home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сталиноморск. 2 сентября 1940

Он вошёл в класс через минуту после звонка, и 10 «Б» поднялся, нестройным грохотом крышек парт приветствуя его. Гурьев усадил ребят, представился и на мгновение умолк, дожидаясь тишины. Двадцать девять пар глаз изучали его с пристрастием. Даша тоже. Это последний год, почемуто подумал Гурьев. Мирный – последний. Мы уже знаем это, Варяг. Мы уже знаем это, товарищ Сталин. Или нет?

Он заложил руки за спину, сцепил пальцы и медленно прошёлся вдоль доски:

– Я буду вести у вас литературу. Я попробую вас ничему не учить, – учит тот, кто сам ничего делать не умеет. Я просто постараюсь объяснить вам, почему я люблю читать книги и почему это нужно всем – в том числе и тем, кто собирается строить самолёты и танки. Не больше. И если ктото из вас поймёт и разделит это чувство – я буду с полным основанием считать, что пришёл сюда не зря, – Гурьев улыбнулся, представив себе: ему ещё пять раз придётся начинать сегодня урок, и нельзя повторить ни единого слова. – Вы все умеете читать, потому мне нет надобности пересказывать написанное в учебнике. Вместо этого мы станем читать книги и думать. Пожалуй, думать – это единственное, чему нужно учиться основательно и всерьёз. И именно этому мы с вами будем учиться. Вместе, – он снова помолчал. – И ещё одно. На моих уроках не будет двоек, особенно за поведение. Каждый, кому есть, что сказать, пусть скажет вслух. А кому нечего – пусть слушает другого и думает. И спрашивает. Потому что человек стал человеком не тогда, когда взял в руки каменный топор, чтобы размозжить голову себе подобному, а когда научился задавать вопросы. И внимательно выслушивать ответы на них. И делать выводы. Просто выводы, для себя, а не «орг». Поэтому – не стесняйтесь спрашивать.

– А вопросы любые? – подал голос ктото с «камчатки».

– Да, – чуть улыбнувшись, кивнул Гурьев, – кроме личных. Всё пока? Превосходно. Тогда – начнём.

Гурьев отвёл положенные часы и сидел в учительской, записывая в толстую тетрадь комплексные планы урока. Ему хотелось поскорее покончить с этим нудным занятием, – зажав в зубах незажжённую папиросу, он яростно царапал пером бумагу.

Завадская вошла и, замахав руками в ответ на его вставание – сидите, ради Бога, сидите! Неужели не перевелись ещё на свете мужчины, которые помнят, что следует вставать, когда входит женщина?! – осторожно примостилась рядом с Гурьевым. Он отложил ручку и выжидательно посмотрел на заведующую. Анна Ивановна улыбнулась:

– Поздравляю, голубчик. Честно говоря, я опасалась, что…

– Что я самозванец? – улыбнулся Гурьев. – Я действительно самозванец – в том смысле, что всегда прихожу, когда хочу, не дожидаясь, пока меня позовут.

– Вы в самом деле имеете педагогическое образование?

– Ну конечно же, нет, – улыбнулся Гурьев. – Вы хотите узнать, буду ли я следовать в русле школьной программы по литературе? В пределах разумного. Детям должно быть со мной интересно – это главное. А прочтут они ту или другую книжку, две или три – это неважно. Вот совершенно. Так что – всё в порядке? – невинно осведомился он.

– Не знаю, – вздохнула Завадская. – Ейбогу, не знаю. Не могу никак определить.

– Ну, у вас ещё будет время подумать, – обнадёжил её Гурьев.

– Спасибо, – язвительно отпаривала заведующая. Почемуто ей было удивительно легко с этим молодым человеком, которого она, в общем, должна была, по всем статьям, опасаться. Он и был опасен – это чувствовалось. Но както… кудато в другую сторону. Не ей, не школе – комуто совсем другому была адресована эта его опасность. И она спросила – не умея, да и не желая скрыть любопытства: – Как у вас это так ловко выходит?! Вы психологией занимались?

– Вы не поверите, – Гурьев лучезарно улыбнулся, – но я даже понятия не имею, что это такое.

– А если серьёзно?

– Серьёзно? – Он перестал улыбаться и заговорщически приблизил губы к уху Завадской: – Если серьёзно, я просто пытаюсь не врать. Особенно – детям.

– И… получается?

– Получается. А дальше будет получаться ещё лучше.

Он хотел добавить коечто ещё, но не успел. Дверь распахнулась, и в учительскую торжественно внёс себя немолодой уже, давно лысеющий невысокий человек в «сталинке» и галифе, заправленных в сапоги. Усы на его широком и рыхлом бабьем лице смотрелись крайне нелепо, но их хозяин, судя по всему, необыкновенно гордился заботливо выращенным под носом куском серой пакли. Гурьеву не составило труда догадаться: это и есть Трофим Лукич Маслаков собственной персоной. Физкультпривет, усмехнулся про себя Гурьев, поглядим, что ты за резиноизделие.

Маслаков подошёл к нему, протянул руку и покосившись на Завадскую, напыщенно произнёс:

– Здравствуй, товарищ Гурьев! Поздравляем тебе со влитием у наш коллехтив!

