home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Память сердца. Воин Пути

Наследники по прямой. Трилогия

Гур отчётливо помнил себя лет с трёх. Всё, что было до этого, не помнил или помнил эпизодами. А потом – если требовалось, мог легко описать каждый свой день в деталях, чем занимался и когда. Даже сейчас. Неважно, сколько времени миновало с момента события. Он не помнил, как и почему сделалось именно так. Помнил, как они все удивились – и мама, и отец, и Нисиро, и дед. Мама, кажется, испугалась. Нисиро и отец успокаивали её, но потребовался не один день, чтобы она поверила, наконец, – Гур вполне здоров и ничего ему не угрожает. Ему самому его способности отнюдь не доставляли хлопот, – скорее, напротив. Нисиро сказал, чтобы Гур вспоминал только тогда, когда захочет. И показал, как – как будто вынимаешь катана из ножен и вкладываешь обратно. Очень просто. Помнить всё оказалось удобно, – всегда можно было выручить взрослых, которые вечно это самое «всё» забывали.

Они были всегда – мама, отец, дедушка и Нисиро. Нет, не так. Сначала Нисиро, потом – дедушка. Нисиро слушался дедушку, но на самом деле дедушка был уже старенький, и без Нисиро обходиться не мог, потому что Нисиро всем командовал. Нет, конечно, не всем. Отец командовал «Гремящим». А Нисиро – всем остальным. Отец и Нисиро были друзьями. Они были равны, потому что мама любила обоих, хотя и поразному. Отец был божеством, а Нисиро – Нисиро просто был. Всегда рядом. Нисиро Мишима. Для всех остальных – Николай Петрович Ким. Так, чтобы люди вокруг обращали поменьше внимания. Чтобы не задумывались о странностях.

Потом отец погиб. Потому что была война. Отец ушёл в бой с врагами на своём корабле. И пропал. Войны никто не хотел, но она почемуто всё равно началась. У взрослых всегда так – наделают глупостей, а потом разводят руками. Хуже маленьких, которые писают в пелёнки. Дураки какието. И что теперь мы все будем делать?!

– Учиться быть воином, – сказал Мишима. – Становиться сильнее.

– Зачем?

– Чтобы уметь управлять своей кармой, – последовал чёткий и страшный ответ.

Мишима был настоящий воин. Это Гур знал всегда. Он мог и умел такое, чему не было даже названий. Никто не представлял понастоящему, на что способен Мишима, потому что… Если бы Мишима хотел, он мог бы победить кого угодно. Но Нисиро Мишима не хотел никого побеждать. Он говорил: самое важное – это Равновесие. Разбить врагов – это ещё не означает восстановить Равновесие. Уметь поддерживать Равновесие – тоже искусство. И ему, как самому главному среди прочих, тоже предстояло учиться.

Учитель должен хотеть учить ученика, а ученик должен хотеть учиться. Только тогда жажда Учителя и Ученика будет удовлетворена. Но еще более важно, чтобы ученик хотел учиться именно тому, чему его хочет научить учитель, потому что одно и то же знание можно получать с разными целями и использовать его поразному. Кроме того, учитель должен контролировать ученика. Учитель должен знать об ученике больше, чем о самом себе, в том числе и о его внутренних возможностях, жаждах и пристрастиях. Ученик должен подходить под учение, как ножны к клинку, для которого они созданы. Ученик представляет собой форму, которую можно заполнить, но которую крайне трудно изменить. Принцип духовного ненасилия заключается в том, чтобы заполнить форму ученика тем, что он сам желает получить, и к чему предназначен, делая это так, чтобы ученик, получив знания, не мог принести вреда ни себе, ни окружающим. Есть ученики, имеющие форму Воина, Отшельника, Целителя или Наставника, Несущего Знание. Наставника отыскать труднее. Бывают, пусть и нечасто, ученики, сочетающие две и даже три ипостаси. А совсем редко, хотя, как утверждает Слово о Старшем, Слово Мастера Идзуми, это всё же случается, учитель встречает ученика, сущность которого – Хранитель. Хранитель Равновесия. Такого ученика вести и направлять тяжелее всего. Потому что такой ученик слишком быстро догоняет учителя.

Встретив такого ученика, учитель должен суметь увидеть его истинную сущность. Он обязан суметь довериться интуиции и инициативе ученика, реализовать его внутренние возможности. Построить обучение так, чтобы личность ученика слилась воедино с формой Хранителя. Только тогда из рук учителя выйдет настоящий Хранитель Равновесия. Ответственность учителя возрастает тысячекратно, прежде всего потому, что такой ученик – подарок богов. Не учителю – всем.

Нисиро Мишима был учителем, а Гур – тем самым учеником. Мишима не сразу понял, что перед ним – Хранитель, пусть будущий. Гуру ещё только предстояло им стать. Хранитель, даже усвоивший Знание – всего лишь человек из плоти и крови, хотя невеждам иногда представляется равным по силе богам. А Гур оставался пока маленьким мальчиком, совсем беззащитным. И превратить его в Хранителя мог только один человек. Всему необходимо время, и всё нужно делать вовремя. Это карма, думал Мишима. Я оказался здесь, в стране, о которой ничего не знал прежде, и обрёл ученика. Мир изменился, и ему, как никогда раньше, нужен Хранитель. Сумею ли я совершить такое? Позволит ли мне моя карма?

