home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ближняя дача Сталина. Ноябрь 1935 г

Наследники по прямой. Трилогия

Гурьев некоторое время любовался затылком Сталина с толстыми, зачёсанными ото лба назад волосами, когдато тёмнорыжими, а теперь, скорее, пегими с сединой. Сталин стоял у окна, чуть отодвинув штору, – так, чтобы видеть происходящее за стеклом и чтобы его самого невозможно было разглядеть с улицы: старая, проверенная привычка подпольщика и боевика. Судя по всему, Сталина беспокоило отсутствие охранника, до того слонявшегося, как маятник, внизу, с интервалом около десяти минут. Ну, пора, решил Гурьев.

Гурьев демонстративно громко кашлянул и тотчас же принял расслабленную позу с опущенными вдоль тела руками, чуть откинутой назад головой и разведёнными в стороны носками ботинок – позу, излучающую спокойствие и доброжелательность. Никакой угрозы. Зачем нам ссориться, промелькнуло у него в голове, мы просто мило побеседуем. И разойдёмся. Или не разойдёмся. Пятьдесят на пятьдесят. Сталин плавно и стремительно развернулся на пятках своих сапожек, – бесшумно, стремительно и плавно, как кошка. Жёлтые с коричневыми и зелёными крапинками глаза разъярённого и испуганного тигра – прицельный прищур, сузившиеся зрачки – уставились на Гурьева.

Сталин молчал. Молчал, понимая: посетитель, неведомо как очутившийся в кабинете, прошедший все кордоны охраны, смертельно опасен. Гораздо опаснее всех, с кем ему, Сталину, прежде доводилось сталкиваться. Надо выждать, решил Сталин. Выждать. Убить меня хочет? Если да – чего ждёт?

Гурьев решил, что паузу пора заканчивать. Он улыбнулся – ясной, обезоруживающей своей улыбкой:

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

Сталин кивнул – но молча.

– Вы же видите, Иосиф Виссарионович, – Гурьев чуть развернул в сторону Сталина ладони и немного ослабил левую ногу в колене, демонстрируя полнейшее миролюбие и невозмутимость. – Я говорю очень тихо, не совершаю резких движений, не покидаю безопасную зону, зону контроля. Видите?

– И что это значит? – спросил Сталин. Голос его был спокоен, хотя Гурьев и чувствовал – спокойствие собеседнику дорого стоит.

– Это значит – я вам не угрожаю, не собираюсь причинять вам боль или покушаться на вашу жизнь, у меня нет оружия ни в руках, ни под одеждой. Нам необходимо поговорить, и вы понимаете уже – я не стану записываться к вам на приём. Как не записывался на приём к Пию Одиннадцатому, с которым мы чудесно пообщались около двух лет назад, и расстались совершеннейшими приятелями. Не исключено – нечто подобное произойдёт и сегодня.

– Я вас слушаю, – тихо произнёс Сталин, бросая быстрый взгляд в сторону своего рабочего стола.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, – снова улыбнулся Гурьев. – И хотя это пока ещё не так – вы не столько слушаете меня, сколько пытаетесь определить, насколько я опасен, – но всё же я более или менее успешно заговариваю вам зубы, Иосиф Виссарионович, и вы уже понимаете: непосредственная опасность вам не угрожает. Потому что, по вашим вычислениям, мне потребуется не менее шести – семи секунд, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние, а за это время, как вам кажется, вы успеете прыгнуть к столу и нажать тревожную кнопку. В принципе, это почти верно. Проблема в том, что, вопервых, кнопка не сработает, а, вовторых, времени мне нужно гораздо меньше. Но, однако, как вы снова с недоумением видите, я попрежнему не двигаюсь и попрежнему заговариваю вам зубы. Может быть, у меня всётаки нет агрессивных намерений? Понятно, что верить можно только себе, да и то следует постоянно взвешиваться, измеряться и проверяться. Но, всётаки.

– Что же за дело у вас ко мне? – сейчас в голосе Сталина акцент был слышен куда более явственно, чем Гурьеву было знакомо по записям его речей.

– Нет, так не пойдёт, – грустно вздохнул Гурьев, покачав головой. – Давайте договоримся вот о чём. Вы сейчас сядете за свой рабочий стол, почувствуете себя увереннее, но при этом не станете выдирать наган из ящика и пытаться проделать во мне несколько отверстий. Это у вас не выйдет, а, отбирая у вас револьвер, я могу нечаянно причинить вам боль, чего я вовсе не хочу, Иосиф Виссарионович, и потому я очень, очень прошу вас – сядьте, пожалуйста. А потом пригласите и меня присесть, и мы, наконец, сможем поговорить. А то преамбула уже затянулась.