– Сспаасибо, Ттрофим Лукич, – задушенно пискнул Гурьев и, потупившись, начал старательно ковырять пальцем стол. – Я ппостараююсь оппправдать…

– Да ты не смущайся, товарищ Гурьев, – толстым и довольным голосом сказал Маслаков. – Окажем тебе поддержку, как у коллехтиве полагается, люди у нас политически грамотные, здоровые люди в основном, – при этом он опять покосился на Завадскую. – Ты комсомолец, или член партии, может?

– Ннеет, – ещё тоньше пропищалпроблеял Гурьев, – я не член… И не комсомолец… Ммне уже ддвацать девять, Ттрофим Лукич…

– Аа, – закивал Маслаков, – ясно, ясно. Ну, если зарекомендуешься в обчественной работе, как оно полагается, то и если заслужишь у партию, то и примем, конечно. Нам нужны молодежь, кадры, таскать…

Глаза Гурьева наполнились слезами от умиления. Он суетливо затоптался и в полном замешательстве начал мять свой шёлковый английский галстук:

– Я… Ттрофим Лулуккич… Я… Нне мог мечтать… Такая честь…

– Нуну, – Маслаков хотел похлопать Гурьева по плечу, но дотянулся только до локтя. – Выше голову, товарищ Гурьев! Работай. У меня бюро горкома, обстановка за рубежом осложнилась, – значительно добавил Маслаков и, деловито помусолив взглядом расписание уроков, удалился.

Гурьев посмотрел ему вслед, вздохнул, сел и, как ни в чём ни бывало, углубился в свои записи, словно забыв о Завадской. Та с суеверным ужасом смотрела на него, взявшись рукой за горло. Потом спросила тихо:

– Что… Что с Вами, Яков Кириллович?!

– Ничего, – Гурьев глянул на заведующую и мило улыбнулся. Учительская была пуста, шли ещё уроки. – Приступ подобострастия. Обыкновенное дело. А разве больше ни с кем тут такого не случается?

Завадская сделала попытку выйти, но Гурьев стремительно преградил ей путь:

– Вы чтото определённо хотели сказать, дражайшая Анна Ивановна.

– Нет. Отойдите. Вы с ума сошли!

– Да нисколько. Вас возмутило, покоробило, оскорбило до невозможности то, что я только что проделал. А?

– Что всё это значит?!

– Вы не ответили на мой вопрос, – в голосе Гурьева тихо, но отчётливо – и опасно – на этот раз в самом деле опасно – лязгнул оружейный металл.

– Вы действительно хотите услышать?!

– Разумеется.

– Вы… Вы были… отвратительны, – содрогнувшись, прошептала Завадская.

– Неужели? – просиял Гурьев. – Анна Ивановна, Вы – взрослый человек. И всякое видели в жизни. Ложь, подлость, предательство. И, тем не менее, вам сделалось не по себе. А теперь на один лишь миг представьте себе, каково приходится детям. Ведь они постоянно и подолгу наблюдают, как вы все по очереди и скопом подскакиваете перед этим несообразным филистером и ничтожеством, который и на родномто языке не в состоянии двух слов грамотно связать. Ну, добро, был бы он и в самом деле эдакий доподлинный и кровожадный злодей. А то ведь – смешно. Клопишка какойто, право слово. Да Шульгину только цыкнуть на него – и всё. Скажете, нет?

Завадская покачала головой и стремительно вышла.

Обиделась, решил Гурьев. Он усмехнулся, сел и откинулся на спинку стула. Ничего. Поймёт. Должна. Страх, конечно, здорово отбивает мозги, но, оказывается, не совсем. И это радует. А Маслаков… У него были наполеоновские планы в отношении Маслакова, детей, педагогов, воспитательного процесса и коечего ещё. Раз уж попал сюда. Позже. Не волнует меня сейчас Маслаков, подумал он. Совсем другое меня сейчас занимает.

Завадская вернулась в свой кабинет и, закрыв дверь, повернула ключ в замочной скважине, подошла на подгибающихся ногах к дивану и медленно опустилась на подушки. И зажмурилась, зябко поджав под себя ноги. Господи, какой стыд, Боже мой, подумала она. А ведь мы действительно такие. Мы действительно всё время на задних лапках перед этими… Господи, как плохо, стыдното как… А он жестокий. Жестокий? Нет, нет, конечно, мы заслужили. За всё это время, за безумный этот произвол, в воздухе которого маслаковы чувствуют себя, как рыба в воде. Все заслужили. И я больше всех. Господи, ну, что же ято могу?!. И за детей… Боже, да кончится этот ужас когданибудь?!. Неужели чтото сдвинулось? И где? Неужели там, наверху, поняли, наконец… Неужели Сталину, наконец, доложили правду? Но кто?! И если да, то почему так тихо?! Почему ничего не скажут людям? Это же невозможно, так обращаться с людьми! Ведь мы люди! Всётаки – люди! И ведь приходят, немногие, но приходят, выпускают ведь когото… Спасибо вам за урок, Яков Кириллович, славный вы мой, откуда вы только такой взялись… Всё правильно. Ктото же должен первым?!

И Завадская опустила в ладони мокрое от слёз лицо.


Сталиноморск. 1 сентября 1940 | Наследники по прямой. Трилогия | Сталиноморск. 2 сентября 1940