home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва. Кремль. Май 1941 г

– Ничего не случится, – Гурьев посадил детей перед собой, посмотрел обоим в глаза. – Ничего плохого случиться с вами не может. Хорошенько запомните это. Оба. Я вас выведу даже из ада, если будет нужно, а Кремль – это просто большая, к тому же – нами, нашими людьми охраняемая крепость. У нас всё есть. Городецкий вас будет ждать, подстраховывать. Вы войдёте и выйдете невредимыми, даже если всё окажется совсем не так, как я замыслил.

– Всё всегда бывает совсем не так, – вздохнула Даша. Городецкий, подумала она. Имя какое – как пулемётная очередь. Они все такие – и Гур. И Варяг. И Андрей. И я тоже – должна.

– Не в этот раз, – резко сказал Гурьев. – На этот раз – всё будет так. Ничего не бойтесь. Если он хотя бы заподозрит, что вы боитесь – ничего не выйдет. Учтите – на вас сейчас смотрит весь мир, даже не подозревая об этом. В ваших руках – не только судьба этой страны, России, но и всех остальных. Слышите меня? Понимаете меня?

– Слышим и понимаем, Гур, – Даша взяла Андрея за руку, положила себе на колено. – И слышим, и понимаем. Понимаем, что ты чувствуешь. Правда, Андрюша? – Андрей кивнул. – Вот. Гур, мы справимся. Должны – значит справимся. Всё.

Всё, подумал Гурьев. Действительно – всё. Сделано – всё. Теперь – или да, или нет. Теперь, когда сделано всё, что можно – случится, чему суждено. И мы с этим обязательно справимся.

* * *

Сталин долго изучал «объективки», тасовал фотоснимки, перекладывал бумаги, раскладывал их на столе, снова подносил к глазам. Долго, – бесконечно долго. Потом – долго читал записку Андрея. Поднялся, вышел на свою «тропинку» и возобновил по ней вечный бег. Интересно, подумал Гурьев, сколько вёрст протоптал по этому коврику товарищ Сталин за столько лет? Наверное, уже до Луны можно дотопать. Сталин остановился:

– Восемь самолётов сбил? Восемь?

– Да.

– И подлодку? Большая подлодка?

– Там приложение есть, Иосиф Виссарионович. Да, серьёзная. С зенитной пушкой и пулемётом. У него был установлен прибор для прицельного ночного бомбометания, новейшей разработки. Очень точно бомбу положил, прямо в рубку, а потом – видимо, детонация торпед, или что там – трудно сказать. Сильно не разбирались – война.

– Что за прибор? Есть такие у нас?

– Есть, есть, Иосиф Виссарионович. Сами такой сразу не сделаем – не хватает пока технической культуры, всётаки очень тонкая оптика. Но закуплены в нужных количествах, заказаны. Всё в порядке.

– А самолёт? Самолёт хороший?

– Самолёт – самый лучший, – улыбнулся Гурьев. – Люди, которые его собирали, надлежащим образом проинструктированы. Там каждый винтик, каждая заклёпочка – под микроскопом изучены и сто раз перепроверены. Специальным аэродинамическим лаком покрыт – почти на четыре процента выше скорость против паспортных данных. А четыре процента в бою – сам знаешь, что такое, Иосиф Виссарионович. Это же мой мальчик. Мой малыш. Твой Наследник. У него всё – самое лучшее. И прицел, и самолёт, и бомбы, и ведомые – всё по самому высшему разряду. А с этой подлодкой – ну, просто вообще, как нарочно. За неё сразу два ордена получил: «Крест Виктории» и «Крест за выдающиеся лётные заслуги». В общем, да, красиво вышло.

– Красиво? – спросил Сталин. Подозрительно тихо спросил. Потом – согласился: – Да. Красиво. Кто ему разрешил?

– Что?

– «Что»?! Воевать – кто разрешил? Летать – кто разрешил?!

– Никто.

– Никто. Понятно. Никто.

– Никто, Иосиф Виссарионович, – спокойно подтвердил Гурьев. – Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но ведь и ты понимаешь – ту самую, очень простую вещь. Он – человек. Воин. Настоящий воин. Я его таким сделал. И при этом он – мальчик, ему восемнадцать лет. Страна, в которой он вырос, ведёт войну. Это не просто какието там рыцарибароны лужок не поделили – это с Гитлером война, с Гитлером, война против врага, настоящего врага, который ненавидит и жаждет разрушить, уничтожить всё то, что он, мой малыш, – как ты, как я, – любит и ценит. Все его сверстники, все, кто способен держать оружие – на войне. А он будет сидеть в подвале? Да, потерять такого человека, такого невероятно важного, единственного человека – не просто трагедия. Чтобы верно назвать это – нет слов ни в одном языке. А как ты ему запретишь? Скажешь – ты такой замечательный, уникальный, тебе нельзя? А кругом – не просто война, а – такая. Друзья воюют. По товарищам, павшим в бою, тризну справляют. А он – будет сидеть, смотреть на это? Не можешь ты мужчине, солдату, запретить защищать то, что ему дорого. Долг и честь. Есть такая штука, Иосиф Виссарионович, – химия. Таблеток от храбрости не существует. А он – с пелёнок небом бредит. С четырнадцати лет за штурвалом. Каждый день. Это не лечится.

– Я знаю. Знаю. И ты – не попробовал? Ни разу – не попробовал?

– Нет. Конечно, мне было страшно. Не просто страшно – я не жил всё это время, хоть и знал, что ничего с ним не случится. Умом знал – а сердце… Но запретить – не имел права. Потому что человек, юноша, мужчина, солдат, которого мамапапа – сестричка с наставником – воевать не пустили, – это конченый человек. Живой покойник. И государя из него не выйдет. А так – всё получится, Иосиф Виссарионович. Конечно, у государя – иные обязанности, и долг его – не саблей махать, это ясно. Но он пока – не государь. Он просто отважный и чистый мальчик. Ни пятнышка на нём. Понимаешь, Иосиф Виссарионович? И только ты, своей страшной властью, которую ты выгрыз из глоток у всех остальных, – только им, только сделав его государем, можешь спастись. И страну спасти. Державу, империю. Если ты не сделаешь – никто после тебя не осмелится, не сдюжит. Кишка тонка. А ты – можешь. Значит – должен. Делай, что должен. И тогда – случится, чему суждено.

– Да. Прав ты, прав. Опять – прав. Всегда прав. Прямо как товарищ Сталин. Пусть заходит. Оба пускай заходят.

