home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сталиноморск. 9 сентября 1940

Мне надо перестать метаться, это не дело, сердито подумал Гурьев. Мне необходимо утрясти всё. Это просто смешно. Я похож на какогото доисторического шамана, – увешанный амулетами, бегаю с мечем наперевес по советскому курортному городу на пороге пятого десятилетия двадцатого века. Это же просто немыслимо, как Рэйчел го… Господи. Рэйчел.

Перед тем, как войти в подъезд к Татьяне, Гурьев остановился и с раздражением окинул взглядом здание. Ну, понятно, собрали всю местную советскую «знать» в одном месте, чтобы легче было прореживать ряды. Это правильно. Только неужели не ясно, что в списках целей штабов вероятного противника, особенно штабов авиационных, такой вот домик – мишень номер один?! Дветри крупнотоннажные бомбы – и всё. Заходи, кума, любуйся, как говорит наш дорогой боцман. Вредители, как есть вредители, вздохнул Гурьев. Ни ума, ни фантазии. Слава Богу, что Чердынцев в элиту не вышел. Хорошо, Танечка. Интересно, квартирку ты передком заработала или как?

Он поднялся на этаж, позвонил в дверь. Ему пришлось подождать, пока Татьяна дошлёпала до двери.

– Кто там? – полузадушенно спросила Широкова.

– Свои, Танюша.

Защёлкали замки и задвижки, – раз, два, шпингалет, цепочка. Хорошо прячутся слуги народа, есть, видать, что прятать, подумал Гурьев. Дверь распахнулась. Татьяна открыла рот, а Гурьев, широко и ослепительно улыбнувшись, тут же ей его закрыл – своим.

Он отпустил Татьяну только после того, как она перестала даже стонать и вскрикивать – только и сил оставалось у бедняжки, что повизгивать. Прикрыв мгновенно уснувшую женщину, Гурьев, обмотавшись простынёй, ушёл в ванную, где с наслаждением подставил тело под струи прохладной воды.

Закончив с водными процедурами и удостоверившись, что разбудить Широкову не сможет даже сирена воздушной тревоги у самого уха, он внимательно осмотрел квартиру, не обнаружив ничего скольконибудь интересного или примечательного. В квартире было чисто и не пахло щами – это уже можно было поставить Татьяне в заслугу, что Гурьев, как живое и персонифицированное воплощение справедливости, немедленно и проделал. И со вздохом посмотрел на телефон. Коммутатор сопряжения «Касатки» с городской телефонной сетью как раз сейчас проходил отладку и обкатку, и у техников чтото там не ладилось – звонки с «Касатки» на стационарные телефоны проходили, а наоборот – нет. Ему пообещали всё исправить «в ближайшее время». Не провода, а сопли, с раздражением подумал он. Расстояния – тысячемильные. Никакого решения, кроме беспроводного, нет. И быть не может. Ох, как же медленно всё, как же медленно. Он надеялся, – дома сейчас всё тихо. Это именно то, что мне сейчас требуется, – чтобы ничего не происходило, снова вздохнул он, ощущая нехватку кислорода почти физически. Совсем ничего.

Он вернулся в спальню и прилёг рядом с Татьяной. Неплохо, для первого раза вовсе даже недурно, усмехнулся он. Ничего, сладенькая, ты у меня не только судорожно подмахивать научишься. Многому ты у меня научишься, дорогуша, так, что благодарить ещё меня станешь. Он заложил руки за голову и закрыл глаза.

Что, завил горе верёвочкой? Чем больше баб, хороших и разных, тем хуже мне делается от этого, зло подумал Гурьев. Давно следовало бы понять. Ничего не чувствую. Вообще ничего. Ни с кем, никогда и нигде. Рэйчел. Кто гладит сейчас тебя по волосам, Рэйчел? Кто смотрит в твои волшебные, безбрежные, как море и как небо, глаза, в которых тонешь, не успев даже позвать на помощь? Кому ты кладёшь голову на плечо, – медленномедленно, с такой улыбкой, что останавливается сердце? Чьи ладони скользят по твоей коже? Чьи губы дрожат, подчиняясь сумасшедшей, восхитительной пляске твоих губ? Чей язык обвивается вокруг твоего языка? Кто целует твою шею, когда ты запрокидываешь голову, когда… Отпусти меня, Рэйчел. Я не могу больше.

