home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сталиноморск. Декабрь 1940

Звонок из крепости раздался поздно вечером. Герасимов, откашлявшись, произнёс в трубку:

– Добрый вечер, Яков Кириллович. Открыли главную плиту. Всё готово, можем приступать.

– Нет, – вздохнул Гурьев. – Столько ждали – ещё подождём. Всё равно до утра невозможно ничего делать.

– Почему?!

– Помните, что я вам рассказывал, Михаил Михайлович? – мягко напомнил Гурьев. – Оптический замок.

– Ах, да, – смущённо пробормотал Герасимов. – Конечно. Извините.

– Я сейчас сделаю пару звонков, утром, по команде, и начнём – помолясь, как говорится. Я понимаю, вам не терпится, Михаил Михайлович. Только вы учтите – там может просто не оказаться ничего. Ничего вообще. Пустышка.

– Я чувствую, там чтото есть, Яков Кириллович. Чтото важное.

– Это хорошо, – кивнул Гурьев. – Интуиции я тоже, в общем, доверяю. Но мы подождём до утра. Если надо – то до третьего дня. До свидания, товарищ Герасимов.

Распрощавшись с археологом, Гурьев набрал номер Городецкого:

– Исполать, секретарь. Жду тебя завтра утром на объекте.

– Что там?!

– Без тебя открывать не будем.

– А если там нет ничего?

– А это мне уже совершенно неинтересно, Варяг. Я нашёл клад, и я должен тебе его показать. Так что ты прилетай, будь так добр. Утром сюда – вечером – назад. Москва денёк без тебя выстоит.

– Ладно, – по тону Городецкого Гурьев уловил, что тот хочет сказать чтото ещё. – Добро.

– Говори, дружище, – мягко подбодрил его Гурьев. – Говори, я же слышу. Говори.

– Я не один прилечу.

– Ты никогда один не летаешь. Это просто глупо – летать одному. Ты не птица.

– Гур. Я с Надеждой прилечу. С Надей.

Вот это да, подумал Гурьев. Вот это да. А я как же?!

– Конечно, Варяг. Какие разговоры. Давно?

– Месяц почти. Ну, ты знаешь, как это бывает.

– Знаю, – Гурьев ощущал такую радость за друга, что не удержался от вопроса: – Ты как чувствуешь себя, Сан Саныч?

– Я себя чувствую, Гур, – незнакомым какимто голосом сказал Городецкий. – Я себя чувствую, Гур, ты не поверишь. Может быть, впервые за все эти годы. Чувствую, что я – это я. Человек.

– Опять я угадал.

– Улыбаешься, знаю, – вздохнул Городецкий. – Скалишься во всю рожу, довольный, как…

– Жду, Варяг. Жду. Я хочу на неё посмотреть. Правильно ли я угадал.

– Правильнее уже не бывает, Гур. Не бывает правильнее – вот так я тебе скажу. Для меня – не бывает.

Вера, подумал Гурьев. Надежда. А где же моя любовь?

* * *

Да, подумал Гурьев, глядя на Городецкого, помогающего Надежде спускаться по трапу, я угадал. Это очень, очень хорошо. Вот только – что мне сказать ей?!

– Здравствуйте, Гур, – серьёзно проговорила Надя. Её пожатие оказалось неожиданно сильным, энергичным и тёплым. – Я так много слышала о Вас, мне Саша столько всего рассказал… Я знаю – вы сделали, что могли. Вы же не могли её полюбить, правда? Вы не можете полюбить всех. Поэтому – не говорите ничего, хорошо? Наверное, это просто – судьба. Да и вообще – если б не вы…

– Да ну их, слова эти, Надя, – вздохнул Гурьев. – Вы правы – ну их, совсем. Не надо ничего говорить. Хорошо, что вы прилетели. Просто хорошо. – Он указал подбородком на Веру и Дашу: – Это та самая девушка и её очень близкая подруга, Вера, жена её отца. Слово «мачеха» не люблю, да и не годится оно – вот совершенно. Сёстры они, подруги – а не мачеха с падчерицей. Они вам всё расскажут, покажут, Надя. Идите. Надеюсь, вы с ними подружитесь. И простите за всё.