Есть Бог, подумал Сталин. Есть. Он повернулся к открывающейся двери, посмотрел, как мальчик и девочка входят – волнуются, конечно, волнуются, он видел, умел это видеть, умел хорошо, – и увидел, что мальчик и девочка волнуются правильно, похорошему волнуются, понастоящему. И обрадовался. Поздоровался тепло, посталински тепло, как он сам это про себя называл, – мальчику руку пожал, отметил – крепкое пожатие, тёплое, рука сухая, сильная, хорошо; девочку тоже подержал за руку, – рука прохладная, приятно, поженски прохладная, не дрожит, не суетится; очень, очень милая девочка, глазки какие синие, подумал он. Отпустил, сделал широкий, гостеприимный жест – присаживайтесь, будьте как дома. Искоса на Гурьева посмотрел – этот, как всегда. Пушкой его не пробьёшь. Ничем не пробьёшь. Всегда всё знает, что ни спросишь – всегда ответит. Ни разу не было ещё такого: Сталин спрашивает, а Яков Кириллович не может ответить. Всегда, всегда отвечает. Если бы такого, ещё одного, – хотя бы. Нету. Негде взять. Городецкий хорош тоже, очень хорош. Но без Якова Кирилловича – нет, не потянет. Не потянет. Тоже – не Сталин.

– Расскажите мне о Вашей поездке, Андрей Вениаминович, – Сталин «маячил», как обычно, неслышно ступая, прижимая изуродованную руку с зажатой в ней погасшей трубкой к кителю. – Мне Яков Кириллович сообщил в общих чертах. Хочу теперь услышать от вас.

– Это невозможно себе представить, Иосиф Виссарионович, до тех пор, пока сам не увидишь, своими глазами, – тихо заговорил юноша и посмотрел на Дашу, которая быстро кивнула несколько раз в ответ на его взгляд. – Страна – бескрайняя, в ней действительно дышится полной грудью. Это было очень правильное решение, и я благодарен – и вам, и Якову Кирилловичу – за то, что у меня появилась такая возможность и за то, что её удалось осуществить.

– Вам понравилось, – констатировал Сталин.

– Да, – спокойно подтвердил Андрей. – Я не думаю, что возможно найти абсолютно точные слова для того, чтобы правильно передать свои ощущения. Это было потрясающее путешествие, наполненное удивительными встречами с удивительно разными людьми – действительно разными, не только хорошими, – он снова посмотрел на Дашу, и она, закусив губу, чуть покраснела. – Люди разные везде, в том числе и в России, в Советском Союзе. Но мне кажется, это нормально. Обыкновенно.

– Понравилось, – кивнул Сталин. – Понравилось. Замечательно, Андрей Вениаминович. Прекрасно. А что же вам всётаки не понравилось, Андрей Вениаминович? Ведь не может всё нравиться. Так не бывает, – покачал головой Сталин и лукаво улыбнулся: – И мне кажется, что это тоже нормально. Мы ведь с вами, Андрей Вениаминович, не на митинге, мы разговариваем, как государственные люди. Расскажите мне об этом тоже.

– Конечно, Иосиф Виссарионович, – Андрей посмотрел на Гурьева. – Вы правы. Мне не понравилось, что в России – такое огромное государство.

Сталин остановился – как будто споткнулся. Повернувшись, мягко и легко, покошачьи, он приблизился к столу, отодвинул стул, сел. И снова посмотрел на юношу:

– Очень интересно. Расскажите мне поподробнее, как вы увидели это. Как вы вообще это видите.

– Государство не должно быть огромным, какой бы великой или малой не была страна. Государство обязано быть эффективным, обязано чётко и своевременно реагировать, отвечать на вызовы эпохи. Государство – это, прежде всего, то, что поанглийски называется «инфраструктура» – невидимые нити взаимосвязей между элементами государства. Эффективность – это залог долголетия государства, а гибкость, компактность – способы эту эффективность обеспечить. Невозможно проконтролировать всё и успеть везде – и это совершенно не нужно. Более чем достаточно – просто держать руку на пульсе. Разумеется, сейчас, накануне войны, всё должно быть предельно мобилизовано для решения задачи защиты страны. Тем более, когда перед нами – такой могучий, серьёзный враг. Для мобилизации страны, её экономики, на войну нужны – это очевидно – чрезвычайные меры. В этих условиях тотальный контроль оправдан и необходим, потому что не все люди способны одновременно проникнуться важностью мобилизационных задач. Людям свойственно жить, не задумываясь о таких вещах, и это нормально, правильно – для этого существует государство. Но война закончится – закончится нашей победой, в этом у меня нет ни тени сомнения. Важно не просто закончить войну, важно именно победить, чтобы нельзя было оспаривать право победившей державы решать, как устроить мир поновому – так, чтобы избегать войн как можно дольше в будущем и решать возникающие противоречия мирным путём.

– Да. Это очень правильные мысли. Государственные мысли. Мне приятно, что вы, Андрей Вениаминович, выражаете их так чётко, таким хорошим, правильным русским языком. Не только потому, что Ваши мысли во многом созвучны моим собственным размышлениям. Кто научил вас, британского аристократа, русскому языку так хорошо?

– Сначала – сестра, ведь наша мать хотела, чтобы я знал русский язык. Потом – за дело взялся Яков Кириллович, и результат, Иосиф Виссарионович, вы видите. Благодаря ему я вырос в окружении людей, для которых русский – родной язык. Среди настоящих патриотов русского языка, русского духа. Если вы считаете, что результат заслуживает положительной оценки, я очень этому рад.

– Готовили вас к беседе с товарищем Сталиным, – Сталин, улыбаясь в усы, вскрыл новую пачку «Герцеговины».

– Безусловно, Иосиф Виссарионович. Я и сам готовился. К разговору с вами все готовятся, даже Яков Кириллович, хоть и кажется, что он ко всему и всегда готов. И это правильно.

Сталин улыбнулся, довольный, несколько раз чуть заметно кивнул. Неплохо, решил Гурьев. Неплохо. Настроение у товарища Сталина правильное – и это неплохо.

– Хорошо, – Сталин начал набивать трубку и обратился к Даше: – Если я закурю – я вам не помешаю, Дарья Михайловна?

– Нет, Иосиф Виссарионович. Пожалуйста, – и Даша улыбнулась – своей улыбкой, от которой у Сталина сверкнули глаза – даже у Сталина. – Только не очень много. Яков Кириллович считает, что вы много курите, а это не очень здорово для лёгких.

– Андрей Вениаминович не курит? – заинтересованно спросил Сталин. – Нет?

– Нет, – опять улыбнулась Даша.

– Вы ему не разрешаете? – улыбнулся Сталин в ответ.

– Я не могу ничего разрешить или запретить Андрею Вениаминовичу, – вздохнула Даша. – Я могу только советовать и расстраиваться, если Андрей Вениаминович не прислушается. А ведь хочется, чтобы прислушался – поэтому приходится поломать голову над аргументами. Это хорошо помогает – я ведь выросла в семье военного моряка, командира боевого корабля, без матери, приходилось искать и находить аргументы для моего отца. А это – непросто, особенно для девочки, Вы же сами воспитываете дочь, Иосиф Виссарионович, так что вам это, несомненно, знакомо. – Сталин опять кивнул, несколько раз, теперь – намного отчётливее. Даша посмотрела на Гурьева: – Мне кажется, Андрею Вениаминовичу вовсе не по душе, когда я расстраиваюсь, поэтому, даже если мой совет ему не очень нравится, он всётаки старается хотя бы для виду к нему прислушаться. Бывает, женский взгляд интересен – например, тем, что отличается от мужского, – Даша, улыбаясь, посмотрела сначала на мужа, а потом – на Сталина. – И я стараюсь никогда ничего не повторять по два раза. Меня научили этому – вовремя и железно.