Делай, что должен – случится, чему суждено. Мишима познакомился с формой этой мудрости позже, чем стал поступать в точном соответствии с её сутью. Небо и Судьба послали ему лучшего ученика из тех, о которых он мог бы мечтать. И ничто не должно было помешать Мишиме учить его.

Они с учеником должны быть сыты, одеты, обуты, довольны жизнью, ограждены от общества прочих людей и отдельных, наиболее опасных его порождений, будь то преступники, или вожди, или кто бы то ни было ещё. Оставаясь внутри общества, они должны находиться вне сферы его влияния и давления, потому что общество далеко не так стабильно, каким кажется. Любые империи со временем рушатся изза зарождающихся в них противоречий. Сыновья перестают слушаться отцов и перенимать их идеи. Рано или поздно наступают новые потрясения или изменения, но Воины Пути не перестают следовать по нему, что бы ни происходило вокруг. Сила и Знание позволяют им всегда находиться в оазисе тишины и спокойствия, какие бы бури ни бушевали вокруг. Воины Пути или не живут, или живут хорошо.

Но правда в том, что так бывает не всегда. Случаются ситуации, когда это невозможно, когда активность общества, его агрессия, выплёскиваясь наружу, переходит разумные границы. И тогда Воины Пути вмешиваются. Самое главное, чтобы не нарушалось Равновесие.

Но и это ещё не вся правда. Бывает так, что вмешательство Воина Пути не в силах ничего изменить в целом. И тогда самым важным становится другое – выжить и сохранить Знание и Слово о Пути. И помочь Хранителю, дождаться, когда он войдёт в пору своей настоящей Силы. Мишиме удалось и это – именно благодаря тому, что внешние проявления он никогда не ставил над внутренними, а великая сила спокойствия и твёрдого рассудка побеждала эмоции и желания первых порывов души.

Многие могли бы счесть Мишиму безнравственным. Но у него была ясная задача, подчинившая себе всё остальное, и Мишима следовал этой задаче, даже отклоняясь от Пути, если это представлялось необходимым. Так, буквально на следующий день после убийства Распутина он велел Ольге, Орикочан, матери Гура, уйти из личного госпиталя Её Величества Государыни Императрицы. Вокруг Семьи давно поднималось нечто, ощущаемое Мишимой как чёрный вихрь, и это могло задеть ученика. Кроме всего, Орикочан тоже была его ученицей.

– Нисиросан, я не могу их оставить. Неужели ты не видишь?! Именно сейчас! Это невозможно. Это… предательство.

– Мы не раз говорили с тобой о морали, – глаза Мишимы оставались спокойными. – Я объяснял тебе: мораль – это выдумка сильных для слабых. Нет морали вообще. Морально убить ребёнка? А тысячу детей? А сто тысяч? Морально разрешить уйти в Пустоту лучшим воинам страны не потому, что такова их карма, а потому, что комуто на другом краю земли пришло в голову попросить об этом? Я понимаю, что значит для тебя эта женщина и эти девочки. Но ты бессильна спасти их. Оставшись, ты не спасёшь их, даже не поможешь ничем. Они умрут, потому что такова их карма. А ты умрёшь, потому что просто хочешь умереть. Тебе кажется, будто твоя жизнь кончилась вместе со смертью Киросама. Это неправильно. У тебя есть Гур, и ты ему нужна. Выбрось из головы всю чушь, вычитанную тобой в глупых европейских книжках. Ты видишь лишь одну сторону этих людей. Но есть и другая. Христиане – все ненормальные. Ты слишком долго жила среди них. Пора отойти. Я отвечаю перед ками[35] твоего мужа за тебя и за вашего сына. И я оттащу тебя силой, если ты не послушаешь моих слов.

– Нисиросэнсэй. Я послушаюсь тебя, как всегда слушалась, – Ольга опустила плечи. – Я чувствую твою правоту, хотя всё внутри меня кричит о страшной беде, о том, что так – несправедливо… Мы должны хотя бы предупредить их. Пожалуйста.

– Этого я тоже не хочу. Но разрешаю. Попробуй. Будь готова к тому, что у тебя ничего не выйдет. Эта женщина устала от жизни и желает уйти в Пустоту, не понимая этого. Твои слова растают, не дойдя ни до её разума, ни до её сердца. Человек, которому она могла бы поверить, мёртв. Самое смешное, что он тоже не сумел бы пробиться сквозь тьму, которая поглотит её саму и её детей. Он сам был частью этой тьмы, осознанно или нет. Я знаю, как тяжело тебе на это смотреть. Но ты и Гур – для меня нет ничего важнее.

– Я никогда не понимала, в чём власть этого страшного человека над нею. Он всегда казался мне отталкивающим.

– Власть была не в нём, а в ней. Она попустила ему пользоваться собой, веря, будто тем самым спасает своего сына. И ками этого человека не отпустит её. Ни её, ни детей. Пустота ждёт их всех.

– Он умел останавливать кровь.

– Тьме многое подвластно.

– Ты… Нет, прости, Нисиросан, конечно, это не ты. Просто это жестоко. Так жестоко.

– Это карма. Мы уезжаем в Москву, как только я закончу дела. Гдето в начале января, я надеюсь.

– Зачем?!

– В Петрограде опасно.

– А папенька?