Сорок минут, решил он. Как раз сорок минут посплю. И всё.

Он проснулся ровно через сорок минут и разбудил Татьяну. Посмотрев в её ещё подёрнутые истомой сна и любовных утех глаза и упреждая расспросы и причитания, проговорил:

– Про брата ничего не знаю, узнаю позже, скажу. Ничего особо приятного ни с ним, ни со снохой твоей не будет, как ты понимаешь. Детей пристроим, этим занимаются уже. Надежду забрал к себе мой очень хороший и надёжный друг, с ней вот всё будет в полном порядке. Понятно?

– Яша… Как же это?

– Как – что?!

– Ну… быстро…

– У меня всё, что надо, делается и происходит быстро, Таня. Быстрее не бывает. А что надо медленно – то медленно, – Гурьев улыбнулся так сально, что Татьяна сделалась пунцовой. Полюбовавшись эффектом, он кивнул: – Медленно и печально. Поняла, лошадка?

– Поняла, – закивала в ответ Татьяна. – Поняла, конечно, поняла… Спасибо тебе… Яша… А Васе что сказать?

– Ничего.

– Как?!

– Молча. Откуда он узнает, если ты не скажешь? А если узнает, сделай вид, что ты это от него узнала, – он заговорщически подмигнул. – Вратьто не нужно тебя учить, а?

– А на работе? Я же должна…

– Это службишка, не служба. Я это улажу. Никто не узнает, Таня. Письмото у меня.

– Отдай, пожалуйста, – спохватилась Татьяна. – Я его прямо сейчас разорву!

Это я тебя прямо сейчас разорву, в бешенстве подумал Гурьев.

– Иди чай поставь, мадам Бовари, – он усмехнулся.

Татьяна, дико посмотрев на него, встала, накинула халат и ушла на кухню. Покажи, покажи мне характер, лошадка, подумал Гурьев. Он поднялся, оделся и направился следом.

Разлив чай по чашкам из модного эмалированного чайника, Татьяна села за стол напротив Гурьева. Постаралась она на славу, в меру своего разумения, конечно. Белый хлеб, масло, банка деревенской сметаны, печенье, карамель какаято. Пододвинув к Гурьеву поближе бутерброды с «московской» колбасой, от запаха которой его едва не вытошнило прямо на вышитую скатерть, Татьяна подперла голову красивой белой рукой:

– Яшенька… Ты ведь из органов, да? Я сразу догадалась!

Это только кажется тебе, усмехнулся про себя Гурьев. Но это и к лучшему, лошадка. Поверь.

– Я из органов, Таня. Только не из тех, что ты подумала. Из других. Контрольных.

– Ой… А…

– Всё.

– Яша…

– Только никаких вопросов, лошадка. А то я решу, чего доброго, что твои вопросы продиктованы не понятным и простительным бабьим любопытством, а чемнибудь – или кемнибудь – посерьёзнее. Улавливаешь?

– Яшенька, ты что! Бог с тобой, Яшенька, я ничего не знаю и знать не хочу!

– Вот. Это мне нравится. Ты не бойся, лошадка, – Гурьев покровительственно улыбнулся. – Васе твоему ничего не будет. И тебе ничего не будет. К тебе я буду иногда заглядывать на чашечку чайку, Танечка, но не очень часто, потому что дел у меня много. И чтобы ты не привыкла и не переела. А то тебе опять скучно станет, и опять ты какомунибудь хмырю в трусы полезешь, со скукито. Договорились?

– Ты злющий, – вздохнула Татьяна, посмотрев на Гурьева одновременно и с опаской, и кокетливо. – Ты ревнуешь?

– Ага, – кивнул Гурьев, отхлебнув чай. – А ещё я тебя к мужу стану ревновать, петь у тебя под окнами серенады и драться на дуэлях за счастье обладать твоим восхитительным телом.

Он поднялся, перегнулся через стол, осторожно, но крепко взял Татьяну за шею, притянул к себе, лизнул мокрым языком в губы и резко, но совсем не больно схватил зубами за кончик носа – так, что Татьяна крупно вздрогнула и охнула. И улыбаясь ей прямо в лицо, продолжил громким театральным шёпотом:

– Я стану тебя драть, лошадка. Потому что нам обоим это нравится. Тело у тебя в самом деле восхитительное, лошадка. Мне нравится тебя драть. А тебе нравится? Говори.

