home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сталиноморск. 13 сентября 1940

На двери ресторана висела табличка «Спецобслуживание». Гурьев постучал. За стеклом возникла напряжённая физиономия швейцара, который отрицательно затряс головой и раздражённо потыкал пальцем в табличку. Гурьев кивнул и улыбнулся так, что швейцар, сначала побелев и отпрянув, завозился лихорадочно с запором. Мгновение спустя дверь распахнулась, и Гурьев шагнул внутрь.

Этот новый сладостный стиль хозяев жизни, подумал Гурьев, охватывая взглядом пространство ресторанного зала и привычно фиксируя расположение дверей и проходов. Этот стремительно вошедший в моду ампир эпохи позднего Репрессанса, с его тяжёлыми бордовыми присборенными шторами на окнах, безвкусной лепниной, обильно уснащённой символами безвозвратно ушедшей пролетарской эстетики, всеми этими звёздами, колосьями, молотками, серпами… И так органично смотрится в этих гипсовых складках всякая мутная накипь – все эти завмаги, завхозы, завклубом, завтрестом, завпотребсоюзом, замначальники милиции, вторые секретари и зампредисполкома. Зав, зав. Гав, гав. Коммунисты. Комиссары. Не в будёновках – в «сталинках» и картузах, похожих на фуражки комсостава. Армия любителей жизни. Какие уж теперь будёновки… И, как кокетливый фестончик на самой вершине этого душистого букета, – Ферзь, с его заграничной помадой и тушью для бровей и ресниц, сумочками и туфлями из крокодиловой кожи, «Коко Шанель», шерстяными и коверкотовыми отрезами, шёлковым бельём и фильдеперсовыми чулочками для толстоногих и толстозадых матрон и таких же толстоногих и толстозадых любовниц. И кокаином, наверняка. Нет ничего плохого в буржуазности, усмехнулся он мысленно. Я не против, я за. Только зачем было устраивать такую кровавую баню, перебив полРоссии? Чтобы сидеть здесь теперь вот так? Только не говорите, что вы заслужили это в честной схватке. Не было никакой честной схватки. Вы всё это украли. Сбольшевиздили. А теперь – всё вернётся на место. Потому что я уже здесь. Не так, иначе – но вернётся на место. Потому что всё всегда возвращается. Возвращается вечером ветер на круги своя. Возвращается боль, потому что ей некуда деться. Господи. Рэйчел. Откуда это в моей голове?!

В зале было пусто. Пустые столики, пустой подиум для оркестра. Пустой стул у рояля. Смотрика, и рояль сюда впёрли, улыбнулся Гурьев. Рояль в кустах. Струной легко перерезать ваши жирные шеи. Если правильно взяться и правильно дёрнуть, ваши стриженые под полубокс жбаны со свинячьими загривками так легко и весело соскакивают с плеч. А жирное туловище продолжает конвульсивно подрагивать ещё две, три, пять секунд. Мелкомелко. А мне нравится на это смотреть.

Он шагнул дальше, к единственному занятому столику, за которым сидели, – наголо бритый, чемто похожий на бандита Котовского, только существенно помельче, мужик в габардиновом безликом костюме и косоворотке, в сандалиях на босу ногу, и ещё двое, одетых столь же неприметно и обычно для здешней погоды и атмосферы. При виде Гурьева двое поднялись и шагнули ему навстречу. Он преувеличенностарательно вскинул руки вверх и обезоруживающе улыбнулся.

На самого бритого и его спутников появление Гурьева произвело должный эффект. Несколько секунд все трое молча таращились на него. Потом, словно спохватившись, двое – подручные бритого – подскочили, будто подброшенные пружиной, и рванулись к Гурьеву.

– Ну, тихо, – обронил бритый, и пыл его телохранителей мгновенно угас. Ферзь рассматривал Гурьева исподлобья довольно долго, после чего кивнул: – Проходи, добрый человек, – раз уж пришёл.

Бандиты обшарили Гурьева, охлопали карманы, – не то, чтобы с профессиональной сноровкой, но тщательно. И молча. Один из них достал из нагрудного кармана Гурьева ручку. Повертел в руках, посмотрел на ручку, на гостя. Ручка это, ручка, подумал Гурьев. Можно даже написать ею на салфетке похабное слово. Это просто очень дорогая ручка, голубки. «Монблан» называется. Швейцарский презент. Посади, где росло.