– Илья Абрамович не станет возражать.

– Он теперь никогда не возражает, – Ольга вздохнула. – Его нельзя трогать, он уже в таком возрасте, когда плохо переносят любые перемены в жизни.

– У нас нет другого выхода. Вы все слишком много думаете о том, как сделать жизнь длинной, вместо того, чтобы думать, как сделать её правильной. Отдохни, Орикочан. У тебя впереди трудное время.

И они уехали. Ольге даже удалось попрощаться.

– Возьми это на память обо Мне, дитя, – ласково сказала Александра Феодоровна, протягивая Ольге раскрытый футляр со звездой ордена Святой Екатерины. Лицо Государыни было бледным, осунувшимся, красные пятна на лбу и щеках свидетельствовали о напряжённых внутренних переживаниях. – Нам будет тебя не хватать. Нам всем будет тебя не хватать, но… Я понимаю.

– Ваше Императорское Величество, – Ольга с ужасом смотрела на бархатный футляр. – Вы… Вы так добры, Боже мой.

– Сотни людей будут вспоминать о тебе с признательностью, – кивнула Александра Феодоровна. – И Я, и Их Высочества, конечно же. Мы все станем за тебя молиться. Я знаю, ты не стеснена в средствах, благодарение Господу. Я настаиваю, чтобы ты приняла этот знак, как Мой личный подарок. Я не стану ожидать официального решения о награде. Не знаю, возможно, сейчас не время. Неважно. Я знаю, ты во Христа не веруешь, но ведь и Григорий Ефимович говорил, – всякая вера от Господа, критиковать никакую веру нельзя.[36] Я желала бы, дитя, чтобы ты встретила ещё свою судьбу и любовь. Пусть Господь будет с тобою вечно – и в жизни, и после жизни. Обещай Мне.

– Обещаю, Ваше Императорское Величество, – Ольга еле удерживала себя от рыданий. – Обещаю. Даст Бог, всё закончится – совсем скоро.

– Всё в руце Божией, дитя, – Александра Фёдоровна вложила футляр в ладонь Ольге, сжала её пальцы и вымученно улыбнулась. – Храни тебя Господь, Оленька.

– Храни Господь всех нас, – вместе со вздохом вырвалось у Ольги.

Нисиро успел научить её многое видеть, и она поняла: то, что она готовилась сказать, говорить нельзя. Напрасно. Для каждого человека существует своя правда. Именно та, которая ему приятна, которую человек в состоянии понять и которая ему близка. Говорить человеку другую правду – преступление против него, преступление против правды, которую говоришь, и против людей, являющихся носителями другой правды. Воин Пути никогда ни с кем не спорит. Он либо учит тех, кто достоин, либо соглашается с теми, кто стоит на своём. Спорить с убеждённым бессмысленно – так же, как наливать в чашку новый чай, не вылив старый.

Они расстались, не пряча слёз, хотя Ольга пыталась изо всех сил держаться.

Дедушка умер за два дня до начала событий, которые назывались «революция». В Москве было действительно много тише, чем в Питере, и жизнь их целых два месяца, пока был жив дедушка, почти ничем не отличалась от столичной. Только мама больше не ходила на службу. Нисиро сказал – пока не время.

Когда умер дедушка, Гур не плакал. Нисиро всё ему объяснил. Плакать не стоило, в этом не было никакого смысла. Но очень хотелось… Маме он разрешил плакать, подумал Гур. Ну, это ведь мама.

Потом пришли совсем другие времена. Мама не на шутку взялась за Гура: с одной стороны – она, с другой – Нисиро. Мама учила Гура языкам, арифметике и рассказывала истории. Истории Гур любил больше всего.

Пояпонски и порусски Гур заговорил одновременно. Писать и читать выучился тоже почти одновременно, хотя и несколько позже. Но всё равно – намного раньше прочих детей. Но теперь настала эпоха совсем иных наук.

Ты станешь другим, учил Мишима. Ты поднимешься на новую ступень сознания, внешне попрежнему почти не отличаясь от прочих людей, но твой разум и возможности станут иными. Ты никогда не сделаешься добычей. Ты победишь хищников, нападающих на тебя, даже если это противоречит твоей природе.

Во время изнурительных физических занятий Мишима заставлял Гура выполнять медитативные упражнения, и одновременно рассказывал обо всём на свете. Гур узнал много легенд и притч о Воинах Пути, усвоил множество сведений о человеческом теле и медицине, о том, как поддерживать тело чистым и совершенным. Он узнал, как правильно общаться с самыми разными людьми и как склонять их к нужным Воину Пути и Хранителю Равновесия поступкам – и даже мыслям. Системы жестов, помогающие сосредоточить жизненную Силу, тайные знаки, шпионские уловки и многое другое. Бой без оружия против одного или нескольких, вооружённых или безоружных, пеших или конных противников в любое время года и суток, в любых условиях, в какой угодно стихии, – в воде, в огне, на земле, в воздухе. Бой с оружием, с множеством его разновидностей, умение пользоваться им в соответствии с его принадлежностью к пяти стихиям. Искусство владения камнем, верёвкой, палками разной длины и хитроумными комбинациями всего этого. Способы ведения боя, в одиночку и вместе с другими, против целого войска. Звучит невероятно. Ну и что? Воин Пути – это и есть Невероятное. Бой с животным, укрощение и подчинение живых существ воле Хранителя. Искусство разведки, военной и агентурной, хитрости, включающие широкий спектр знаний, необходимый для благополучия Хранителя и тех, кому предназначено выполнять его волю.