Так это или нет, подумал Гурьев, любуясь девушкой, мы, наверное, никогда не узнаем. Но форма, форма! Отвечать Сталин не стал, – просто кивнул, но с таким видом, что Гурьев понял – Даша попала в «десятку». И снова повернул голову к Андрею:

– Продолжайте, Андрей Вениаминович. Я вас очень внимательно слушаю. Мы говорили о крупных задачах, стоящих перед государством.

– Да, – наклонил голову Андрей. – И о задачах, и об эффективных механизмах их решения. Есть задачи такого масштаба, которые не в состоянии решить никто, кроме государства. Например, задача разработки и развития мощных вычислительных машин для математических расчётов. Никакая частная компания справиться с этим не в состоянии – это коммерчески невыгодно. Например, на кораблях, и уже на самолётах, таких, как мой, стоит мощный баллистический вычислитель. Пока он механический, и, хотя он всё равно считает лучше, чем человек, но баллистический вычислитель на транзисторах будет ещё более эффективен – во много раз. Уже сейчас ясно, что развитие индустрии транзисторов будет связано с важнейшим вопросом чистоты кремния для их производства. Никто не станет решать такую проблему, кроме государства. А ведь вычислительные машины могут облегчить не только вопросы вычисления траекторий полёта снарядов или бомб. Это ещё и важнейшие вопросы управления. Яков Кириллович рассказывал, что вы, Иосиф Виссарионович, в состоянии держать в памяти тысячи, если не десятки тысяч, имён и сведений, так или иначе связанных с этими именами. Но ведь такими способностями обладают единицы, и государство не может позволить себе зависеть от гениальности вождя. И снова – это лишь одна из многих возможностей применения таких машин.

– А где же ещё их можно, повашему, применять?

– В производстве – всего, чего угодно. Не сегодня, сегодня ещё нет важного элемента – способа сопряжения. Но такой способ непременно найдётся – в каждой из отраслей экономики. Ведь огромные заводы очень непросто перестраивать на выпуск новых видов продукции. С помощью машин это можно будет делать быстрее и с меньшими затратами. И есть ещё один очень важный аргумент в пользу машин, – Андрей сделал паузу и посмотрел в глаза Сталину. Спокойно осмотрел, без страха, без трепета. Ему нечего было бояться, но – всётаки.

– Продолжайте, Андрей Вениаминович, продолжайте, – кивнул Сталин.

– Машину гораздо легче выключить рубильником, чем человека, – улыбнулся Андрей. – Выключить – и разобраться, почему она не работает так, как мы от неё ожидаем. Перенастроить, починить, – и включить снова. Именно поэтому мы стараемся заменить машинами людей на производстве. В вопросах управления тоже много автоматических, рутинных операций, где машины будут более, чем кстати. Человек незаменим там, где нужно сделать рискованный, неожиданный шаг, обойти, перепрыгнуть. Машина, оперирующая логикой «да – нет», на это не способна.

– Что же – отправим на свалку товарища Сталина? – улыбаясь, Сталин немного отстранился, выпустил дым изо рта – произвольно или нет, но сделал он это, чуть отвернувшись, в противоположном от Даши направлении.

– Зачем же так, Иосиф Виссарионович, – спокойно возразил Андрей. – На свалку можно отправить машину, а человек – не машина. Не только к счастью – иногда к сожалению. Даже солдату непросто погасить жизнь, пусть и зная, что это – жизнь врага. Ведь это – жизнь. Кроме того, до времени, когда машина сможет заменить человека на посту даже самого небольшого руководителя – пройдёт ещё очень и очень немало времени. Но готовиться нужно заранее, Иосиф Виссарионович. И себя готовить к такому развитию событий, и страну, и производство. Иначе нас опередят, обойдут, обставят – хуже нет, чем ждать и догонять.

Сталину явно понравилось это «нас»:

– Вы полагаете, делается для этого недостаточно?

– Делается много, Иосиф Виссарионович, но не всё возможное. А надо – всё. Поэтому товарищу Сталину рано думать даже о пенсии, не говоря о чёмто ещё, – Андрей улыбнулся. – Без людей всё равно ничего не получится, потому что работа машины основана на информации, заложенной человеком, и в рамках задач, определённых человеком. Для людей, разумеется. Потому что и государство существует для людей и ради людей. И если человек подаст ложную информацию на входе в машинный алгоритм, на выходе мы тоже получим полную чепуху. Поэтому нельзя ни в коем случае допускать искажения информации на входе в механизм принятия решений – попросту говоря, нельзя врать. Враньё есть государственное преступление, в какой бы области оно не происходило. Попытка скрыть ошибку, произвести нужное впечатление – намного хуже, чем сама ошибка, потому что враньё, путаница имеют свойство разрастаться до бесконечности мгновенно. Некомпетентность – это тоже следствие вранья, самому себе, например. Человек должен знать: нельзя врать. Никому, никогда. Если в моей машине высотомер станет показывать десять метров высоты вместо восьми – и этого достаточно, чтобы разбиться вдребезги. А с государством сложнее: у людей часто возникает ложное ощущение – да, можно немножко присочинить, чтобы понравиться руководителю, вождю, а там – какнибудь. Я всегда в такие минуты вспоминаю Оскара Брукса – это генеральный управляющий банком моей сестры: трудно вообразить себе более колючего, чопорного, желчного типа. Но он бесценен – всегда говорит правду, даже если вам хочется убить его за это.

– То есть – аппарат всётаки необходимо чистить, – улыбнулся Сталин.

– Конечно, Иосиф Виссарионович. Обязательно. Но и смазывать тоже. И потом: человек – всётаки не машина. Поэтому человека можно и, я считаю, нужно предупредить – один раз, и при этом он должен очень хорошо знать и понимать: второго раза – не будет.

– Но всётаки вы считаете – надо мягче.

– После войны, Иосиф Виссарионович. После войны. Сейчас – нельзя.

– Считаете, что война обязательно будет?

– Она уже идёт, Иосиф Виссарионович. Хотим мы или нет – уже ясно, что придётся воевать и придётся победить.