Надя умоляюще оглянулась на Городецкого, тот кивнул: иди, всё хорошо. И сам шагнул к Гурьеву:

– Ну, здоров, князь ГурьевТаврический, губернатор крымский… Показывай, показывай хозяйство своё.

– Такое же моё, как твоё, – усмехнулся Гурьев. – Идём.

Он быстро перезнакомил Городецкого с людьми и вручил Герасимову, только что не приплясывающему от нетерпения, кольцо:

– Открывайте, Михаил Михайлович.

– А Вы?! – опешил Герасимов. – Яков Кириллович… Как же так?!

– А мы с товарищем Городецким почаёвничаем пока, – усмехнулся Гурьев. – Не надо там лишнего гавканья, Михаил Михайлович, это же наука – пусть всё будет спокойно, научно, без этой беготни и подпрыгивания в присутствии большого московского начальства, которое только глаза пучит да щёки надувает – толку с него никакого обычно, беспокойство одно. А как достанете – если что интересное – позовёте и нас. Давайте. Удачи.

– Артист ты, Гур, – завистливо сказал Городецкий, когда археологи удалились. – Артист, артист – гений. Не просто бронепоезд – двухколейное бронечудище. Видел такой проект?

– Видел.

– И что скажешь?

– Ничего, Варяг. Никакое чудооружие ничего не сделает, если дать его в руки неумехам и трусам. На самом деле, всё решает взаимодействие родов войск и подразделений в бою, слаженность, слётанность и всё такое, а не тонны железа или лошадиные силы моторов. Надо дух воспитывать, а бронепоезд… Ну его, Варяг, совсем. Мне сейчас не до проектов с бронепоездами. И тебе до них дела не станет. Пойдём, клад тебе покажу.

– Что же ты там такое выкопал, – удивлённо приподнял брови Городецкий, шагая вслед за Гурьевым.

Они вошли в штабной вагончик.

– Ладно, неплохо, – кивнул, осмотревшись, Городецкий. Лицо его мгновенно сделалось жёстким, рабочим. – Ориентируй.

Гурьев открыл сейф, достал оттуда серый конверт и, вынув из него три снимка, положил их на столик изображениями вниз. На тыльной стороне каждого снимка были надписи от руки – «дочка», «мама», «бабушка и дедушка». Городецкий несколько секунд рассматривал нехитрый пасьянс. Гурьев показал пальцем на «дочку» и кивнул. Нахмурившись, Городецкий протянул руку, перевернул фото, поднёс к глазам. И долго, бесконечно долго рассматривал.

– Красавица, – он кивнул и взял следующий снимок. – Беру прикуп.

Некоторое Городецкий время цепко разглядывал оба фото:

– Ты смотри. Бывает же. Какое сходство.

– Всё? – с интересом спросил Гурьев.

– Нет, – буркнул Городецкий. – Не всё. Гдето я её видел. Где?

– Стареешь, секретарь, – вздохнул Гурьев, кивая на третий снимок.

Городецкий, коротко глянув исподлобья на Гурьева, поднял последнюю фотографию – и резко откинулся на спинку стула. Гурьев увидел, как натянулась у Варяга кожа на скулах. Городецкий сложил все три снимка в одной руке веером, словно карточную колоду, и смотрел на них минуты, наверное, две. Гурьев молчал. Даже глаза прикрыл.

Городецкий медленно, словно нехотя, сложил фотографии в конверт. И, зябко поведя плечами, проговорил:

– Вон зачем ты сюда рвался.

– Да если б я знал, зачем я сюда рвался.

– Но чтото же ты чуял.

– Не это. Не это, Варяг. Я до сих пор поверить не могу.