Военная тактика и стратегия, построение военной хитрости на основе какойнибудь идеи, например «уходя – подойти». Управление жизненной Силой, её использование в бою и для исцеления. Техника «полёта ласточки», позволяющая убивать или парализовать противника легким прикосновением пальца. Развитие сверхчувственных способностей, позволяющих не только обнаружить, но и упредить действия врага. Управление собой и другими – стройная концепция взаимодействия живых существ на всех уровнях одновременно. Управление всем, что происходит в человеческом теле и в ближайшем его окружении. Массаж и самомассаж, контактный и бесконтактный, осознанный и бессознательный, выполняемых человеком или животным, с использованием снадобий и приспособлений. Традиции и ритуалы Пути. Как правильно питаться и дышать, потому что и дыхание – пища. Как и знания. Постижение Знания, в том числе и воинского искусства – тоже пища, причем самая изысканная из всех, которые когдалибо доводилось человеку вкушать. Умение наслаждаться физической нагрузкой, воспринимать стихии материального мира. И снова – искусство выживания: как видеть гармонию и красоту Вселенной, как включить внутреннее зрение, как наслаждаться окружающим, потому что в этом – главный смысл жизни. Как отстранять тех, кто мешает, – не только Воину Пути, но и всем остальным. Как превратить всё, что приходится делать, в упражнение по совершенствованию самого себя. Как, занимаясь чем угодно, находить в нём интерес, устраивать соревнование с самим собой. Как научиться любую тяжелую работу превращать в тренировку и выполнять её легко и с удовольствием – всего лишь в мыслях делая нечто совсем иное.

Поведение Мишимы во время уроков всегда было непредсказуемым. Он с неуловимой лёгкостью перемещался от состояний самых невероятных эксцентрических крайностей к позиции уравновешенного мудреца. Лишённый, казалось, обычных человеческих эмоций, он мог в совершенстве создавать иллюзию любой эмоции – радость, гнев, отвращение и всё, что находится в промежутке, мгновенно чередуя их. Иногда он казался тошнотворным до омерзения, иногда возвышеннодуховным, иногда жадным, глупым, трусливым или униженным. И вдруг, сбросив маску, Мишима воплощался в великого философа, стоящего выше всех человеческих проблем и слабостей.

– Управляй своей болью – только так ты сможешь стать воином, – говорил Мишима. – Ты сможешь гораздо дольше продержаться в бою, чем тот, кто боится боли, пусть и прячет этот страх глубоко внутри. Ты будешь сражаться, не обращая внимания на крик тела о помощи, не поддаваясь боли, увечьям, не отвлекаясь на них. Даже если тебя ранят, ты будешь иметь преимущество хотя бы потому, что сможешь управлять своим телом, не позволяя боли влиять на ясность твоего рассудка.

– Запомни, – настаивал Мишима, – Законы Пути гласят: «Проявляй уважение к тем, кто достоин его, ибо в этом нет ничего постыдного; проявляй уважение к тем, кто жаждет его, ибо в этом нет ничего трудного; проявляй уважение к тем, кто недостоин его, если это тебе позволят обстоятельства, ибо в каждом есть чтото достойное уважения». Но! Между внутренним уважением и внешним его проявлением – огромная пропасть. Так, ты можешь уважать врага и должен уважать врага, но это не всё. Воин Пути даже в случае, если с ним на бой идет ребёнок, приводит себя в полную боевую готовность, так, как если бы на него в атаку шёл опытный воин. Тем самым проявляется уважение к недостойному, казалось бы, уважения, ибо этим Воин Пути страхует себя от неожиданностей.

– Знание заползает в европейца через палку, – утверждал Мишима. – Оно не дается ему легко и свободно, как это нужно для того, чтобы знание превратилось в осознание и стало частью личности. Это потому, что европейцы – молодая раса, у них много жизненной силы, и они не умеют управлять ею. Их некому научить такому. Европеец хочет узнать всё сразу и быстро. Но Знание – это лишь сведения, которые забывают, не могут и не умеют использовать полноценно. Осознание – это знание, которое растворилось в тебе, стало частью тебя. Ты сможешь применять его тогда везде – не только по назначению, но и в совершенно не граничащих с этим знанием областях. Ты должен научиться осознавать. Я знаю, что тебе поможет.

Гуру исполнилось двенадцать, когда Мишима велел ему отправиться в синагогу:

– Знание не бывает лишним. Ты научился видеть главное, а что тебе будет непонятно, я объясню. Жаль, для меня этот мир так чужд. Используй своё преимущество, учись – и осознавай.

Гур совсем не походил на еврейского ребёнка из хедера.[37] Раввин рассматривал его с интересом. Сейчас немногие отваживались заикнуться о том, что хотели бы учить детей Торе. Время такое. А тут – мальчик пришёл сам. Вообще без взрослых. Один.

– Здравствуй. Как тебя зовут?

– Яков. Здравствуйте, ребе. Я хотел бы учить Тору.

– Это… похвально. Хорошо. Скажика мне. Ты еврей?

– По закону – еврей. Моя мать еврейка.

– А отец?