Они говорили уже очень долго – гораздо дольше, чем Гурьев предполагал, но беседа шла лучше, гораздо лучше, чем он мог надеяться в самых смелых своих мечтах. Он готов, подумал Гурьев. Он готов, мой мальчик, мой малыш. Не знаю, будет ли у меня когданибудь сын, но ученик – уже есть. Лучший из лучших. Гурьев смотрел на них – на светлые, чистые лица детей, на лицо Сталина, с какимито вдруг обмякшими и разгладившимися чертами, смотрел на румянец, проступающий сквозь серожёлтую старческую бледность, и понимал, что угадал. Я опять угадал, подумал он. Сумел сделать невозможное. Не только угадать мечту великого Сталина – воплотить её. Вочеловечить. Очеловечить. Самую главную мечту – мечту бывшего грузина, ставшего русским беззаконным царём, о его, бывшего грузина, русских детях. Вот, они сидят сейчас в кабинете у Сталина – самого великого Сталина! – вдвоём, чудесные, ненаглядные русские дети, будущие, да что там – в общем, уже состоявшиеся хозяева земли русской, два необыкновенных, неописуемой красоты и чистоты алмаза, превращённые им, Гурьевым, в бриллианты. Не для Сталина, нет – даже если Сталин и думает так, сам Сталин. Пускай. Ну да, ну да. Я просто делал, что мог. Что должен. И вот – случилось. Случилось, чему суждено. А Сталин? Сталин. Его время кончается, истончается, утекает между пальцев. Наступает другое, уже наступило. Почти.

– Спасибо вам, Андрей Вениаминович, спасибо, что нашли время со мной побеседовать, – Сталин остановился, снова вернулся к столу, сел и посмотрел на ребят. И вдруг совсем другим голосом проговорил: – Спасибо вам, дети. – Он два раза както немного странно дёрнул головой, кашлянул и повторил: – Спасибо, дети. Идите. Яков Кириллович. Ты останься, пожалуйста.

Гурьев сделал знак глазами – подчиняйтесь. Даша и Андрей – в самом деле, как дети – поднялись, попрощались, и, взявшись за руки, не оглядываясь, как учил их Гурьев, вышли из кабинета. Сталин, глядя им в затылки так, словно хотел просверлить, смотрел, смотрел – пока тяжёлая двойная дверь не затворилась за ними. Он перевёл взгляд на Гурьева, и тихий, еле слышный, торжествующий рык вырвался из его глотки. Гурьеву даже сделалось не по себе. Сталин молча набил трубку, раскурил, посмаковал дым. И снял телефонную трубку прямой связи с Поскрёбышевым:

– Запускай.

Что это с ним такое, обеспокоился Гурьев. Спятил, что ли, от счастья, великий вождь?

В кабинет, кивая Гурьеву, как старому знакомцу, входили – один за другим – члены Политбюро, здоровались со Сталиным – а тот молчал, глядел своим неподъёмным взглядом, – и молчал. Возникло некоторое замешательство, и все услышали тихий голос Сталина:

– Встаньте. Вон там. Встаньте. – И мундштуком трубки показал, где им всем встать.

Растерянные, даже напуганные непонятным сталинским поведением, члены Политбюро сгрудились у края ковровой дорожки. Сталин тяжело выбрался изза стола и подошёл к ним.

– Я сказал – встаньте. Встаньте ровно. Товарищи.

Гурьев едва не дёрнулся – с такой неприкрытой издёвкой прозвучало из уст Сталина это слово. Да что происходит, ещё больше забеспокоился Гурьев. Он, конечно, очень надеялся, да что там – был уверен, что Сталин будет в восторге от «детей». Но такой вот реакции он, конечно, не ожидал.

Сталин молча прохаживался перед выстроившимися, как солдаты на параде, членами Политбюро. Молотов. Маленков. Хрущёв. Каганович. Жданов. Ворошилов. Останавливался перед каждым, подолгу смотрел в лицо, пока человек, тянувшийся перед ним, не становился серым или сизым от ужаса.

Уроды, думал Сталин. Уроды. Страшные. Противные. Брюха висят. Ноги кривые. Рожи обрюзгшие. Пьяницы. Обжоры. Глазки свиные. Поросячьи глазки. Уроды. Смотреть противно. Уроды. Дерьмо. Ненавидят Сталина. Ненавидят. Ждут – не дождутся, когда сдохнет Сталин. Мечтают – всё продадим. Скорей, думают, скорей. Сами без Сталина – никто. Нули. Ничтожества. Быдло. Прав, прав. Всех убью. Уничтожу. Мразь. Убийцы. Враги. Магис деда матхар, шен хлео, могитхар, набитхваро, магра гамабразе, дедас могитхан. Раздавлю. Уничтожу. Яшка. Дурак. Васька. Дурак. Нерусь. Нацмены. Полукровки. Жиды. А этот. Андрей. Андрюша. Русский мальчик. Русский. Отчество какое странное – Вениаминович – не подходит ему. Совсем не подходит. Иосифович лучше. Тоже библейское. Ничего. Наследник. Будет Иосифович. Хорошо. Девочка красивая. Мальчик красивый. Стройный, высокий. Дети красивые будут. Храбрый. Да. Какой храбрый, а?!. Молодец какой. Восемь фашистских самолётов сбил. Восемь фашистских асов. Подводную лодку потопил. Фашистскую. Целую подводную лодку. Героя надо дать. Нет, нельзя. Может Сталин царя наградить? Или не может? Не знаю. Что, Гитлер? Съел?! Нет у тебя ничего. Ничего нет. А у Сталина есть. Всё есть. В глаза смотрит. Смелый. Честный. Не боится. Как отцу смотрит. Да. Сын. Наследник. А этих – всех убью. Всех.

Сталин опять издал это тихое, жуткое утробное рычание – и улыбнулся, увидев, как отшатнулись «соратники». Он снова прошёлся вдоль шеренги «вождей», снова смерил каждого взглядом, от которого можно было прикуривать:

– Видели? Слышали? Царь. Всем царь. Ваш царь. Русский царь. Поняли? Если только волос с его головы упадёт. С её головы. Их детей. Детей их детей. Убью. Поняли? Убью. Сам убью. Он убьёт, – Сталин мотнул головой в сторону, туда, где сидел Гурьев. Все стояли, даже Сталин, – а Гурьев сидел. – Поняли?! А теперь – пошли вон.

Вот это да, подумал Гурьев. Вот это я его пришпилил. Уконтропупил. Ай да Яков Кириллович. Ай да сукин сын.

Они остались в кабинете вдвоём. Сталин опустился на один из стульев, вытянувшихся вдоль стены с окнами, похлопал ладонью по сиденью рядом с собой. Гурьев поднялся, подошёл, сел. Сталин молчал. Молчал и Гурьев, понимая, что лучшее из возможного сейчас – это молчать. Молчать и ждать. Молча сидеть – и ждать.

– Настоящий, – тихо проговорил Сталин. – Настоящий. Ни у кого нет – а у Сталина есть. Вот так. Заслужил Сталин. Заслужил?

– Заслужил, – согласился Гурьев. – Что да – то да. Заслужил.

– Подожди, – вдруг обеспокоился Сталин. – А жить они где будут? Пусть в Кремле живут. Я на дачу перееду. Совсем. Связь вон какая теперь. Зачем Кремль мне? Не люблю Кремль. Не люблю.

– Сам не любишь – а детей туда засунуть хочешь?! Сначала вычистить надо этот могильник, а потом – видно будет.

– Смотри, что. Прав, опять прав. А Сталин от радости чепуху сказал. Никогда чепуху не говорил – сегодня сказал. Да. Опять спрячешь?

– Пока ещё спрячу. У тебя под носом и спрячу. В Рязани. Или в Суздале. В вотчине Рюриковой. Или вообще – вон, в Сурожске. Климат, море, фрукты. Целее будут.