– Это точно?

– Это точно. Всё сходится – чуть ли не с точностью до часов и минут.

– А ято думаю: за каким лядом тебе ермаковские показания вдруг понадобились. Пришлось тряхануть его как следует, чтобы правду сказал, наконец, мразь. Вот оно что. И дальше?

– Надо сказать ей.

– Спятил ты, что ли?! Советский ребёнок, комсомо…

– Не городи чушь, Варяг. Ничего в ней этого нет. Я её три с половиной месяца наблюдаю – каждый день. Это царская кровь.

– Дальше?! Что мы дальше с ней будем делать?!

– Это неверная постановка вопроса, Варяг. Верная будет такая: что она с нами захочет делать? Что захочет – то и сделает. Может и послать на все четыре стороны. А может – и нет. Вот если нет – тогда будем думать дальше. Царская кровь – это суд, Варяг. Суд окончательный, суд – на земле – последний. Как присудит, так и будет.

– Есть у тебя план – на случай «не пошлёт»?!

– Есть.

– Ага. Интересно. Ты Колчакову жену на этот предмет дёрнул?

– Да. Она её сходу признала. В общем, Варяг, готовься – сегодня вечером. Устроим маленькую пьянку по случаю окончания раскопок – и скажем. Войдём по самые ноздри.

– А Надя?

– Что – Надя?

– Наде – сказать?

– Ну, это ты, Варяг, сам решай. Надя – твоя жена, не моя. Но своей – я бы сказал.

– Ясно. Ну, тогда – посемейному.

– Хорошая мысль.

В дверь постучали – осторожно, но нетерпеливо. Гурьев чуть повернулся:

– Войдите.

– Товарищи, – Герасимов не скрывал торжества. – Попрошу вас на место раскопок. Ознакомиться… с артефактами.

– Давайте посмотрим, – легко согласился Гурьев, поднимаясь. – Раз уж нашли чтото – взглянем, взглянем. Прошу, Алексан Саныч, прошу.

Герасимов сиял:

– Яков Кириллович, значение этой находки переоценить просто нельзя. Конечно, утверждать чтолибо безоговорочно пока рано, но у древней легенды о гибели князя Святослава Игоревича от рук печенегов, князя Кури, вполне возможно – именно благодаря этим находкам – появятся веские археологические обоснования. Во всяком случае…

– Кольцо, Михаил Михайлович, – Гурьев протянул Герасимову сложенную лодочкой ладонь.

Герасимов запнулся на полуслове и, вынув футляр с кольцом из кармана, со вздохом вернул Гурьеву:

– Всётаки – тоже в известном смысле артефакт, Яков Кириллович.

– Вот копию к делу и приобщите, – спокойно резюмировал Гурьев. – А колечкото – моё, Михаил Михайлович. Семейная, можно сказать, реликвия. Сознавайтесь, голубчик. Зажилить хотели колечкото? Айяйяй, Михаил Михайлович, нехорошо.

Глядя на бутафорящего Гурьева, Городецкий покачал неодобрительно головой:

– И что? Столько лет…

– Да ладно вам, Алексан Саныч, – посмотрел на него Гурьев. – Ещё одна вложенная легенда. Умели предки тайны хранить, ничего не скажешь. Не то, что мы, нынешние: сейфы железные, грифовка – детский лепет, да и только.

– Ну, вы объёмы документации не сравнивайте, – мгновенно отреагировал Городецкий. – Так что ж там такое, Михаил Михайлович? Битва Святослава с печенегами, картина маслом?

– Вы напрасно так шутите, товарищи, – немного даже обиделся археолог, но всё равно – улыбнулся. – Сейчас сами увидите.

– Ну, сами над собой не пошутим – другой никто и не осмелится, – резонно заметил Городецкий. – Серьёзность тоже хороша, однако же – без чрезмерности.

Перед спуском в раскоп какаято юная археологиня не выдержала:

– Оделись бы вы потеплее, Яков Кириллович, холодно же!