– Отец – нет.

– Он…

– Мой отец – русский морской офицер. Он погиб много лет назад, я помню его, очень отчётливо. Мне было пять лет, когда это случилось.

– Он был женат на твоей матери?

– Нет. Она не крестилась, ребе, если вы об этом.

– И об этом тоже, – кивнул раввин. – Кто учил тебя идишу?

– Дед. Его тоже давно нет в живых. Я знаю немного иврит, недостаточно для Гемары,[38] конечно, но я быстро догоню, не волнуйтесь.

– Иврит и арамейский.

– Я помню, ребе.

– Ты странный мальчик.

– Вы почувствуете это понастоящему, когда узнаете меня ближе, ребе.

– Кто тебе сказал, что ты должен учить Тору?

– Я всегда знал, – Гур пожал плечами. – Просто раньше я был занят. А теперь я могу уделять этому время.

– Чем же ты был так занят? – раввин улыбнулся.

– Бусидо.

– Бу… Как?!

– Бусидо, ребе. Путь благородного Воина. Это пояпонски.

– Ещё одна аводэзойрэ,[39] – прикрыв веки, едва шевеля губами, прошептал раввин.

Но Гур услышал:

– Это не аводэзойрэ, ребе, – теперь настала очередь Гура улыбаться. – Это искусство воина, искусство владеть любым оружием, искусство превращения себя самого в совершенный инструмент. В том числе и оружие, потому что оружие совершенно.

– Это не еврейское дело, – покачал головой раввин.

– Это мужское дело, ребе, – снова улыбнулся Гур. – А я – прежде всего мужчина.

– Зачем?!

– У мужчины в этом мире три главных обязанности, ребе. Учить, лечить и защищать. Вот я и учусь их выполнять. Наилучшим способом, я думаю.

– Еврей должен учить Тору. Это самое главное еврейское дело.

– Зачем, ребе? Зачем евреи учат Тору? Чтобы сделать мир лучше, ведь так?

– Да. Зачем же ещё?!

– Но мир не сделался лучше, ребе. И евреям не стало в нём лучше. Мир усложнился, это правда. Стал ярче, появились машины, огромные пароходы, аэропланы, удобства. Но лучше, – лучше он не стал. Сколько евреи не учат Тору.

– Просто евреи делают это недостаточно хорошо, – вздохнул раввин, с удивлением глядя на стоящего перед ним высокого мальчика, или, скорее, уже всётаки юношу.

– Быть может, и так. Но я думаю, дело не только в этом. Я думаю, знание просто рассеяно во Вселенной. И Бусидо. И Дао. И Тора. Всё это лишь части целого. Ктото должен когданибудь соединить это. Не я, нет, хотя я желал бы. Но ктото, когданибудь, – непременно. И тогда мир, возможно, действительно станет лучше. Половина моей души принадлежит Торе, а Тора принадлежит мне. Поэтому я пришёл, ребе.

Раввин долго молчал. Потом кивнул:

– А друзья у тебя есть?

– Путь Воина – путь одиночества, ребе. Я ни с кем не ссорюсь. А друзья… – Гур снова едва заметно пожал плечами.

– Ты всётаки очень странный мальчик. Ктото учит тебя этому… Бусидо?

– Да. Конечно. Этому, как и Торе, невозможно научиться без настоящего наставника. Учитель послал меня. Сказал, что я должен узнать.

– Вот как. Кто он?

– Он воин, ребе. Великий воин. Лучший из лучших. Он учит меня: побеждает не грубая сила, а дух и искусство.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать.

– Ты выглядишь старше.

– Это Бусидо, ребе, – Гур наклонил голову чуть набок. – Закаляет тело так же хорошо, как и душу.

Раввин согласился. Занятия проходили в обстановке едва ли не подполья – Евсекция[40] развернулась не только в бывшей черте осёдлости. Здесь, в Москве, куда за пайком и за песнями съезжались все подряд, тоже хватало лиха. «Еврейское», «идишистское», поддерживаемое этими коминтерновскими подпевалами, было местечковым и не имело ничего общего с Торой. Религию и всё, так или иначе с ней связанное, объявили непримиримым врагом, и поступали с врагом, руководствуясь «революционной моралью». Так что прятаться приходилось не менее старательно, чем какомунибудь батюшке, осмелившемуся тайком учить детей Закону Божьему.

Быстро выяснилось, что со сверстниками ему заниматься немыслимо, а со старшими… Пришлось раввину учить Гура самому. Неожиданно для себя раввин понял, что душевное спокойствие после занятий с этим мальчиком покидает его без следа. Вопросы, которые задавал ему Гур, требовали такого напряжения, какое ему и в молодости нечасто доводилось испытывать. И продолжалось это, кажется, уже целую вечность.

– Янкеле, зачем ты здесь? В тебе нет тяги к Торе. К знаниям вообще – да, но не к Торе. Я это вижу. Зачем тебе шул?

– Вы совершенно правы, ребе. Я не ищу веры. Я ищу знаний.

– Знания без веры опасны, мой мальчик.

– Как и вера без знаний.

– Ты научился возражать, – раввин поджал губы, погладил бороду.

– Я стараюсь.

– И всё же. Бывает знание, которое не нужно человеку. Не нужно еврею. И это знание мешает тебе им быть.

– А почему я обязательно должен быть евреем?