– Смотри, чтоб всё было у них. Чтоб всё было. Ты отвечаешь.

– Отвечаю, – кивнул Гурьев, попрежнему не глядя на Сталина. – У них всё есть – и всё будет. Главное – чтобы они были.

– Вот. И я об этом. Охраняй. Как пёс, охраняй. Нет, как лев. Как тигр. Кто сунется – бей, режь, стреляй, никого не спрашивай. Сталин разрешает.

– Это куманьковы всякие от народа прячутся, Иосиф Виссарионович. А царь – нет. Царь среди народа живёт. Царь с народом – на «ты». И народ с царём – тоже на «ты». Последний холоп на Руси царю «ты» говорил. Батюшкацарь, государь, заступник, Ваше Величество – но «ты».

– Хорошо сказал. Хорошо. Умеешь, а? Так это ты меня воспитывал, да? Сталина учил?

– Да кто бы посмел, – он вздохнул.

Както он вдруг слово «товарищ» позабыл, отметил Гурьев.

– Молодец. Молодец. Ах, какой молодец… А в Англии почему?

– Породственному. Удобнее мне там было. Тысячу лет там лежало – могло ещё пятьшесть лет полежать. А что?

– Ничего. А девочка как уцелела?

– Это ты своих хохряковыхкуманьковых спроси, – усмехнулся Гурьев. – Они тебе живо виноватого разыщут. Недострелилнедорезал.

– Их всех нет уже.

– Один есть ещё.

– Хочешь его убить? Давно хочешь. Не разрешаю – прошу: убей. Только не сразу. Спроси сначала: как так? Выходит, есть Бог, да? Спроси, ладно? Хочу знать, что скажет. Набитхваро. Убийцы.

– Ох, любишь ты людей, Иосиф Виссарионович, – покачал головой Гурьев. – Хлебом тебя не корми, дай только человечка полюбить как следует.

– Да, – Сталин улыбнулся, собрав морщинки в уголках глаз. – А он знает? Мальчик – знает?

– Что? Какой ты есть? Знает. И девочка знает. Да ты же сам видел. Он знает, а она…

– Что?!

– Она ещё и простила. И тебя, и меня. Вот так, товарищ Сталин.

Сталин вздохнул, посмотрел на Гурьева, мелкомелко покачал головой. И долго, долго молчал – кажется, целую вечность. А когда заговорил – Гурьев едва узнал его голос:

– Хочу, чтобы ты мне сказал.

– Сказал – что?

– Чего хочешь. На самом деле. Говори. Всё дам. Всё.

Гурьев повернул к нему лицо и, улыбаясь, посмотрел в сталинские глаза. Я хочу тебя убить, Иосиф Виссарионович, подумал он. Хочу тебя убить, товарищ Сталин. Сначала – тебя, а потом – себя. За всё, что мы с тобой – оба – сделали с нашей страной. С нашими людьми. И с нашими детьми. Вот за них, за наших детей, товарищ Сталин, и за их детей, – особенно. Мне кажется, что у меня даже руки дрожат – так я хочу убить нас, товарищ Сталин. Чтобы вернуть нам всем нашу страну – мы ведь чуть не убили её, товарищ Сталин. Впрочем, ты вряд ли это поймёшь. А если поймёшь – то совсем не так.

– Хочешь меня убить, – Сталин улыбнулся в ответ. – Убить хочешь Сталина. Ненавидишь. И себя. Вот поэтому ты – не Сталин. Поэтому Сталин – опять победил.

– Это правильно, Иосиф Виссарионович, – ты опять победил, – продолжая улыбаться, подтвердил Гурьев. – Но ведь иначе и быть не могло. Ведь ты – великий Сталин. Ты победитель. Ты – побеждаешь и пользуешься победой. Пожинаешь её плоды. А тот, кто готовил её для тебя, обречён лишь помнить её вкус на своих губах, но насытиться ею – нет, ему не суждено. Таков великий пасьянс ролей, разложенный великим Сталиным. Ведь если бы Сталин не победил уже – разве пришёл бы к нему Яков Кириллович? Нет. Он, может, и пришёл бы, но к другому. Не к Сталину. А так – он пришёл к Сталину. И приготовил ему восхитительное блюдо – «Победа». И теперь стоит и смотрит, как Сталин смакует его – глоток за глотком, кусок за кусочком. Об одном ты забыл, Иосиф Виссарионович. Повар никогда не бывает голоден. И повар не желает быть едоком. Повар хочет убить едока, когда едок недоволен поваром. А когда повар видит, что едок наслаждается его блюдом – он, повар, вовсе не хочет его убивать. И я не хочу тебя убивать, Иосиф Виссарионович. И ненависти у меня к тебе нет. Давнымдавно уже нет. Поначалу – да, была, не скрою. Была. А теперь – ничего подобного. – Гурьев вдруг с удивлением и с ужасом осознал, что нисколько, нисколечко не лукавит, что всё это – правда. – Тебе ведь понравилось моё блюдо, не так ли?

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Хорошо, хорошо. Молодец. Правильно всё говоришь, Яков Кириллович. Правильно. Умно. Очень умно. Ты умнее всех, я знаю. В сто раз. В тысячу раз. В миллион. Но не забывай: я тебе в глаза смотрел. Я видел.

– Это цена, Иосиф Виссарионович. С тех пор, как я с тобой познакомился, я всегда хочу когонибудь убить. Помоему, это нормально. И не говори, будто тебе это не нравится.

– И что? – улыбнулся Сталин. – Ничего так и не попросишь?

– Ты думал, что я теперь попрошу тебя умереть, Иосиф Виссарионович? Да? Так ты подумал?

– Подумал. Не угадал?

– Нет. Ты умрёшь в своё время, Иосиф Виссарионович. Когда суждено. Ты крепкий, сильный старик – но старик. Я дал тебе всё, что мог, но бессмертия у меня для тебя нет. А если бы и было – я бы не дал тебе его, ты же знаешь. Но убивать тебя – нет, вот этого мне не нужно. И даже не хочется. Поработай ещё Сталиным, потому что Сталиным, кроме тебя, работать некому. А у меня теперь есть моя страна – ну, будет, совсем, совсем скоро. Но это есть не только у меня. Зато у меня есть то, чего нет ни у кого на этой земле. И никогда не будет. У меня есть счастливый Сталин. Счастливый Сталин – понастоящему счастливый, навсегда счастливый, а не оттого, что вскрыл очередным ледорубом череп очередному Троцкому. Такого никто не видел. Никогда. А я видел. И мне хватит.

– А сейчас ты не врёшь, – тихо проговорил Сталин, не отрывая взгляда от гурьевских глаз. – Сейчас ты не врёшь. Как это? Я же не могу проиграть?

– А Сталин – не Бог, – усмехнулся Гурьев. – Только Бог выигрывает всегда и у всех, Иосиф Виссарионович. А сыграть вничью с Яковом Кирилловичем – это, Иосиф Виссарионович, отличный результат. Лучший из возможных, – под этим небом, под этим солнцем.