– Ничего, Оленька, ничего, – усмехнулся Гурьев. Больше, чем я сам себя заморозил, уже никому не удастся, подумал он. – Я справлюсь, спасибо.

Увидев, наконец, находки, Городецкий разочарованно пожал плечами:

– И всё?! Стоило ли изза этого…

– Безусловно стоило, – тихо и уверенно произнёс Герасимов. – Стоило, товарищи. Стоило, и ещё как. Одно красное знамя с золотым соколом чего стоит. И сохранность, и всё остальное – стоило.

– Так что – это действительно череп? – Городецкий осторожно, надев нитяные перчатки, взял чашу в руки. – Топорная какая работа, – и усмехнулся собственному мрачному каламбуру.

Гурьев, надев такие же, взял меч. Меч ничем особенным не выделялся, разве что на крестовине и в навершии рукояти тускло отсвечивали в электрическом освещении пыльные, шлифованные – не огранённые – камни. Харалужный меч, франкского, каролингского типа: широкий клинок с долом, сантиметров восьмидесяти длиной. Меч сохранился практически идеально: ржавчины почти не было, несколько пятен – и всё. Клинок запущен, конечно, за столькото лет, подумал Гурьев, но это – службишка, не служба.

– Меч я заберу, – спокойно сказал он.

– Как заберёте?! – перепугался Герасимов. – Куда же?!?

– Его нужно очистить, как следует, не вам же, археологам, доверять такие вещи, – улыбнулся Гурьев. – Это дело для оружейника, хотя бы такой скромной квалификации, как ваш покорный слуга. Мечи, знаете ли, разными интересными знаками украшали, целые послания на них записывали. Если это меч воина княжеской крови – тем более. А вы на него бирочку повесите и в витрину заткнёте. С оружием так обращаться противопоказано. Всё засняли?

– Конечно, – Герасимов вздохнул. – Даже не верится. А сколько тут слоёв, Яков Кириллович, просто хоть институт археологии прямо на месте открывай… Мы даже сотой части возможных находок не вскрыли.

– Иерархия приоритетов, голубчик Михаил Михайлович, – Гурьев наклонил голову к левому плечу. – Ну, раз это всё, давайте выбираться на поверхность. Это ведь всё?

– Увы, – развёл руками Герасимов. – Ничего более интересного нет.

– И никаких письменных документов? Вообще ничего?

– А какие документы вы хотели увидеть, Алексан Саныч? – вкрадчиво осведомился Гурьев. – Постановление центрального комитета ордена госпитальеров имени Иоанна Иерусалимского о назначении гражданина Вирсавкера Соломона Давидовича на должность генерального мельхиседека? Или пробирочку с анализом крови товарища Назаретского Иисуса Иосифовича и справочку из Вифлеемской районной поликлиники?

– Ох, Яков Кириллович… – покачал головой Герасимов.

– А вы мельтешите, мельтешите, Яков Кириллович, – злорадно констатировал Городецкий. – Нервничаете. Но это я понимаю – я и сам нервничаю. А восстановление по черепу сделаете? – вдруг спросил Герасимова Городецкий, быстро обменявшись с Гурьевым взглядами. – Вы же специалист по этому вопросу. А, Михаил Михайлович?

– Тогда придётся артефакт демонтировать, – нахмурился Герасимов. – Это…

– Ничего, демонтируйте, – надавил голосом Городецкий. – Демонтируйте, а там будет видно. Портрет первого, если уж с исторической точки зрения подходить, великорусского государя для нас на текущий момент важнее золотых побрякушек.

Зная истинное отношение Городецкого к «золотым побрякушкам», Гурьев бросил на друга недоумённый мимолётный взгляд, но вслух, естественно, ничего не сказал. Нечто, похожее на тень какойто смутной догадки, мелькнуло перед ним – как будто мазнуло крылом по лицу.

