home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сталиноморск. 8 сентября 1940

Гурьев вошёл во двор синагоги, где Арон, сидя со сторожем Мотлом на скамеечке перед крыльцом, мирно, как ни в чём не бывало, смолил самокрутку. Увидев Гурьева, Крупнер поднялся:

– Шолэм, реб Янкель. Пойдём в шул, погутарим.

Он пропустил Гурьева впереди себя в пустовавший в этот час дня шул, сел рядом с ним на скамейку, крепко взялся руками за спинку впереди стоящего ряда сидений:

– Дело такое. Ты мне приглянулся, Янкеле. Поэтому я тебя предупреждаю – не ходи к Ферзю. Он тебя на гнилой базар разведёт, а потом велит перо тебе воткнуть. Ты даже испугаться не успеешь, сынок.

– Даа?! – радостно удивился Гурьев. – Вот прямо такие новости?

– Ты что, не понял?! – рявкнул Арон.

– Ты на меня не шуми, дядя Арон, – улыбнулся Гурьев. – Незачем. Я тебя понимаю, и тревогу твою понимаю. Только не нужно.

– Ты кто такой? – тихо спросил Арон. – Всётаки мусор ты, да? Нет, нет, ты не мусор. Мусоров таких… не бывает. Кто? Что за масть у тебя?! Что ж ты делаешь тут у нас, Янкеле?

– Я не мусор, дядя Арон. Конечно, не мусор. Даже не знаю, как тебе объяснить. Давай так. Не буду ничего объяснять. Это и будет самое лучшее объяснение. – Гурьев громко щёлкнул пальцами, едва заметно растянул губы в улыбке. – А то, что Ферзь выдал лицензию на моё убийство, мне страшно нравится. Потому что никому я ничего теперь не должен. Тебе – в первую очередь. Понимаешь, дядя Арон?

– Ты дурак, что ли?! – снова взревел Крупнер. – Я тебе человеческим языком говорю – не ходи к нему, попишут тебя, как кору берёзовую! Думаешь, вымахал в сажень, так море тебе по колено?! Он девку велел на хор поставить! Блядь портовую из неё сделать велел, а ты помешал! Ты думаешь, тебе это он так спишет?!

Ага, так он нелюдь, подумал Гурьев, чувствуя, как поднимается в нём ясная, звенящая, весёлая злость. Люблю нелюдь. Нелюдь можно и нужно истреблять. Мочить. Ах, как хорошо.

– Ну, это он напрасно. Вот совершенно.

– Да ты…

– Ты что, дядя Арон, боишься?

– Мнето бояться нечего. Меня здесь никто не тронет. А вот тебя?!

– И меня не тронет.

– Да кто ты такой?!

– Смотри, дядя Арон, – вздохнул Гурьев.

Крупнеру показалось, что Гурьев вздрогнул. Едва заметно вздрогнул, словно изображение на простыне экрана, когда заедает лента в киноаппарате. Арон усмехнулся. То есть – хотел усмехнуться. И не смог. Хотел моргнуть – и тоже не смог. Хотел крикнуть, вскочить – ничего не вышло. Только глазами мог шевелить Арон Крупнер. Больше ничем.

Гурьев увидел, как кровь отлила у Арона от лица, как он побледнел – побледнел так жутко, как никогда, вероятно, прежде не бледнел в своей жизни, богатой всякими приключениями, в том числе и не слишком весёлыми. Он был из тех, кто никогда не бледнеет, а в минуту опасности краснеет от прилива крови к голове. Обычной опасности. Когда шанс, пусть крохотный, выкрутиться, обыграть костлявую, всётаки есть. Не то, что теперь. И Гурьев кивнул – понимающе.

Он спокойно, медленно – на виду – протянул руку и достал иглу из шеи Арона. Крупнер, почувствовав, что может шевелиться, задышал бурно, закашлялся, схватился обеими руками за горло… Гурьев показал ему иголку:

– Вот так, дядя Арон. А ты говоришь – попишут, попишут.

– Что… это?!

– Это, дядя Арон, называется – потаённое искусство отсроченной смерти, – чуть обозначил улыбку Гурьев. – Я таких фокусов много знаю. А показал тебе это я не затем, чтобы тебя напугать, а чтобы ты не вздумал, чего доброго, бежать меня спасать и вытаскивать. Я сам себя вытащу, дядя Арон, как Мюнхгаузен, – за волосы. Откуда хочешь.

Крупнер долго смотрел на Гурьева. Потом закрыл глаза, покачал головой:

– Что ж это за масть у тебя такая, Янкеле?! Я про такую масть ничего даже не слышал.

– Просто не было такой масти раньше, дядя Арон, – вздохнул Гурьев. – Ну, что мы всё про меня да про меня. А что, все так Ферзём довольны? И никто на его место не метит?

– Этого я не могу тебе сказать, Янкеле. Не знаю.

– Ты узнай, дядя Арон. Пожалуйста. И шепни мне. А я уж тебя отблагодарю.

– Добре, – опустил голову Крупнер. – Добре.

– Ты на меня не обиделся, дядя Арон? – осторожно спросил Гурьев.