– Ничья?! – переспросил Сталин. И повторил: – Ничья?!

– Ты получил всё, что хотел, Иосиф Виссарионович, – Гурьев взял руку Сталина и переплёл его пальцы своими. – И я получил всё, что хотел. Мы оба выиграли – выиграли всё. Ни тебе, ни мне больше нечего – от этой игры – хотеть. Но в игре не бывает такого – чтобы выиграли оба. У игры три положения равновесия результата: проигрыш, выигрыш, ничья. Ты забыл про ничью, товарищ Сталин. А я о ней всегда помнил.

– Получается – ты выиграл?

– Нет, – беспечно тряхнул головой Гурьев. – Не получается. Ничья – это ничья. А сыграть вничью и начать корчить рожи: я выиграл, я выиграл – это не наш с тобой метод. Ты хочешь спросить: что же, игра окончена? Нет, отвечаю я, нет, Иосиф Виссарионович. Мы просто сменим инструменты. До сих пор мы с тобой играли в шахматы, а теперь – сядем за орган. И сыграем в четыре руки. Чтобы закрепить нашу ничью, не дать никому её отыграть, нам с тобой предстоит сыграть симфонию. Надо ещё очень, очень много сделать.

Ничья, подумал Сталин. Конечно, ничья. Невозможно выиграть у себя самого. Невозможно.

– Я не умею играть на органе, – прищурившись, произнёс Сталин.

– Это несложно, Иосиф Виссарионович, – сжимая его руку, проговорил Гурьев. – Это несложно. Я тебя научу.

– Ну, ладно. Ладно, – Сталин освободил руку, поднялся. Гурьев тоже хотел встать, но Сталин махнул ладонью: сиди. – Это всё хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Скажи мне – а может Сталин царя назначить? Может?

– А ты сам как думаешь, Иосиф Виссарионович?

– Думаю, не может. Даже Сталин не может. Сам Сталин – не может.

– Правильно, Иосиф Виссарионович, – весело подтвердил Гурьев. – Всё ты правильно говоришь. Иначе и быть не может, ведь ты – великий Сталин. Но я это тоже предусмотрел.

– Да?!

– Да. Идём, Иосиф Виссарионович.

– Куда?

– Кино смотреть. Такого кино ты ещё не видел.

В кинозале, оборудованном по последнему слову кинематографической моды и техники, когда пошли первые кадры, Сталин повернул к Гурьеву лицо, немного удивлённо приподнял брови, собрав морщины на лбу:

– Цвет? Раскрашено?

– Нет, – мотнул головой Гурьев. – Самоесамое, американское всё. И плёнка цветная, и объективы специальные, и освещение. Ты смотри, смотри, Иосиф Виссарионович. Это всё очень важно. Не пропусти ничего. Вопросы не накапливай – вот тут у нас пульт, можно остановить просмотр, обсудить, потом дальше смотреть. Времени у нас много – потому что всё остальное, что бы ни было, может сейчас подождать. Да?

– Давай.

Глядя на экран, Гурьев спокойно и даже отстранённо комментировал происходящее:

– Вот это, Иосиф Виссарионович, – документы из Ватикана, в которых рассказывается история о мальтийских рыцарях, которые прятали некое необычайно важное сокровище – артефакт – гдето в Крыму. Где, что – из документов неясно. Помнишь, я про кольцо рассказывал?

– Помню. Я всё помню. Как ты, помню.

– Мы предположили, что это связано самым непосредственным образом. Провели соответствующие оперативнорозыскные мероприятия, опрос местных жителей в трёх предполагаемых местах и выяснили: самое вероятное место – в Сталиноморске. В Сурожске. Потом я туда поехал, чтобы процесс весь проконтролировать на месте. В результате приняли решение: времени ждать нет, решили вскрывать гору.

– Ждать – чего?

– Вот ведь какое дело, Иосиф Виссарионович, – Гурьев вздохнул. – Царство – оно ведь не может быть изготовлено по заказу. Оно должно быть явлено, понимаешь, Иосиф Виссарионович? Ну, ты же в семинарии поболе моего обучался. Только вот времени ждать – всего ждать – у нас и нет. И мы решили слегка форсировать – техническую, если можно сказать, часть. А дальше – как будто пружину боевую отпустили. Но – по порядку. Вот… Смотри. Вот. Это мы проходим к саркофагу. Вот вставляем ключкольцо. Видишь? Замок действительно оказался с оптической частью. Мы потом разобрали – выяснилось, что внутри точно такие же камни, как в кольце, судя по всему, фрагменты одного огромного изумруда… Ладно, это мелочи. Вот открываем дверь… Входим. А вот и сами… артефакты.

На экране сотрудники отдела раскладывали перед камерой – тёмномалиновое полотнище с золотым шитьём, кубок. И меч.

– Что это за чаша?

– Это чаша из черепа русского князя Святослава Игоревича.

– Того… самого?

– Да. Его вместе с малой дружиной подкараулили в днепровских порогах половцы. Хан Куря. Убили, и хан сделал из его черепа чашу. И пил из неё вино в надежде получить толику храбрости и величия князя Святослава. Потом тут будут кадры с картой походов Святослава и его земель. Включая Царьградский поход.

– Да. Хорошо.

– И я думаю, неплохо, – согласился Гурьев. – Совсем неплохо. Это знамя его, с гербом первых Рюриковичей.

– Красное знамя, – с удивлением проговорил Сталин. – Красное знамя. Это хорошо, Яков Кириллович. Это ты просто замечательно придумал. Молодец.

– Я ничего не придумываю. Когда ж до тебя дойдёт, наконец?!

– Ладно. Ладно. Что за герб? Орёл?

– Сокол. Кстати, мальтийский сокол – это тоже оттуда.

– Этого не знаю.

– Не суть важно, Иосиф Виссарионович. Ещё одна легенда, из так называемых «вложенных», отвлекающих. Меч – ну, это не очевидно, конечно, но тоже вполне ничего себе. На клинке есть надписи – действительно, меч Святославу принадлежал. Сейчас перебивка пойдёт… Вот. Это мы у Герасимова[261] – уже в Эрмитаже. Он руководил непосредственно раскопками, необычайно толковый, квалифицированный специалист, с потрясающей интуицией. Без него – вряд ли бы получилось так быстро и чистенько. Коротко – Герасимов провёл ряд исследований, доказывающих возможность восстановления облика человека по черепу. И освоил метод, описал его. Правда, наука его пока признавать отказывается, но это не беда, потому что органы НКВД, в частности, угрозыск, уже обращались к нему за экспертизой, раскрыт ряд преступлений, ранее считавшихся нераскрываемыми. Начальника московского угрозыска тоже засняли, снимки, документы – всё, как полагается. Контрольные работы засняли, задокументировали. А потом передали ему чашу. Вот, смотри, Иосиф Виссарионович.

С целлулоида, явно волнуясь более положенного, Герасимов докладывал технологию воссоздания мягких тканей лица по имеющимся черепнолицевым костям, показывал образцы других своих работ. Сталин поёрзал в кресле:

– Чего он так нервничает?