– И вообще, – продолжил сердито Городецкий, – что это за мода ещё – чашки из черепов русских князей выделывать?! Что скажете, Яков Кириллович?

– Не наш метод, – без тени улыбки подтвердил Гурьев, – не наш. И вообще – плохой прецедент. Плохой.

– Да вы что, товарищи, – жалобно посмотрел Герасимов сначала на одного, потом на другого. – Это же исторический факт. Что же теперь, историю переписывать?!

– Историю пишем мы, Михаил Михайлович. Как пожелаем, так и запишем, – с нехорошей усмешкой сказал Городецкий, протыкая Герасимова льдистоострой, слюдяной зеленью взгляда. – Примите к сведению.

– Ну, хватит людей пугать, – с неудовольствием подвёл итог дискуссии Гурьев. – Вы, Михаил Михайлович, оформляйте находки, и, кроме меча, можете всё увозить. С мечом я стану по оружейным правилам заниматься.

Что ж, подумал он, больше ждать и в самом деле невозможно. Пора.

– Видимо, не получится у нас с Надюшей сегодня домой вылететь, – покачал головой Городецкий, когда они оказались на поверхности. Археологи обступили Герасимова, горячо обсуждая чтото.

– Нет, – решительно сказал Гурьев, взглянув на чистое небо. – Сегодня – точно не выйдет. Надо сказать, Варяг.

– Псих. Псих – и не лечишься. Добро. Проводи к «Касатке», отзвонюсь, вызову охрану. Надо подумать, как это всё документально оформить, да ещё и твою «находочку». Сталину сам будешь докладывать? Я не решусь, честное слово. Ах, угораздило же тебя, Гур…

– Всех нас угораздило, Варяг. Всех. Такое время. Ничего не попишешь.

* * *

За столом собрались, действительно, почти посемейному – Чердынцев с Верой, Надя с Варягом, Гурьев и девушка. Чердынцев заметно нервничал, а Вера, не ведая ещё причины, отчаянно за него переживала, гадая, с чем связано это – с работой, с визитом ли высокого гостя, секретаря Центрального Комитета, кандидата в Политбюро. Кто бы ей такое ещё полгода назад рассказал – не ушёл бы целым, это уж точно. Визит, конечно, ничуть не походил на прибытие московского начальства, но – кто его знает? Однако, присутствие невозмутимого, как всегда, Гурьева её, как ничто другое, успокаивало. Раз они друзья – это же видно, значит – всё будет хорошо. Ну, както – будет.

– Начинай, Михаил Аверьянович, – сказал Гурьев.

– Бронепоезд, – вздохнул Чердынцев.

– Пятьдесят граммов, – разрешил Гурьев.

– Не надо, – покачал головой Чердынцев. – Как ты выражаешься – не наш метод, – он пригладил рукой волосы и немного развернул стул в сторону Даши: – В общем, доча, слушай. И вы все тоже слушайте, конечно. Раз уж такое случилось – значит, случилось. Чего теперь выть.

Перемена, происшедшая с Дашей за те полчаса, что продолжался рассказ отца, подкрепляемый его, Гурьева, объяснениями, поразила его. А ведь он был уверен, что давно утратил способность понастоящему чемунибудь удивляться. Полчаса назад на стуле в чисто побеленной комнате с окном, выходящим на юг, сидела чудесная, милая, умная девушка по имени Даша. А сейчас перед ними была царевна. Не принцесса, нет – царевна. Что ж, подумал он. Именно к этому всё и шло. Именно этого я и хотел, не так ли?

Женщины слушали – ни живы, ни мертвы, обе – с мокрыми глазами, Надя – прижавшись к Городецкому, который обнял её за плечи – молча, ни слова ни говоря. Вера в какойто момент поднялась, встала у Чердынцева за спиной, положив ему руки на плечи, кусая губы. Как же всё быстро, подумал Гурьев. Как быстро всё происходит. Под этим небом, под этим солнцем. На этой земле.