Некоторое время Сталин продолжал разглядывать незваного гостя. Гурьев улыбнулся и кивнул. Сталин, осторожно ступая и всё ещё косясь на Гурьева, стараясь не подать виду, как напряжён и напуган, прошёл к столу, сел в кресло, чуть подвинулся вперёд. И, конечно же, попытался нажать тревожную кнопку. Гурьев ждал. Сталин нахмурился – еле заметно, но нахмурился, вскинул быстрый взгляд тигриных глаз на Гурьева. Гурьев видел, что Сталин в бешенстве, и говорить с ним в таком состоянии было нельзя, да и невозможно. В общемто, Гурьев был готов к долгой прелюдии, поэтому ему не составило никакого труда попрежнему изображать на лице безмятежность. Сталин задумался, и, вероятно, решив для себя – чем сильнее будет опасный гость занят беседой, изложением своих требований и претензий, чем скорее он войдёт в состояние просителя, тем меньше у него будет шансов напасть внезапно, – кивнул, всё ещё очень напряжённо, но уже как будто бы соглашаясь:

– Я вас внимательно слушаю, товарищ.

– Яков Кириллович. Не называйте меня, пожалуйста, этим словом – «товарищ», я привык его слышать лишь в оценочноповеденческой коннотации – и не хочу отвыкать. Нет, Иосиф Виссарионович, вы меня не слушаете, а очень сердитесь и боитесь. Это, право же, вы совершенно напрасно делаете. Вопервых, вы забыли предложить мне присесть. Я не обижаюсь, прекрасно понимая ваше состояние. Вовторых, вы сейчас тщательно пытаетесь понять, как я сюда попал и сколько у меня – и у вас – времени. Отвечаю: времени достаточно, хотя и не бесконечно. Внешний периметр охраны я прошёл без особенных проблем, хотя там люди довольно хороши, дисциплинированны и организованны. Внутренняя же охрана, несмотря на вроде бы специальную подготовку, никуда не годится. Потому что у внешних и внутренних разные задачи, а этого вот понимания и не наблюдается. Ну и, собственно, поэтому их тоже не составило большого труда нейтрализовать.

– Они мертвы? – отрывисто спросил Сталин.

– Двоих мне пришлось убить, остальные надёжно обездвижены и усыплены специальными, мало кому на земле известными приёмами. Эти двое, будь они настоящими профессионалами, не стали бы доводить меня до крайних мер, но… Они оказались даже худшими дилетантами, чем я предполагал. Задача охраны ведь состоит не в том, чтобы умереть, а в том, чтобы умереть, выполняя задачу, верно? А если задачу выполнить невозможно – профессионал обязан это понять и принять. Зачем же умирать напрасно? Это неумно. Мне в самом деле жаль, Иосиф Виссарионович, что пришлось это сделать – я не испытываю никакого удовольствия от причинения смерти живым существам. Так что до утра у нас гдето часа четыре. За это время можно вчерне очень многое обсудить.

Сталин помолчал, посмотрел в сторону. Потом кивнул:

– Садитесь.

– Благодарю вас, Иосиф Виссарионович. – Гурьев осторожно, медленно шагнул вперёд и, отодвинув крайний стул у стола совещаний, сел.

– О чём же вы хотите со мной беседовать?

– Нет, нет, ещё рано, рано, Иосиф Виссарионович, – улыбка на лице Гурьева просто светилась. – Вы ещё не спросили всего, что хотели, затем, чтобы уяснить, с кем имеете дело. Я вам помогу, Иосиф Виссарионович. Я не шпион иностранных разведок, не наёмный или идейный террорист, не троцкист, не ленинец, не правый и не левый. Я русский. По убеждениям, прежде всего. В результате одного давнего, очень странного происшествия – поражения атмосферным электричеством – мои мозг и тело приобрели некоторые новые возможности, которые, неимоверно усугубив мои и без того весьма незаурядные способности и усовершенствовавшись в результате длительных тренировок по специальным методикам, привели к ещё более странным результатам. Перечислять всё долго и незачем, я назову лишь основные. Итак, я способен думать, оценивать и анализировать поступающую в мой мозг информацию с гораздо большей скоростью, чем любой высокообразованный человек с развитыми навыками критического мышления. С какой – сказать затрудняюсь, методики измерения субъективны, – но точно гораздо быстрее, чем считается возможным. Я могу делать это свободно на двух дюжинах языков. Я двигаюсь примерно в двадцать раз быстрее отлично тренированного боксёра и в восемь – десять раз быстрее бойца подразделения коммандос, находящегося в так называемом «боевом трансе» под воздействием стероидов и препаратов наподобие эфедрина или амфетамина. Я не слишком много непонятных терминов употребляю, Иосиф Виссарионович?