– Потому что ты еврей. И если бы ты им не был, я бы не сидел здесь с тобой сейчас.

– Ребе, пожалуйста, послушайте меня. Я знаю, вы старше. Я понимаю, вы мудрее. Но мне ничто не мешает быть тем, кем я хочу. И никто не помешает. Никогда. Просто я не знаю пока. Понимаете, ребе?

– Думаю, да, – вздохнул раввин. – Я ведь разрешил тебе заниматься. Зачем тебе эти знания, если не для исполнения заповедей? К чему ты надеешься их применить?

– Я хочу узнать, как устроен мир. И почему именно так, а не иначе.

– А когда узнаешь? – печально улыбнулся раввин.

– Вот тогда и поговорим. И мы с Вами. И вообще.

– Может быть, лучше, пока не поздно, остановиться?

– Нет. В неведении – не спасение, а гибель. Надо знать. Тогда можно на чтото надеяться.

– Даже узнав, что нет никакой надежды?

– Надежда есть всегда.

– Учись, Янкеле, – раввин вздохнул и махнул ладонью. – Учись, дай Бог тебе здоровья…

Занятия с Мишимой не прерывались ни на мгновение. Школа, всё остальное – как получится, но уроки сэнсэя – это самое главное. С годами тренировки становились всё дольше, сложнее и интенсивнее. Развивалось тело, совершенствовались органы чувств. Зрительная и слуховая память, умение рисовать с натуры и «наизусть», заучивание и повторение законов и установлений, правил ведения битвы и поведения Воина и Хранителя в любых условиях. Усиливалось и сверхчувственное восприятие – как следствие всего остального. Хорошо, что мама не в состоянии вникать в тонкости, думал Гур иногда. Наверное, ей бы сделалось страшно.

– Не ищи боя сам, но никогда не уклоняйся от боя, который навязывают тебе, – наставлял Гура Мишима. – Отвечай ударом на удар, насмешкой – на насмешку, оскорблением – на оскорбление. Отплачивай щедро, с выдумкой и интересом. Стань воплощением страха для врагов, и тогда, когда они столкнутся с тобой, им будет, над чем поразмыслить, – быть может, они станут мудрее. Это принесет тебе почтение и уважение во всех делах твоей жизни, и твой дух – твой бессмертный дух – будет жить не в глупом придуманном раю, а в умах и телах тех, чьё уважение ты заслужил. Запомни – слабовольные наследуют лишь ярмо, а побеждённым суждено быть вечно рабами. А ты – воин. Такова твоя карма. И если кто ударит тебя по одной щеке, ударь его по обеим. Бей его беспощадно и разбей наголову, во имя сохранения и защиты Равновесия, которое есть твой истинный высший закон. Тот же, кто подставляет другую щёку в надежде победить врага смирением, глупец. Будь умным!

Гур старательно, как мог, следовал этим заветам. Кроме того, авторитет нуждается в регулярном, а лучше – постоянном, подкреплении. Полигоном были окрестности – Арбат и Зарядье, КитайГород, где Гур давно чувствовал себя, как дома. И школа, разумеется. В школе пришлось наводить порядок железной рукой – распоясавшийся учком, возглавляемый пронырливым балбесом и политически подкованным второгодником Спиридоном Лукиным по прозвищу «Лука», не давал учителям работать, а школьникам – получать знания. Лука был много старше не только Гура, но и своих одногруппников – ему недавно исполнилось восемнадцать. Анкетные данные у Луки были – не придерёшься: происхождение самое что ни на есть пролетарское, да ещё и безотцовщина. Ну, этим фактом удивить коголибо в нынешние времена, после Великой войны, смуты и двух революций с войной гражданской в придачу, затруднительно.

К моменту решительного столкновения с Лукой за спиной у Гурьева был уже немалый опыт – и уличных стычек, и установления понятных правил в округе. Беспризорники, составлявшие, несмотря на все усилия ГПУ, всё ещё весьма значительную часть уголовного мира, с Гуром пересекались мало, а если пересекались, то предпочитали держаться подальше. Уж больно скор на расправу был этот чистюля и барчук, а в умении идти до конца и самым отчаянным жиганам не уступал. Местная шпана, не раз сталкивавшаяся с Гуром как в коллективных потасовках, так и один на один, быстро усвоила: связываться с этим, – непонятно кем – себе дороже, лучше подчиниться или слинять, потому что никакой «жизни» с такой занозой в заднице, как Гур, всё равно не предвидится. Да ещё этот кореец! Черт их разберёт, что там у этих двоих на уме.

За годы странствий по всему дальнему и среднему Востоку, Европе и обеим Америкам Мишима узнал очень многое – и усвоил самое главное. Настоящий бой имеет мало общего с ритуальными танцами всевозможных школ и великих мастеров. Ритуал важен, ритуал интересен, но учебная схватка и настоящий бой – вещи разные, а ещё чаще – никак между собой не связанные. И Мишима сумел воплотить это знание в ученике. Короткий, незрелищный и жестокий уличный бой, схватка в помещении, в тесном пространстве, владение ножом и умение без рефлексий пускать его в ход, нимало не пасуя перед наглым напором уголовной и приблатнённой шпаны – эти навыки, ставшие, можно сказать, второй натурой, и были основой высокого положения Гура в неписаной табели о рангах московских гаврошей.