Крупнер поднял на него взгляд:

– Нет. И за науку спасибо, Янкеле. Только ты помни – на всякую хитрую задницу шняга с винтом обязательно находится.

– Не под этим солнцем, дядя Арон, – яростно улыбнулся Гурьев. – Не под этим небом, не на этой земле.

– Ты учти, Янкеле. Эта гнида какието гешефты с чекой имеет. Не с легавкой. Не знаю, какие, даже люди его не знают. Он и блатарей наших ссучил, перетряс и перетасовал, как хотел. Это тебе не сявка левая, не баклан какой.

О, подумал Гурьев. Авторитетный товарищ. Ладно, попробую купить эту нежить. На некоторое время. А потом – отрежу лицо и кину портовым собакам. Да. Отличная мысль. Просто штучная мысль.

– А ты давно завязал же, дядя Арон.

– Так и что?! Я всё и всех знаю, и меня знают. Только воевать с Ферзём никто не впряжётся, Янкеле. И если ты лажанёшься…

– Не бывать такому, дядя Арон.

– Ладно, – Крупнер, видимо, решился. – В эту пятницу. В ресторане «Якорь», в десять. Он там часто бывает.

– Не поздно? – усмехнулся Гурьев. – Помоему, Ферзь не меня, а тебя разводит. Тянет время. Для чего?

– Смотри, – проворчал Крупнер. – Смотри, Янкеле!

– Не волнуйся, дядя Арон. Спасибо тебе. Увидимся.

Гурьев поднялся и направился к выходу. Крупнер смотрел ему вслед ещё долго после того, как дверь за ним закрылась. А потом сказал, – сам себе, но громко:

– Дай Бог. Дайто Бог, Янкеле, – увидимся.

Гурьев, выйдя из молельного зала, вдруг остановился и прищёлкнул пальцами – словно вспомнил чтото. И в два прыжка взлетел вверх по лестнице к раввину:

– Ребе? Вы позволите?

– Конечно, конечно, заходи, реб Янкель, – раввин привстал изза конторки. – Случилось что?

– Пока нет, слава Богу. У меня к вам ещё один кадровый вопрос.

– Да?

– Ктонибудь парикмахерским ремеслом у нас пробавляется?

– А как же.

– Составьте моему мастеру протекцию, реб Ицхок. Это женщина, но тот, кто возьмёт её на работу, не пожалеет. Обещаю.

Раввин посмотрел на него, покачал укоризненно головой, вздохнул:

– Жениться тебе надо, реб Янкель. Давай, сосватаем тебя. Вот Дина, Арона дочка, чем тебе не невеста?

– Я внимательно изучаю этот вопрос, ребе, – расплылся в улыбке Гурьев. – Но множить ряды несчастных женщин никак не входит в мои планы. Я жуткий негодяй, ребе. Но всётаки – не до такой степени.

– Нельзя перелюбить всех женщин, Янкеле, сынок. Ты сгоришь.

– Зато посвечу, ребе.

– Она, конечно же, не еврейка.

– Ну, вот ещё. Нет, разумеется. А разве благочинный, отец Дионисий – да будет благословенна память о праведнике – был евреем, ребе?

– Откуда ты знаешь, реб Янкель? – прокашлявшись, спросил раввин.

– Я многое знаю, реб Ицхок, – усмехнулся Гурьев. – Так как? Документы у неё в полнейшем порядке.

– Я похлопочу, реб Янкель. Завтра зайдёшь?

– Обещал – буду, ребе. До свидания.

* * *

Он направился в пустую школу, где дожидались Даша, Шульгин и оба мальчишки. Гурьев продолжал заниматься со всеми троими – попрежнему считал это необходимым. Он смотрел на них… Чем дальше, тем меньше нравится мне наш иезуитский план, товарищ Городецкий, думал он. Этих я заслоню. Натаскаю, научу. Других тоже, – немногих. Так мало их будет, Варяг. Не нравится мне всё это, Варяг, на самомто деле. Но другогото нет?! И возможно ли другое, вообще?

– Яков Кириллыч. А мы в поход пойдём?

– Я, кажется, обещал, – вскинул брови Гурьев. – Что за брожение в рядах?

– Ну… Это вот… С Дашкой.

– Если я сказал «да» – это значит «да», – не мигая, глядя мальчикам в глаза, тихо проговорил Гурьев. – Не «может быть». Не «смотря по обстоятельствам». Да – это да. А нет – это нет. Этим отличается мужчина от тряпки. Понятно?

– Понятно, Яков Кириллыч.

– Это радует, – только теперь Гурьев позволил себе улыбнуться. – Вперёд, бойцы.

Отпустив Степана и Федю, он отправился сопровождать Дашу – опять в компании Дениса. У калитки, отправив Дашу в дом, сказал Шульгину, глядя в сторону:

– За девочку головой отвечаешь. Вместе с Кошёлкиным. Понял?

– Понял. Ты чего?

– У меня дела, Денис.

– А куда… Ох. Виноват, командир.

– Помилован, – Гурьев потрепал Шульгина по руке направился к мотоциклу.


Сталиноморск. 8 сентября 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Сталиноморск. 9 сентября 1940