– Я…

– Нравится?!

– Да…

– Скажи – я хочу, чтобы ты меня драл. Ну.

– Я… Я… Я хочу, чтобы ты меня драл, – прошептала Татьяна. – Отдери меня, Яшенька…

Он удовлетворённо кивнул и снова поволок дрожащую Татьяну в спальню.

На этот раз, не смотря на резкие слова и тон, он не был резок. Он был нежен, – как умел, даже когда не чувствовал ничего, что должен был бы, наверное, чувствовать. Совсем ничего.

– Яшенька, – тихо сказала Татьяна, приподнимаясь на локте. – А я тебе зачем нужна? Я ведь замужем.

– Опять?! – удивился Гурьев. – Я тебе руку и сердце предлагаю?! Ты чего, лошадка?

– Мне так с тобой сладко, Яшенька…

– Со мной всегда сладко, лошадка. И чем дальше, тем слаще, – он усмехнулся. – Ты мне нравишься, а больше ничего не требуется. И тебе не требуется.

– Всётаки ты злющий, – глубоко вздохнула Татьяна, ещё крепче вжимаясь щекой в ладонь. – Это ведь не я тебя так разозлила, правда?

– Нет. Я бы сказал, что ты меня не злишь, а скорее, совсем наоборот. Когда правильно себя ведёшь.

– Я буду правильно, Яшенька, – шевельнулась Татьяна. – Ты только объясни, как!

О, это – пожалуйста, подумал Гурьев. Объяснять – это именно по моей части. Всё объясню тебе, лошадка. Только не теперь. Лет через двадцать. Если доживём. А пока – я буду тебя спрашивать. Драть – и спрашивать.

Он уложил Татьяну в нужную позицию и вошёл в неё – стремительно и нежно. Татьяна охнула и подвинулась навстречу:

– Яшенька… Какой ты… аах…

– Да, лошадка, – прошептал Гурьев, наклоняясь и прихватывая зубами её ухо. – Я такой. Коновал. Коновалов. Расскажи мне, лошадка. Любишь, когда Коновалов тебя дерёт? А?

– Из… вра… щенец…

– Коновалов или я? – поинтересовался Гурьев, продолжая доводить Татьяну до состояния транса.

– Тыыыы…

– Тебе же нравится.

– Дааа…

– Вот видишь. Видишь, как хорошо. Расскажи. Расскажи.

Через несколько минут, придя в себя, Татьяна, прижавшись к Гурьеву, спросила:

– Что тебе рассказать? Я не доносчица, Яша. Меня Коновалов уговаривал, чтобы я на учителей объективки писала…

– Так и говорил – объективки?

– Так и говорил. А я не согласилась. Боюсь я.

– Коновалова не боишься?

– И Коновалова боюсь. Я ему обещала – напишу. И не пишу. А когда он спрашивает…

– Даёшь.

– Даю, – сердито проговорила Татьяна и прижалась теснее. – Я всем даю, кто попросит ласково. Мне нравится давать. И Коновалову даю. И тебе даю. И Васе даю.

– И Ферзю даёшь?

Татьяна взвизгнула и резко отодвинулась:

– Нет!!!

– А что ж так? – весело удивился Гурьев, устраиваясь поудобнее в отвратительно мягкой кровати. – Или он просит неласково?

– Бандит он. Тварь. Сволочь, – глухо проговорила Татьяна, отодвигаясь ещё дальше. Даже в неверных сумерках Гурьев увидел, как она побледнела. – Сволочь. Сволочь. Яша… Кто ты, Яша?!?

– Ты ему не даёшь, Таня, – вздохнул Гурьев. – Я знаю, ты ему не даёшь. Он сам берёт. Ты не даёшь – а он берёт, не спрашивая. И самое страшное – тебе это в какойто миг даже нравится.

Истерика Широковой его не удивила – но вымотала едва ли не так же сильно, как и саму Татьяну: Гурьеву пришлось потрудиться, чтобы вернуть женщину к реальности и заставить – и помочь – ей выговориться. К полуночи схема деятельности «организованной преступной группы» Ферзя была ему, в общем и целом, ясна. Ах, молодец Кошёлкин, молодец, какой молодец, в который раз думал Гурьев, слушая сбивчивое повествование, пересыпанное не интересовавшими его ничуть эмоциональными нюансами переживаний и прочими «женскими штучками». И всё же Татьяна добавила те самые детали, которые позволили замкнуть схему. Оставались ещё некоторые мелочи, но Гурьев резонно предполагал выяснить их в ходе встречи с самим Ферзём. Вот только одна деталь – очень существенная – оставалась неясной.