Гур никогда не пытался занимать в школьной иерархии какуюлибо общественнозначимую должность, хотя выдвигали его не однажды. Приказывать, раздирая голосовые связки – это была не его стихия. Гур давно разобрался: говорящего тихим голосом слушают внимательнее, чем крикуна, и оттого, вероятно, чаще понимают. И глубже. Вот так, тихим, спокойным голосом, как врач, Гур с Лукой и разговаривал. Ну, а для наибольшего эффекта разъяснений пришлось сломать Спирьке нос. Что поделаешь – процедурные издержки.

После этого эпидемию холеры под кодовым наименованием «учком» удалось остановить, а к лету – и вовсе обуздать, превратив в догадливую и услужливую собачонку. Учителя, или, как их теперь называли, «Шкрабы» – «школьные работники» – не знали, на какой стул усадить Гура, и он относился к этому вполне философски: принимал знаки внимания и расположения, как должное, чем возносил свой авторитет ещё выше. Особенно полюбился Гур завхозу. Всегда аккуратный, невозмутимовежливый и ухоженный Гурьев составлял такой разительный контраст с «попролетарски» неряшливым, хамоватым и суетливо влезавшим во всё на свете, особенно в то, что его непосредственно никак не касалось, Лукой, – Силантий Поликарпович воспылал к Гурьеву прямотаки нежной и трепетной любовью. А встретив у Гура понимание своим чаяниям и заботам по поддержанию в школе надлежащего порядка, и вовсе, что называется, проникся до глубины души. Силантий Поликарпович Старцев был в прежней жизни околоточным надзирателем в Самаре, откуда – спасибо добрым людям, предупредившим о готовящемся аресте бывшего полицейского бандой уголовников, громко называвшейся теперь губернской ЧК, – бежал, захватив домочадцев, в Москву, справедливо рассудив, что затеряться в толпе много легче. Здесь сначала и «подобрал» его Мишима, умевший читать людей, словно раскрытую книгу, а затем и «передал» воспитаннику в качестве проверенного и надёжного протеже. В роли школьного завхоза вынужденно отставной околоточный оказался при новых властях вполне на своём месте. Разумеется, заведующий, завучи и учителя были счастливы переложить хозяйственные заботы на плечи тех, кто умел таковыми заниматься. Вдвоём с Гуром при ненавязчивой поддержке Мишимы они уверенно повели школьный корабль по неспокойному житейскому океану двадцатых.

Так Гур учился – чередуя «полевые упражнения» с занятиями по теории и практике науки Воина Пути.

Долгие часы Мишима посвящал бесшумным передвижениям и особой тренировке стопы, когда различные её части должны были в определенной последовательности ставиться на почву или опору. Он учил Гура держаться и перемещаться так, чтобы тело казалось то большим и внушительным, то маленьким и незаметным:

– То, как ты выглядишь, оказывает сильное психическое воздействие на противника или окружающих людей. Когда плечи расправлены и расслаблены, грудь держится высоко, – это создаёт впечатление превосходства и подавляет. Если же нужно казаться незаметным в толпе, лучше не демонстрировать свой рост, силу и агрессивность, и двигаться со слегка опущенными плечами, как бы уходя вниз, в землю. Смотри и делай, как я.

Гур научился важному – преодолевать страх перед схваткой с неведомым и сильным противником. Выходя победителем из таких схваток, он приобрёл уверенность в себе. Но, что гораздо важнее, – теперь он умел подняться над слепым повиновением закону. Обычный человек часто даже в смертельной опасности не в силах преодолеть себя и начать действовать против закона, против общепринятых норм морали или догматов веры. Внутренний, неуправляемый страх нарушить какието запреты лишает его воли. Страх – это правильно. Но Гур научился управлять своим страхом.

– Ты не будешь ждать помощи от закона или богов, неважно, как они называются, – учил Мишима. – Ты не будешь думать о том, что на свете существует высшая справедливость, что добро должно победить зло и надеяться на чтото, или когото, кроме себя. Помни, законы – всего лишь благие пожелания, их безукоризненное исполнение – скорее исключение, чем правило, а жизнь – только форма Пустоты. Именно зная это, ты сумеешь восстановить Равновесие. Равновесие – и есть справедливость. Сначала в твоём ближнем окружении, а потом, по мере того, как будет расти твоя Сила, всё шире и шире. Ты никогда не сможешь охватить весь мир, каким бы сильным не сделался. Но у тебя появятся последователи, сознательно или не слишком усваивающие твои наставления, твоё отношение к людям и Природе. Но пока это произойдёт, ты должен будешь многое сделать. Поэтому помни – Воин Пути не может позволить себе роскоши быть слабым и подчиняться бессмысленным установкам. Он следует законам общества, в котором живёт, если ему позволяют обстоятельства, и нарушает законы, когда вынуждают обстоятельства. Помни об этом – и будь осторожен! Власть имущим не нужно, чтобы обыкновенный человек знал о себе больше, чем он знает сейчас.

– Почему, сэнсэй?

– С одной стороны, человек, овладевший такими силами, как ты, вместе с ними приобретает другой взгляд на мир, на государство и на его ценности. Скажи, разве нынешние вожди чтонибудь для тебя значат?

– Нет, – Гур улыбнулся почти непроизвольно. Мишима посмотрел на него с укоризной, и Гур поспешно погасил улыбку.