Помешкав, бандит сунул ручку обратно в карман Гурьеву. Удовлетворившись результатами осмотра, один из них кивнул бритому и распахнул пиджак. Гурьев увидел рукоятку нагана, захватанную до полированного блеска, и спокойно кивнул, соглашаясь с правилами игры. Оба мужика вернулись на свои места, а Гурьев остался стоять в метре от столика, ожидая приглашения.

Ферзю это явно понравилось. Он усмехнулся, откинулся на стуле и, облокотившись одной рукой на спинку соседнего, другой сделал гостеприимный жест:

– Присаживайся, добрый человек.

– Благодарю, – Гурьев пригладил рукой волосы, демонстрируя умеренное волнение, и сел.

– Большой вырос, – кивнул Ферзь. – Ну, рассказывай, добрый человек. Может, помогу я твоему горю.

– А я твоему – уже помог, – ослепительно улыбнулся Гурьев. – Сявок этих, что ты мне прислал, я отправил – малой скоростью. Так что – услуга за услугу: давай мириться, атаман.

– Каких таких сявок? – сделал удивлённое лицо Ферзь.

– Ну, будет тебе, Николай Протасович, – Гурьев кротко вздохнул. – Я же понимаю – ни к чему тут гастролёры, когда в местной труппе все роли давно и основательно расписаны. Ты мне их затем и подбросил: сделаю их – хорошо, они меня – ещё лучше. Ты только не всё учёл, Николай Протасович. Исходных данных тебе не хватило. Поэтому и предлагаю – давай похорошему. Ты моё не тронь, я твоё не трону.

– Здесь всё моё, милый. Твоего нет тут ничего и быть не может. Понимаешь, нет?

Так было, подумал Гурьев. Так было, это правда. А теперь не будет. Больше никогда.

– Сурово ты разговариваешь, атаман. Но, вот так сурово – напрасно. Я знаю, что у тебя за беда с моряком приключилась. Как только он из похода вернётся, я с ним побеседую по душам. И сделаю так, что он ни тебя, ни людей твоих – вообще ничего замечать не будет. А девочку – оставь. Прошу, как серьёзного человека.

– Хочешь сам ей целку сломать? – улыбнулся бритый. – Хорош, хорош. А ещё учитель. Я первый, потом ребята мои. Нас много, но биксам, когда в раж войдут, это нравится. А потом ты. Так уж и быть, – бритый прикрыл глаза и кивнул. – Если не побрезгуешь, конечно, после насто.

Он засмеялся. Молодцы по правую и левую руку от бритого тоже заржали, довольные. Смейся, смейся, подумал Гурьев. Действительно, легавый. Да и то – бывший. Смейся, нелюдь. И я посмеюсь. Потом. Он улыбнулся:

– Ты, часом, сам не влюбился, атаман? Вот уж не ожидал, от такого человека. Но, на самом деле, – немудрено.

– Следи за базаром, учитель, – ощерился бандит с наганом. – Ты кому тычешь, ты?!

Гурьев медленно повернул к нему голову и удивился:

– А кто разрешал открывать рот? Николай Протасович?

Мужик с наганом вылупился сначала на Гурьева, потом – на Ферзя. И только потом, опомнившись, схватился за рукоятку оружия. Второй угрожающе подался в сторону Гурьева. Гурьев же, словно не замечая всего этого, снова обратил лицо к Ферзю:

– Так о чём это мы, Николай Протасович?

– О деле, – кивнул Ферзь. – Только за базаром следить всё одно полезно.

– Стараюсь, – скромно потупился Гурьев. – Стараюсь, Николай Протасович. Но я же с тобой разговариваю, а это, – он чуть кивнул в сторону «стрелка», – с чего раскрякалось?

– Ну, ты, бля!!! – бандит вырвал изза пояса наган и направил на Гурьева ствол. И тупо уставился на свою – пустую – руку.

– А почему мушка не спилена? – поинтересовался Гурьев, откидывая барабан[91] непонятно как перекочевавшего к нему револьвера, высыпая патроны себе на ладонь и опуская их в вазочку изпод варенья.

– Чё?! – хрипло спросил бандит, переводя ошалелый взгляд с Гурьева на Ферзя.

– Когда я тебя буду этой штукой в очко пялить, – ласково пообещал Гурьев, покачивая стволом из стороны в сторону, – узнаешь, «чё». – И кинул револьвер бандиту назад: – Спрячь керогаз, бык картонный. Николай Протасович, мы будем с тобой беседовать или продолжим железками перебрасываться?