Коновалов, держащий в руках все нити к партийной и хозяйственной номенклатуре в городе, имея возможность проводить с любым человеком на любом посту разные «душеспасительные» беседы, был – хотя бы теоретически – способен определить степень коррупционной устойчивости и гибкости каждого из них. Человек с определёнными навыками – если таковыми не обладал сам Коновалов – мог эти сведения использовать вовсе не для того, чтобы «чистить аппарат», а по прямому назначению – то есть для коррупции. Для Ферзя это не являлось большим секретом. Чтобы получить доступ к этим сведениям, ему нужно было либо коррумпировать Коновалова напрямую, либо придумать нечто поинтереснее – в зависимости от личных качеств чекиста. Чекист, как, вероятно, удалось быстро выяснить и Ферзю, был честным дураком с инициативой и «идеями». Не глупцом, а именно – дураком. А Ферзь, видимо, имел представление об агентурновнедренческих технологиях не понаслышке. Потому он поступил именно так, как и следовало поступить в подобном случае: подвёл Коновалова к сотрудничеству. Подвёл, подложив ему в кровать Широкову, против которой Коновалов устоять, конечно же, оказался не в состоянии. Обуреваемый жаждой деятельности Коновалов проглотил наживку, не жуя. Схарчивая подводимых ему Ферзём номенклатурноответственных товарищей, он взамен поставлял тому «объективки» на всех и вся, кто требовался Ферзю для того, чтобы схема реализации его контрабанды работала без сбоев. Постепенно вошедший в пароксизм служебного восторга Коновалов решился на действия, воспринимаемые им самим как поощрение ценного агента. На самом деле Коновалов занимался прямым злоупотреблением служебным положением: наиболее ценное из конфискуемого в ходе арестов имущество – антиквариат, золото, драгоценности – сдавались Ферзю «на текущие расходы». Коновалов же обеспечивал и «окна» на границе, через которые ходила контрабанда – в обе стороны. Таким образом, вовсе не Ферзь являлся агентом Коновалова, а вполне себе наоборот. Технических подробностей, Татьяна, конечно же, не ведала, но была убеждена: продавая реальные ценности за рубежом, Ферзь приобретал ту самую вожделенную контрабанду… Больше из Широковой ничего вытянуть не удалось.

Татьяна, оказавшись в прицеле у Коновалова как супруга партийного работника, быстро определилась: лучше давать Коновалову то, что доставляет удовольствие им обоим, а не только одному лишь Коновалову, а от всего остального следовало, по возможности, уклоняться. В общем, такая её политика Гурьеву очень понравилась. Помимо всего остального, это служило признаком того, что на понастоящему серьёзные гадости Татьяна – по крайней мере, добровольно – не пойдёт. Её склонность дарить мужчинам радости физиологических проникновений, доставляя себе при этом максимум возможного удовольствия, он просто не мог считать скольконибудь предосудительной. Брак Татьяны, если и был когдато чемто, на сегодняшний день представлял собой пустую формальность. Единственное, что Гурьев считал совершенно неприемлемым – это отношения Татьяны с Ферзём. И отнюдь не по личным мотивам – насилие в отношении женщин, сколь бы предосудительно не выглядело их поведение в свете господствующих моральных стереотипов, Гурьев не терпел и пресекал. Иногда, если требовалось, пресекал самым радикальным образом.

– Бедная ты моя лошадка, – Гурьев погладил вздрагивающую от слёз Татьяну, прижимавшуюся к нему так, словно ей хотелось в нём раствориться. – Айяйяй. Придётся Якову Кирилловичу тебя тоже выручать. Это всё тебе Коновалов хвастался, герой?

– Да, – Широкова всхлипнула. – Яшенька… А мне ничего не будет?

– За что?! – удивился Гурьев. – За то, что на передок слаба?! Ну, знаешь… Если бы ещё и за это сажали, то уж тогда бы над нами точно весь мир ухохотался. А как ты к Ферзюто в лапы умудрилась угодить? Чулки порвалися? Или помадка кончилась?