– Царская кровь, – задумчиво проговорила Даша. Голос её звенел, как струна, натянутая до самого неба. У Гурьева по спине пробежал холодок. – Царская кровь. Я… Я хочу посмотреть.

Чердынцев непонимающе обернулся к Гурьеву, лицо его сделалось беспомощным. А Гурьев понял. Поддёрнув рукав пиджака, он достал из манжета на запястье тонкую золотую иглу с круглой бусинойголовкой. И протянул её Даше.

Девушка, коротко взглянув на отца, всё ещё ничего не понимавшего, вонзила иглу в подушечку большого пальца. Гурьев почувствовал себя так, словно она не себе, а ему проткнула палец иголкой. Замерев, они – все шестеро – смотрели, как набухает яркорубиновая, почти светящаяся капля.

– Она красная, – тихо проговорила Даша.

– Конечно, она красная, – так же тихо ответил Гурьев. – Конечно же, она красная, дивушко. Красная, как настоящие царские знамёна. Царские стяги – красные.

– Так вот она – цена, – прошептала девушка. – Вот она какова… Это и есть – долг? Цена?

– Да.

– Что же мне делать теперь? – Даша посмотрела на сидящих за столом людей. – Что же мне теперь со всем этим делать?

– Учиться, Даша, – сказал Гурьев, попрежнему не повышая голоса. – Учиться, дивушко. Учиться жить, понимая своё место, своё предназначение. Учиться понимать, что ты в ответе за эту страну и этот народ. За всех. А они – за тебя. Мы все. Потому что мы все – русские.

– И даже… Даже за тебя я в ответе?

– Даже за меня.

– Вы мне поможете? Ты мне поможешь, Гур?

– Помогу, дивушко.

– Вот почему… Ты знал? Ты – с самого начала знал?!

– Нет. С самого начала – не знал. Но это – теперь это не имеет никакого значения.

– Гур. Миленький Гур, – задумчиво и потрясённо проговорила девушка. – Как же ты за меня боялся. Мамочки, мамочки. Как же ты переживал, как же боялся. Трясся, как осиновый лист, наверное. Что же с тобой творилось, это же просто представить себе невозможно. Почему же ты ничего не сказал? Думал, я испугаюсь? Не пойму?

– Просто всему своё время, дивушко. Время и место.

– Даша, – вдруг высвободилась Надежда. – А как же…

– Пусть всё остаётся, Надя, – покачала головой девушка. – Пусть, так даже лучше теперь.

Гурьев сделал Городецкому знак: проконтролируй. Тот кивнул. Мы ни на минуту не прекращаем работать, с горечью подумал он вдруг. Ни на минуту – даже на такую. Просто такое время. И место тоже.

– Вот, оказывается, в чём дело, – Даша опять посмотрела на Гурьева, и глаза её потемнели, как море перед штормом: – А она? Рэйчел?

Гурьев передёрнул кадыком. Опять она его достала. Да что же это такое.

– А это ещё кто? – хрипло спросил Чердынцев.

– Его любимая, – ответила Даша, не сводя глаз с Гурьева. – Отвечай, Гур. Она тоже – царская кровь?

У Гурьева вдруг опустились плечи, и он произнёс с усмешкой:

– Царская кровь? О, если бы только это. Всё гораздо, гораздо хуже.

– Ты расскажешь, – повелела Даша. Не попросила, не потребовала, – повелела. – Не сейчас, сейчас – не время, но – расскажешь, – у неё какието странные интонации в голосе прорезались – не начальственные, ни приказные, нет. Но… – Я выросла, и меня больше не нужно жалеть. Не смей меня жалеть. Не смей больше никогда и ничего от меня скрывать, Гур. Не смей – никогда!

Что ж, подумал Гурьев. Когданибудь я всё ей расскажу. Вот только – с чего мне начать?


Сталиноморск. Ноябрь 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Москва. Сентябрь 1927