– Волнуется. Он уверен, что череп, скорее всего, действительно Святослава. Вот он и распереживался.

– Хорошо. Русский человек, значит. Переживает. Хорошо. Я думал – напугали его. Нет. Молодцы. Молодцы. Я понял. Останови.

Гурьев нажал кнопку на пульте. Сталин повернулся к нему, долго всматривался в глаза, мелко кивал, гладил усы. Потом прищурился:

– Мальчик, да?

– Да, Иосиф Виссарионович. Просто – одно лицо. Я, признаться, когда увидел – очумел. Фотографии будешь смотреть?

– Показывай.

Гурьев вложил Сталину в руку снимки. Тот быстро перетасовал их, подержал на расстоянии от глаз:

– Хорошо. Молодец. Действительно – одно лицо. Какая кровь сильная. Царская, действительно, кровь, – Сталин поднял взгляд: – Не понимаю. Как так?!

– Царство должно быть явлено, Иосиф Виссарионович. Явлено. Понимаешь, какое дело? Я ведь шёл ко всему этому много, много лет. Всё думал: что же отыщется, такое? Не бумаги, все бумаги, родословные – чепуха это всё, мусор, пыль истории. Документы составляют люди. Должно было быть чтонибудь такое – понастоящему неопровержимое, то, что можно потрогать руками. И всем показать. Я даже когда увидел всё это – и то не понял. Вот что такое – настоящий клад. Представляешь, если бы это вскрыли сто лет назад? Без нас, без Герасимова? Какаято тряпка, какойто меч, какаято золотая чашка. Пустяки, не представляющие никакой особенной художественной ценности. С мечом – вообще весело: оказывается, никто не догадывался до сих пор, что на мечах есть тексты, послания. После этого моего замечания Герасимов поделился с коллегами, они полезли чистить мечи, смотреть – и такого понаходили, что тянет на научную сенсацию мирового масштаба. Оказывается, эти самые мечи, которые считали экспортом и Европы, делали на Руси, да столько, что и сегодня, при нашей технике, организовать ох как непросто. Вот – когда так, когда совпало всё до точки, до капли – теперьто понятно: вот она, мозаика, вот! И кольцо, и мальтийские тайны, и Святослав, и красное знамя, – накануне великой битвы за судьбу народа, за судьбу державы. И – как итог этой битвы. Даже знамя у нас правильное, Иосиф Виссарионович. Сложилась мозаика – сама собой. Значит – время пришло. И теперь – надо всем это показать.

– Понимаю. Кино. Понимаю. Хорошая идея. Замечательная идея.

– Нам тоже понравилась, – улыбнулся Гурьев. – Есть уже отснятый материал с детьми, осталось доснять вождя народов товарища Сталина, которому докладывают о находке. Крупный план, задумчивый и суровый, постепенно теплеющий, сталинский взгляд… – Гурьев вздохнул и мечтательно закатил глаза. – Всё. Остальное – просто голая технология. Монтаж, копирование, распространение. Документальный фильм «Дело князя Святослава». И всё.

Гурьев умолк и посмотрел на Сталина. Он знал – Сталину не нужно рассказывать ничего сверх необходимого. Сталин всегда всё схватывал на лету. С полуслова. Он знал, что сейчас в сталинской голове уже складываются чеканные, хотя и несколько, на его, Гурьева, взыскательный взгляд, тяжеловесные формулировки указов, постановлений, циркуляров, секретарям к исполнению. А они – бросятся исполнять. Даже пикнуть не посмеют – ни звука – против. Мы их для того такими и сделали. Чтобы знали: не выполнишь приказ – смерть. Если быстрая – это счастье. Вот так. Всё, всё, подумал он. Всё. Пружина распрямилась. Всё теперь произойдёт – практически само собой. Всё.

– Да, – сказал Сталин и кивнул. – Да. Всё. Людей надо наградить. Герасимова тоже наградить. Не признаёт наука, значит? Ничего, ничего. Сталин признал – и наука признает. Саботажники. Будет академик. Сталинскую премию получит. Всех наградить нужно, Яков Кириллович. Всех, кто участвовал, технический персонал – всех. Список есть?

– С собой.

– Давай сюда, посмотрю.

Гурьев достал список – с фамилиями, краткими пометками, и передал Сталину. Тот почти выхватил бумаги, быстро пробежал глазами:

– Тебя нет – понимаю. Герасимов есть – хорошо, молодцы. Городецкого почему нет?

– Он список составлял.

– Понятно. Его сейчас сразу в Политбюро назначим. Ктото должен мальчику помочь, Сталин не вечный. Не вечный. Этих держать надо, ты прав.

Дальше Сталин читал медленнее:

– Колчак?! Это кто такой – Колчак?

– Это такая. Анна Васильевна ТимирёваКолчак.

– Жена? Колчака? Обучение… Так. Почему только реабилитация?

– Потому что от нас она никаких наград не примет, Иосиф Виссарионович, – вздохнул Гурьев. – Да и не нужны ей никакие награды. Адмирала же мы ей изподо льда не вытащим.

– Квартиру в Москве, пожизненную пенсию. Персональную. Потом пометишь, – хмуро сказал Сталин. – Как находишь людей, где? Прямо зависть берёт. Ах, молодец… Крупнер – кто такой?

– Девочку прятал от бандитов.

– Каких бандитов?! – изумился Сталин.

– Ну, там случилась пара неприятных эпизодов с местными преступными элементами. Начальник управления оказался, мягко говоря, не на высоте положения. Это технический вопрос, Иосиф Виссарионович, всё улажено.

– Враги. Саботажники, – проворчал Сталин и снова опустил глаза в список. – Зильбер? Раввин? Что ещё за раввин?

– Раввин как раввин, – пожал плечами Гурьев. – В ермолке, с бородой. На Калинина похож. Его роль в двух словах не опишешь, но помог он мне – очень и очень здорово.

– Посмотри, что. Посмотри. И тут без евреев не обошлось. Как так?

– Такой народ, Иосиф Виссарионович. Ничего без них не обходится. Если в дерьмо – то по уши. Если в мёд – то по брови. Совершенно как русские, просто в точности.

– И чего ты для них хочешь?

– Для кого?

– Для евреев.

– Для всех, хочешь спросить?

– Да. Говори. Сделаю. Они нам сделали – мы им. По глазам вижу – знаешь, что хочешь.

– Давай им со страной поможем, Иосиф Виссарионович. В Святой Земле, на холмах Иерусалима. Знаешь ведь, что немцы творят?

– Знаю.

– Вот и получается – самое время. А? Иосиф Виссарионович. Страну. Под русской короной. Мы же русские. Нам же не жалко?

– А британцы?

– Это, Иосиф Виссарионович, снова технический вопрос.

– Понял, – Сталин улыбнулся, опять мелкомелко покивал. – Понял. Да. Это тоже интересная идея. Очень интересная. Очень. Потом расскажешь. Интересная идея, да. Согласен. Теперь для себя попроси. Попроси уже, попроси. Не могу больше ждать. Хочу знать, чего ты за всё вот за это вот хочешь. Сталин никому два раза не говорит. Только тебе. Проси, сказал.

