пущу!

– Там видно будет, – Гурьев назвал адрес.

Дорогой Ирина молчала, украдкой поглядывая на него. Возле дома они сошли, и Гурьев отпустил извозчика. Девушка упёрлась ладонью Гурьеву в грудь и легонько оттолкнула его от себя:

– Дальше я сама.

– Да, как же, – он подхватил Ирину на руки, словно она не весила ничего.

– Сейчас же прекрати, слышишь?! Немедленно! Отпусти меня! Яша! Гурьев! Гур! Отпусти сейчас же! Я кому сказала?! Ну Гур, ну пожалуйста же!

– Спокойно. Вопрос на контроле.

Во дворе он осторожно поставил Ирину на землю:

– Ну, что? – Гурьев улыбнулся. – Дурочка моя, я тебя люблю. Иди домой. Завтра я возьму билеты, сходим в Большой, на балет. А в воскресенье поедем в Архангельское. Или в Кусково, как захочешь. Сейчас я тебя ещё один долгий разочек поцелую и отпущу. Идёт?

– Нет. Здесь не надо.

– Опять?!

– Да. Смотри!

Ему не нужно было смотреть – он и так видел. Состроив обречённую мину на лице, Гурьев громко и печально вздохнул. Шевеление в беседке посередине он определил, едва они с Ириной вышли аркой во двор. Просто не хотел пугать Ирину, понадеявшись, что у кодлы достанет мозгов не лезть к нему под окнами соседей и при девушке. Но, похоже, эти рыла чувствовали себя здесь хозяевами. Теперь они покинули свою беседкуберлогу, где только что бренчали на расстроенной гитаре и гнусавили какието нескладушки с претензией на звание городских романсов. Гурьев вздохнул, воздел очи горе и одним движением переставил девушку себе за спину. Кодла приблизилась:

– Нагулялисси? – один из парней увесисто сплюнул и смерил Гурьева взглядом, исполненным приблатнённой неги и лени. – Ирка, хиляй домой. Ща с этим разговор бует!

Гурьев стеклянно улыбнулся:

– Вопервых, исполать[100] вам, добры молодцы. А вовторых, не Ирка, а Ирина Павловна. Как можно чаще и с поклоном.

– Ты хто такой?! – вскинувшись, оскалился парень и загнул пальцы веером. – Ты грамотный, да, фраер?! А вот это ты видал?!. – перед носом Гурьева мелькнул блестящий клинок длиной в полторы ладони.

Гурьев внимательно проследил за угрожающим движением:

– Правило номер один, – улыбка застыла у него на лице, словно на боевой маске самурайского доспеха. – Обнаживший клинок ради бахвальства заслуживает не поединка, а смерти.

– Чёо?!.

Больше парень ничего не успел ни сказать, ни сделать. Удар – или бросок – впечатал его в землю с такой силой, что изпод тела со всех сторон выстрелили пыльные струйки. Ирина вскрикнула. Это не было похоже на драку. Это было вообще ни на что не похоже. Ей показалось, что Гурьев не шевельнул ни рукой, ни ногой – только чуть качнулся вперёд. На самом деле ни её органы чувств, ни забитые алкогольноникотиновой отравой рецепторы «пацанов» просто не в состоянии были зафиксировать движения Гурьева. Пока любой из них замахивался бы для удара, Гурьев мог его убить раза тричетыре. Разными способами. Если бы захотел.

Шпана явно растерялась, не представляя, что делать дальше. Командир повержен, а враг…

Гурьев задумчиво – так показалось Ирине – шевельнул носком своего ботинка голову лежащего на асфальте Силкова. Голова страшно, безвольно мотнулась, словно принадлежала не живому человеку, а трупу. А Гурьев поставил подошву ему на лицо, будто готовясь расплющить его, и обвёл шпану взглядом, от которого они пригнулись, как трава, укладываемая наземь шквальным предгрозовым ветром. И голосом, от которого у Ирины всё окаменело внутри, произнёс только одно слово:

– Брысь.

И они брызнули. Не побежали, не бросились прочь – именно брызнули, как… как настоящие брызги. Гурьев вернулся к Ирине, взял её за локти и осторожно встряхнул:

– Сильно испугалась, да? Ну, всё уже, всё. Идём домой.

Ирина всхлипнула и вдруг сухо, истерически хохотнула. Потом ещё, и ещё. Такая реакция ему не понравилась, насторожила. Если бы она заплакала – другое дело.

– Вот так, да? – она снова хохотнула, как взвизгнула. – Вот так вот… Раз – и всё… Бабах!

Он подхватил Ирину на руки и быстро понёс к дверям подъезда. И там, у самой двери, поставив девушку на землю, целовал до тех пор, пока она не обмякла, пока не дрогнули её губы, не ожил язык, отвечая на прикосновение его языка. Пока у него самого едва не загудело в ушах.

– Всё хорошо, Ириша. Слышишь?