Повисла пауза. Гурьев ждал. Ферзь, посопев еле слышно, кивнул своим шестёркам:

– А ну, оба. Идите, курните чуток.

Оба бандита, как будто нехотя, поднялись и двинулись в противоположный конец зала, озираясь на хозяина и странного гостя.

– Ну. И кто ж ты такой? – спокойно удивился Ферзь. – Кто ж ты такой? Крутой, как я погляжу. Тебя чему в институтах учили? Взрослым, уважаемым людям – «вы» положено говорить.

– Вот мне и говорят, – кивнул Гурьев. – На «ты» со мной только близкие люди. В общем, ты определись, Николай Протасович. Или «ты», или «вы». А можно просто – по имениотчеству. Яков Кириллович.

– Яков Кириллович, – Ферзь усмехнулся, продолжая Гурьева настороженно, но без страха изучать. – Ну. Так кто ты такой?

– А ведь ты не знаешь, – посетовал Гурьев. – И даже тебе любопытно. Неужто тебе не докладывали?

– Ты учти, учитель…

– Я не учитель, Николай Протасович, – мягко перебил его Гурьев, – я наставник. Это, в общем, разные вещи.

– Говори, кто такой.

– Интересно, правда? – Гурьев усмехнулся. – Для старого боевого товарища – слишком молод. А для молодого щегла – слишком хорош.

– Хватит.

– Ну, хватит – так хватит. То, что ты обо мне знаешь – ничему не верь. Работы в крепости видел?

– Ну. И тебя там видели. Дальше что?

– Продай мне девочку. Я понимаю, что слово назад не возьмёшь, авторитет нельзя ронять. Мне таких вещей объяснять не нужно. Так что?

– Сколько?

– Полпроцента.

– Чё?!?

– Полпроцента, Николай Протасович. Это такие деньги, – Гурьев закатил глаза и покачал головой. – Ну, мне нет никакого резона с тобой воевать, Николай Протасович. Вообще никакого. У тебя свои дела, у меня свои. Это у моряка песни революционные в башке звенят, а мыто с тобой – взрослые люди. Я знаю, ты в городе порядок навёл, шпану прищучил. Это дело правильное. Большое тебе за это человеческое спасибо. Хочешь, могу к ордену представить. За трудовые заслуги. А девочку продай.

– А что, не помешает мне орденок, – усмехнулся Ферзь. – Уважают у нас орденоносцев. А ты не молод ли, часом, такими понтами кидаться?

– Я молод, для чего надо. А для чего надо – стар. Ты же сам сказал – хватит. Будем торговаться, или что?

– Зачем тебе бикса?

– Фу, Николай Протасович. Ты же серьёзный, авторитетный человек. К чему эти глупые детские слова? Тем более, ты ни разу не чалился, зону если и топтал – так только в форме, в предбаннике. Или у кума в кабинете.

– Много знаешь. Бессонница не мучает? Меньше знаешь – крепче спишь.

– Так а я о чём? – светло улыбнулся Гурьев.

– Что ты там копаешь? Там нет ничего. Давно всё перерыли.

– А я глубже копаю, Николай Протасович. Очень, очень глубоко. И там, где я копаю – всегда чтото есть.

Всегда, подумал Гурьев. Всегда. И клад я уже нашёл. Только клад этот по карманам не рассуёшь, в Румынию или Турцию не сплавишь.

– И сколько это?

– А я не знаю. Знаю, что много. Очень много. Поэтому и говорю – полпроцента.

– Это не разговор. Половина. И сто тысяч.

– Сто тысяч? – удивился Гурьев. – Да это ж грабёж. Ну, впрочем, в сравнении с теми полпроцента, о которых я веду речь – это так, на булавки. А почему – сто? Это за шаланду потопленную, что ли?

– Мне так хочется.

– Я понял. Денег не будет, Николай Протасович. Бюджет прописан, я такую сумму изыскать просто не могу – нужны серьёзные обоснования.

– Какой ещё бюджет?!

– Ну, Николай Протасович, – Гурьев поднял температуру удивления на несколько градусов. – Это же государственное дело. У меня есть, конечно, определённая степень свободы, но после находки, а не до.