– Чего я хочу? – Гурьев приподнял правую бровь, помассировал пальцем ямочку на подбородке. – До сих пор не веришь. Бес мне тоже все уши прожужжал: не бывает так, не может такого быть.

– Какой бес ещё?!

– Самый настоящий, Иосиф Виссарионович. Без рогов и копыт, конечно, но сулил – вполне себе побесиному: всё, что хочешь дам, говорит, только брось это к чёртовой матери. Не получится у тебя ничего, говорит.

– А ты?

– А я сказал – выйдет. Я обещал.

– Чертей не бывает, Яков Кириллович. Это я тебе говорю, Сталин.

– А Бог есть? Как ты думаешь, Иосиф Виссарионович?

– Есть, – тихо, убеждённо проговорил Сталин. – Рая нет, ада нет, чертей нет. А Бог – есть. И мы – есть.

– И царь у нас тоже есть теперь. И это, такое у меня чувство, хорошо.

– Скажешь, нет?

– Нет. Я уже говорил. Того, чего я хочу, ты, Иосиф Виссарионович, мне всё равно дать не сможешь. Даже если очень сильно захочешь.

– Чего?!

– Покоя.

– Что?!

– Не сейчас, не сейчас, – утешил его Гурьев. – Потом. Потом. Не сейчас.

– Сейчас не получится. Ни у кого не получится. Гитлер. Что делать будем? Ты знаешь, как у меня голова болит? Югославы месяца не выстояли. С Грецией тоже промахнулись мы. Даже британцы твои хвалёные – побежали, как тараканы. Как крысы. Как так?! Что за зверь такой, Гитлер? Как получается у него? В затылок дышит, у самого носа зубами щёлкает. Я думаю, всё же обманули мы его. Хорошо обманули, правильно. А ты? Что думаешь? Думаешь, чтото думаешь. Людей жалеешь, да?

Людей жалко, ты прав, Яков Кириллович, подумал Сталин. Люди бедные, глупые. Ничего не понимают, совсем ничего. То любят Сталина, то ненавидят Сталина. То стихи ему шлют, то доносы. Стихи плохие, корявые. Доносы тупые, с ошибками. Русского языка, родного языка не знают. Прямо беда. Одни мы с тобой, одни. Вот, мальчик теперь есть. И девочка. И Бог.

– Иерархия приоритетов, – тихо проговорил Гурьев. – Так это называется, и не мне тебе объяснять, Иосиф Виссарионович, что это такое. Это мы должны сделать. Мы. Здесь и сейчас. Посмотри, посмотри же. Видишь? Ни у кого не получится. Вся Европа под Гитлером лежит, ноги раздвинула. Если не мы, не сейчас, не в ближайшее время – потом поздно будет. Потом у Гитлера и связь появится, как у нас, и всё остальное – тогда уже никто не сможет. Теперь ничего надолго не спрячешь. Не средние века. А главное – это бомба. И у него она тоже будет, если мы не успеем.

– А у нас когда?

– Скоро. Городецкий же только этим и занимается. Уже ясно, что будет. Вотвот. Но потом её нужно сделать такой, чтобы в самолёт засунуть можно было. А ещё лучше – в чемодан.

– Зачем?

– Посылку Гитлеру послать, – усмехнулся Гурьев. – От восторженных поклонниц, с рейтузами.

– Ты и без бомбы можешь.

– Нет. Не во мне дело. Надо, чтобы все эти бредни нацистские провалились вместе с Гитлером – прямо в ад. С дымом, с грохотом, с разверзшейся землёй. Чтоб никому неповадно было больше – ни немцам, ни всем остальным. Никому, никогда. И – граница по Одре и Нисе. Тогда – мир на тысячу лет. А иначе – снова война.

– Я по тебе вижу – всё равно сомневаешься. Ведь не можем мы первые. Не можем.

– Ещё как сомневаюсь, – Гурьев прищурился. – Ещё как. Не можем, ты прав, Иосиф Виссарионович, совершенно. Нам нужны союзники. И не на день, не на два. Технологии – все там. Ну, почти все.

– Почему так? Знаешь? Почему мы обезьянничаем только?

– Там очень давно уже это случилось – техническая революция. Сто лет назад. Уже процесс вошёл в стадию самоподдержки. Как солнце – горит, не сгорает. А у нас – только начинается. Надо через этап перепрыгнуть. Правильно Андрей сказал – вычислительные машины, вычислительная техника. Дадим этому делу государственный импульс, настоящий, а не «разрешите доложить» – будем такими, что никто нас не сомнёт. Нам бы ночь простоять да день продержаться. Если до пятнадцатого июня дотянем – считай, Иосиф Виссарионович, ещё год мы с тобой для всего нашего проекта выиграли. А год – это много. Это очень много. Только бы он у нас был, этот год.

– Протянем? А?

– Не знаю, – зло, без всякой игры, сказал Гурьев. – Не знаю, Иосиф Виссарионович. Плохие очень цифры я из Лондона получил.

– Эта привезла? Твоя?

– И она тоже. Кстати, у неё имя есть. Рэйчел. Послушай, Иосиф Виссарионович, давай мы, действительно, подумаем об этом завтра. Сейчас надо решить, как мы с наследником дальше работаем.

– Умница какой, – покачал головой Сталин. – Молодец. Про машины знает, про аппарат, про номенклатуру – совсем, как Сталин, рассуждает, правильно, чётко – просто молодец. Порусски говорит – вообще никакого акцента нет. А взрослый, – девятнадцать лет, мальчик совсем, а такой взрослый. Умный. Смелый. И ведь без отца вырос – совсем без отца. Волшебник ты, Яков Кириллович. Настоящий волшебник.

– Да хватит меня елеем заливать, – поморщился Гурьев. – Делал, что мог. Для себя ведь старался.

– Придумай, как это всё называться будет. Напишем решение, через Политбюро проведём. С Городецким – проведём. Городецкий этих тоже ненавидит. Думаешь, Сталин не знает? Сталин знает, знает. Это хорошо. Очень хорошо. И спрячь, спрячь как следует. Пусть любят, живут, детей пускай рожают – хочу внуков увидеть, таких вот, внуков, посмотреть.

– Признал, – улыбнулся Гурьев.

Признал, понял он. Признал. Ещё бы – химия. Наука. Наука – всему голова. А прежде всего – наука наук: химия. Даже Сталин против химии – ничто. Овладеем наукой, химию себе подчиним – действительно будем, как боги. Как боги? Да зачем же, улыбнулся про себя Гурьев. Ни к чему это нам. Ведь мы – люди? Значит, главное – оставаться людьми.

Роди мне племянников, дивушко, подумал он. Чтобы и в самом деле: Царскому Роду – не бывать переводу. А мы сделаем всё остальное.


Россия. Апрель – май 1941 г | Наследники по прямой. Трилогия | Война. Июнь 1941 г