– Слышу. Это хорошо, да?!

– Больше не сунутся. Ни к тебе, ни к кому другому. Всё. Поняла?

– Гур…

– Домой, Ириша. Спать. И завтра в шесть у Манежа. Это будет наше место, договорились?

– Да.

– Я тебя люблю. До завтра.

– Гур.

– Что?

– Обними меня. Сейчас же!

Гур вернулся домой в начале третьего, – мама не спала. Читала в постели при свете маленького ночника у себя за сёдзи.[101] Он снял куртку, и мама вышла к нему, в простом домашнем кимоно и с тщательно убранными, как всегда, волосами:

– Привет, детёныш. Ты голоден?

– Нет, – он качнул отрицательно головой и улыбнулся. – Ты чего не спишь? Тебе же на работу завтра.

Она пожала плечами – дескать, что за глупый вопрос.

– Присядь, – мама указала подбородком в направлении стола. – Может, чаю выпьешь? Я заварю быстро, как ты любишь.

– Если ты со мной посидишь, – Гур посмотрел на маму, вздохнул и опять улыбнулся.

Она зажгла тихонько загудевший примус, – примус гудел всегда тихонько, потому что Гурьев сразу после покупки приложил к нему руки, – поставила чайник, вернулась, опустилась на стул и посмотрела на Гура:

– У тебя появилась девушка.

– Да.

– И это серьёзно.

– В общем, да. Похоже на то.

Мама улыбнулась, вытянула левую руку и, пошевелив пальцами, полюбовалась кольцом. Тем самым, папиным. Которое всегда переходило, с незапамятных времён, в соответствии с семейной традицией, от свекрови к невестке. Потрясающей красоты кольцо, – двухцветный, беложёлтый золотой ободок, платиновая корона, зубцы которой представляли собой лопасти мальтийского креста с поднятыми вверх раздвоенными концами. «Купол» короны венчал изумруд, большой, глубокий, удивительно чистой воды, огранённый таким образом, что в игре света на его плоскостях проступали очертания проникающих друг в друга треугольных пирамид. И вокруг изумруда – бриллианты, образующие сложный, многоступенчатый узор, напоминающий цветок розы. Мама носила его открыто только дома. Всё остальное время оно висело на длинной, очень прочной стальной цепочке у неё на груди. Все эти годы.

Гурьев понял её жест и успокаивающе взял маму за локоть:

– Нетнет. Это не по правилам.

– Кто знает, кто знает, – мама покачала головой. – Расскажешь о ней чтонибудь?

– Конечно, – он расслабился, окончательно почувствовав себя дома, провёл рукой по гладко зачёсанным назад волосам – чуть более длинным, чем следовало бы. Наверное. – Конечно, мама Ока. Её зовут Ирина.

– Негусто, – вздохнула мама. – Кто она?

– Моя учительница литературы.

Мамины глаза расширились от удивления – правда, меньше, чем он ожидал. Она покачала головой:

– Детёныш, ты спятил.

– В некотором смысле – да, безусловно. Это возраст такой, мама. Ничего не поделаешь.

Как скарлатина, – надо переболеть, подумал он.

– Ах, Гур, – мама накрыла его руку своей. – Какой ты всётаки большущий вырос! У неё ведь могут быть неприятности, разве ты не понимаешь?

– Не будет, – Гур наклонил голову к левому плечу. – В педколлективе их просто некому сейчас организовывать, а всё остальное – или все остальные – не стоят хлопот.

– Так от кого же ты намерен её защищать, в таком случае? – мама улыбнулась понимающе.

– О, за этим дело не станет.

– Защитник, – мама вздохнула, поднялась и направилась колдовать над заварочным чайником. – Нисиро знает?

– Завтра. Сегодня, прошу прощения. Чуть позже. Где он?

– Ты мог бы привыкнуть за столько лет. Придёт, когда закончит со своими делами.

– Ну да, – Гурьев кивнул.

– Надеюсь, она не замужем?

– Нет, – Гур сдержал готовый вырваться смех. – Любовь втроём – это не мой стиль.

Мама обернулась, и голос её прозвучал сердито:

– Детёныш, а вот это – гафф.[102]

– Прости, Орикочан.

– Прощаю. Стиль – это труд, детёныш. Ты ещё слишком юн, чтобы говорить о стиле. Чтото есть уже, конечно, – она несколько критически окинула взглядом сына, очень похоже на него склоняя голову к левому плечу. – Но до настоящего стиля ещё довольно далеко и долго. Впрочем, все шансы на твоей стороне, – мама поставила перед ним пиалу с зелёным чаем. – Пей и ложись спать.

– Я ещё почитаю часок. Наверстаю. Пропустил много. Да и улечься всё должно.

– Хорошо, детёныш. Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мамулечка.


Москва. Сентябрь 1927 | Наследники по прямой. Трилогия | Москва. Октябрь 1927