– Нужна девка – найдёшь деньги. Сто тысяч. Я сказал. А клад выкопаешь – тогда посмотрим на твои – скажем, десять процентов. Раз дело государственное.

– Три четверти процента.

– Пять.

– Один.

– Деньги когда?

– Десять тысяч – пятнадцатого. Сорок – двадцать второго. И пятьдесят – двадцать девятого. Я не хочу ничего – ни сложностей, ни неприятностей. Здесь же, в это же время. Можно через доверенное лицо.

– Смотри, Яков Кириллович. Кто нас обидит – трёх дней не проживёт.

– Нас, Николай Протасович, – усмехнулся Гурьев. – Нас.

– Ага, – прищурился Ферзь. – Нас, значит. Интересно. А я слыхал, будто всех придавили, как следует.

– Трава и бетон ломает, Николай Протасович.

– Нуну. Куришь?

– Курю.

– Закуривай. Только не спеши.

Ну, вот, подумал Гурьев, разглядывая лицо Ферзя, пару дней я могу перевести дух. Это хорошо, что ты жадный. Это радует. При любом раскладе – я выиграл пару дней. Больше мне не нужно. А потом я тебя удавлю, красавец. Ты уж не обижайся.

Гурьев медленно, чтобы никого не спровоцировать на нежелательные эксцессы, под цепким взглядом Ферзя выудил из внутреннего кармана пиджака портсигар, зажигалку и закурил, с наслаждением пополоскал дымом рот. Чуть приподняв подбородок, с силой выпустил струю дыма вверх. Ферзь достал свои папиросы, но, прежде чем закурить, принюхался:

– Не мой табачокто.

– В поставщики метишь? – приподнял брови Гурьев.

– У меня табак – не махра. А что за дела у тебя с жидами? – вдруг поинтересовался Ферзь. – Арон за тебя сказал. А ты – не похож ты на жидка.

– Я ни на кого не похож, Николай Протасович, – улыбнулся Гурьев. – Ты поэтому тут со мной и сидишь, разговоры задушевные разговариваешь.

– Ишь ты. Соображаешь. Интересно, интересно. Кто ж тебя на меня вывел? Танька нашептала, небось?

– А что? Эта дурочка чтото знает?! – изумлению Гурьева не было предела. – Да ну, Николай Протасович. Не держи меня, как говорится, за фрайера. У меня источники другой пробы. Кстати, ты меня с румыном своим познакомь, есть к нему разговор.

– А это ты о чём?!

– Не о чём – о ком. Николай Протасович, ты же умный мужик. Ты зачем в такое непотребство полез? Сдай румына, а сам гуляй себе дальше. Или боишься его?

– Ты говориговори, да не заговаривайся, – проскрипел Ферзь, сверля Гурьева глазами. – Тебето что до этого?

– Я тебе сказал: мне тишина нужна. Сам его уберёшь или мне заняться?

Ферзь откинулся на спинку стула и сложил на груди руки. Посмотрев на Гурьева изпод бровей, шевельнул челюстями и кивнул. Купился, купился, удовлетворённо подумал Гурьев. Серьёзныйто ты серьёзный, но примитивный, как инфузориятуфелька. Но это замечательно. Просто здорово. Терпеть не могу сложностей.

* * *

Гурьев вышел из ресторана, осмотрелся. Убедившись в отсутствии хвоста, нырнул во двор и спустя минуту был уже в кабинете заведующего предприятием общепита. Гавгав, собачка, а замочекто так себе, от честных людей, – Гурьев сложил отмычку, снова превратившуюся в «Монблан», сунул в нагрудный карман, поднял трубку телефона. Заодно проверим, как работает коммутатор, – и набрал номер.

– Алло, командир, – прокашлявшись, приветствовал его Шульгин.

– Алло, боцман, – усмехнулся Гурьев. – Доложи обстановку.

– Всё путём, командир. Все спят без задних ног.

– Это радует. Сиди, боцман, бди. Я буду разом.

– А у тебя что?!

– У меня всё в цвет, Денис, – Гурьев вздохнул. – Раз я с тобой калякаю, значит, всё в цвет у меня. Отбой тревоги, старичок.

Гурьев повесил трубку на рычаг, мазнул платком по ней и дверным ручкам, вытирая «пальчики», покинул кабинет заведующего и зашагал на квартиру. Домой. Домой.


Сталиноморск. 12 сентября 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Сталиноморск. 14 сентября 1940