– Вот видишь. Почувствовав твою силу, вожди и их слуги сочтут, что ты, твоё могущество и независимость, могут стать опасными для них. Ты будешь нарушать установленные ими законы, сказав самому себе: я выше этих законов, раз умею такие вещи. С другой стороны, люди, изверившись в вождях – а это произойдёт очень скоро, недовольные своим положением, могут увлечься тобой, решив, будто ты воплощаешь некую новую идею, обещающую им впереди теперь уже настоящее счастье, свободу и свет. В то время как они вообще не понимают, что это такое. И они будут рады пойти за любым новым пророком, в том числе за тобой, готовые отдать жизнь за идею, готовые следовать за богами, которых никогда не видели, поклоняться им или тебе, сами не понимая почему. На самом деле и тот, и другой пути ведут в пропасть – вне общества человек все равно слаб. Нарушая законы общества, тем самым ты подвергаешь опасности и себя, и других.

– Но сэнсэй. Ты же сам говорил, законы нужно уметь нарушать!

– Главное в этом нарушении – не нарушение само по себе, а умение это правильно делать. Правильно – и в нужное время. Запомни – чем больше ты умеешь, тем большему предстоит тебе научиться. Допустим на миг, Воину Пути безразлична судьба остальных. Но то, что он подвергает опасности себя, для него не должно быть безразлично. Поэтому – будь осоторожен и внимателен. Ты всегда должен уметь подстраиваться под государство, использовать его, как мощную крепость, которая может служить тебе и быть для тебя полезной. Государство со всеми его недостатками защищает тебя от Пустоты и Хаоса. Государство может сделать твою жизнь более спокойной и безопасной. Но, с другой стороны, для государства ты – ничто. Не забывай: государство и Родина отнюдь не равны друг другу и не всегда совпадают во времени и в пространстве. Государству безразлична судьба единиц, и оно часто жертвует ими в угоду какимто кажущимся ему важными идеям или целям. Власть способна жестоко выжимать тебя, а потом пожертвовать тобой, и тут все будет зависеть от тебя, от твоего умения жить в этом мире, выживать в своей собственной, тобой созданной среде, используя все её преимущества и недостатки. Ты должен уметь противопоставить эгоизму вождей – свой эгоизм в лучшем смысле этого слова, охраняя себя от разрушительных воздействий государства, независимо от того, какими они будут.

– Середина. Равновесие.

– Да. Люди разные от природы. Одни слабее, другие сильнее, одни умнее, другие глупее. Ирония в том, что частенько глупость оказывается полезнее, чем ум. Интуитивно следовать за предводителем иногда оказывается более благоприятным, чем быть вождём самому. Равновесие, Гур. Равновесие.

Гур учился черпать знание и сведения из многих источников сразу – и уметь отдавать многим источникам. Мишима шлифовал его разум, чувства и тело, учил их все работать в разном ритме, выполняя различные задачи, и действовать в условиях сильнейших физических, психических и интеллектуальных нагрузок. Гур постиг обычаи и требования многих народов и стран, чтобы уметь выжить в условиях, где неподготовленного человека на каждом шагу ожидает верная гибель. Он научился читать образы, которые излучает человек, произносящий слова даже на совершенно незнакомом Гуру языке. Подрагивания век, глаз, незаметные для нетренированного взора движения рук позволяли ему с большой точностью воспроизводить и описывать образы, возникающие у говорящего. Он умел отвлекать чужой взгляд от себя, превращаться в дерево или камень, в песок или воду. Многое решает правильная медитация – Гур входил в изменённое состояние сознания и действовал в нём столь же ясно и чётко, как в обычной жизни. Он усвоил: разница между прекрасным и безобразным существует только в сознании. Научился одинаково воспринимать победы и поражения, потому что часто победа по своей сути может оказаться поражением – и, наоборот, поражение может стать победой.

Обучение Гура отличалось от традиционного воспитания буси ещё одной, но крайне существенной, деталью. Мишима никогда не ограничивал инициативу воспитанника. Выговоры, которые получал Гур от наставника, никогда не содержали критики за проявление самостоятельности, – скорее, напротив. «Разбор полётов» и постижение нужных умений – вот что всегда оставалось главным. В какойто момент – довольно давно – Мишима осознал: он не добьётся нужного результата, если останется в жёстких рамках формальной традиции. Чтобы сохранить Знание, нужно учиться думать. Ученик, который слепо копирует учителя, беспрекословно подчиняясь ему, на самом деле ни к чему стоящему не способен.

Невозможно даже просто перечислить всего, что стало его навыками, – такими, как для прочих – говорить или дышать.[41]

Природа оказалась к нему щедра – хорошая наследственность с обеих сторон, и матери, и отца, крепкая психика и нервы, прошедшие отличную закалку, сильное, крупное тело безо всякого изъяна, доведённое занятиями до безупречного совершенства, понимаемого окружающими, как красота. Чистая гладкая кожа, лицо с правильными, энергичными чертами и яркие глаза, излучающие жизненную силу, спокойствие и здоровье – залог симпатий. И зависти. Наука быть незаметным оказывалась нередко весьма кстати.

Он был так ещё юн. И понимал, что знает и умеет ещё до обидного мало.


Сталиноморск. 2 сентября 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Сталиноморск. 2 сентября 1940