– Ох и злющий же ты, – опять всхлипнула Татьяна. – Кошмар какойто. Передок – передком… А Коновалов мне брошку подарил… Камею ту… И ещё всякого…

– А ты, с Ферзём поручкавшись, решила не ждать милостей от Коновалова, идейного борца за чистоту партийных рядов, а получить прямой доступ к вожделенным материальным благам, – укоризненно покачал головой Гурьев. – Ферзь через тебя пытался на Коновалова поддавливать? Инструкции давал – скажи то, спроси это?

– Яша…

– Что – Яша?! – Гурьев сделал вид, что сердится. – Да или нет?!

Татьяна быстро закивала.

– Жадность губит не только фрайеров, Таня. Дур, вроде тебя – тоже. И очень быстро. Ты хоть понимаешь, Танечка, какая ты дура? Или нет?

– Наверное, нет… – Татьяна уткнулась мокрым, как у котёнка, носом ему в плечо. – Яшенька… Дурато я дура… Это правда… Да не совсем… Это изза Даши всё? Изза Чердынцевой?

– Видишь ли, Таня, какое дело, – с нехорошей ласковостью проговорил Гурьев. – Чего ты не знаешь, того ты не расскажешь. А жить захочешь – даже спрашивать не станешь. Так что ты забудь напрочь, что спросила. А то ведь Яков Кириллович может и не успеть. Хотя он и быстрый, когда надо.

– Я…

– Ты да я да мы с тобой. Что там у Маслакова с Дашей за дела?

– Да ничего. Лапал он её на уроках.

– Как – лапал?! – изумился Гурьев.

Да, подумал он. Далеконько ушёл я от нормальных человеческих неприятностей. Всегото?!

– Да так – обыкновенно, – вздохнула Широкова. – Подойдёт и по плечику гладит, пока ктонибудь урок у доски отвечает. Это привычка у него такая. Да и было бы что серьёзное, а то… В каждом классе – облюбует себе девочку посимпатичнее, и… Какието дети, знаешь, спокойно к этому относятся, а Чердынцева – как вскочит, да как даст ему по роже!

– Давно это было?

– Давно. В позапрошлом году ещё…

– Какая прелесть, – Гурьев мечтательно закатил глаза. – Как всё это вовремя – я тебе просто передать не могу. Как же Завадская такой гадюшник у себя терпитто, под самым носом?

– Да ну его…

Это тебе – «ну», подумал Гурьев. Это от тебя не убудет, даже если он тебя всю облапает и обслюнявит. Засунет и высунет. А это – дети. Дети, понятно?!

– Ладно, с этим я позже разберусь. Теперь слушай внимательно, лошадка, и ничего не перепутай, – Гурьев перевернулся и навис над Татьяной. – Значит, так. С этой минуты – ты под домашним арестом. Завтра утром вызовешь врача и разыграешь перед ним или кто тут у вас весь букет женских болезней, включая токсикоз и родильную горячку. В школе я всё организую, детей пришлю, сходят за продуктами, чтоб ты тут с голоду не преставилась, хотя поголодать тебе не помешает. Никуда не звонить, не выходить на улицу – вообще не выходить, поняла?!

– Да…

– Никому – ничего – не рассказывать. Вообще ничего. Да, нет, не знаю, не видела, не слышала, спала. Это все слова, которые тебе разрешается произносить. Одно твоё лишнее слово может стоить жизни людям, которые мне очень дороги, Таня. Это ты понять можешь?

– Ммогу…

– И хотя ты мне тоже дорога посвоему, моё терпение и доброта не безграничны. Это дошло?

– Ддошло.

– Всё. Ждать распоряжений. К телефону подходить, но не разговаривать ни с кем, кроме меня. Всем отвечать – мол, болеюпомираю, перезвоню завтра. Третьего дня. Вчера. Вопросы?

– А ты?

– А я тебя сейчас полюблю ещё один разочек и поеду по своим делам, Танечка, – Гурьев улыбнулся и приступил к исполнению своей угрозы.

– Оставайся, – прошептала Татьяна, вцепляясь ему в плечи так, словно надеялась удержать. – Оставайся… Хоть сколько… Никогда не выходи…


Сталиноморск. 9 сентября 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Сталиноморск. 10 сентября 1940