– Нет. Я понимаю, – разлепил губы Сталин.

– Ну, вот, – расстроенно произнёс Гурьев и всплеснул руками. – А сейчас вы подумали: Боже мой, да ведь этого монстра надо немедленно уничтожить, ведь если он захватит власть… Тут есть маленькое «но». Мне не хочется – да и не нужно – хватать власть. Почему? Я это попытаюсь объяснить чуть позже. Пока просто, то есть – совсем просто: не нужна, Иосиф Виссарионович. Вам даже может показаться – хотя на самом деле всё куда сложнее – что я вообще не совсем нормальный: ещё два месяца назад я жил в прекрасном поместье недалеко от одной из мировых столиц, вращался в свете, имел массу влиятельных знакомых, которые наперебой стремились сделать мне чтонибудь невообразимо приятное без всяких усилий с моей стороны их к этому принудить, посещал модные курорты – как вы догадываетесь, отнюдь не в одиночестве, и вообще всячески ублажал себя. И мне это даже нравилось – не буду скрывать и изображать из себя Савонаролу.[246] И вот – я бросил всё это и примчался сюда, чтобы поговорить с вами. Мне кажется, такие ужасные, в общем, жертвы заслуживают того, чтобы вы, Иосиф Виссарионович, меня хотя бы выслушали. Скажете, нет?

– Я вас слушаю, – чуть улыбнулся Сталин. Впрочем, глаза оставались настороженными, так что Гурьев знал – расслабляться рано. Со Сталиным – вообще никогда невозможно будет расслабиться.

– А у вас тут есть чтонибудь выпить? Вино, коньяк, сельтерская, боржом, на самый крайний случай? Както мы негостеприимно с вами расположились.

– Нет, – чуть мотнул головой Сталин. – Всё приносят. Я не пью, когда работаю. Вода в графине, можете налить себе, если хотите.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, – проникновенно сказал Гурьев и чуть поклонился. – Может, вам тоже налить себе пару глотков? Это снизит натянутое в воздухе поле напряжённости ещё на пару гауссов.

– Я не хочу пить, – спокойно сказал Сталин. – Я хочу знать, что вам нужно.

– На самом деле вы сейчас пытаетесь понять, чего я хочу у вас попросить и что будет, когда вы мне откажете. Вы понимаете, – вроде бы – что, если такому типу, как я, всё обещать, он не поверит, и станет требовать так называемой «честности» и «правды». Значит, придётся отказывать. И что же тогда? Нет, отвечаю я на ваш невысказанный тайный вопрос, Иосиф Виссарионович. Я ничего не стану у вас просить и, если мы с вами не придём к какомуто подобию консенсуса по всему кругу затрагиваемых вопросов, я вас покину навсегда и обоснуюсь на какомнибудь острове в тёплом океане, чтобы уцелеть в будущей войне и сохранить жизни стольким из моих друзей, скольким получится. Убивать я вас не стану, мне это неинтересно. Лет восемь – десять назад эту мысль ещё можно было повертеть в голове так и сяк, но не сегодня. Нет.

– Почему же?

– Ну, одна из самых главных причин – это то, что из всей этой публики, которая окопалась в Кремле, из всех этих, как они себя называют, «вождей международного рабочего и коммунистического движения», – вы, Иосиф Виссарионович, – самый терпеливый, самый выносливый, самый изворотливый, самый стратегически мыслящий, самый бесстрашный, самый неприхотливый, самый, пожалуй, умный, самый обучаемый и самый способный. Железный. Действительно – Сталин. Все остальные – просто пена. Шлак. Конечно, вам не хватает знаний для того, чтобы действовать понастоящему дальновидно, но это ещё поправимо. Вы практически всех уже переиграли, затасовали в конец колоды, и скоро просто вышвырнете вон. И я даже вам аплодирую – в самом деле, вся эта троцкистскобухаринская хевра большего не заслуживает. Допустим, я не стал бы их убивать – противно, они ведь начнут – наперебой, наперегонки – каяться, клясться в любви и преданности, разоружаться перед партией. Пфуй. Мерзость. Но вы их, конечно же, перебьёте – ну и ладно. Я уж точно не заплачу. Ну, что? Лесть лучше действует, чем уверения в добрых намерениях? А, Иосиф Виссарионович?

– Нет, – несколько резче, чем следует, ответил Сталин и тут же постарался смягчить тон улыбкой. – Я всётаки не понимаю, что вам нужно. Яков Кириллович.

– Ну, мне кажется, вы уже немного привыкли к моему голосу, присутствию и тому факту, что нам придётся побеседовать, хотя ещё минут пять назад вы так не думали, Иосиф Виссарионович. Я ведь намеренно, демонстрируя вам инструменты, которыми владею и пользуюсь, всё время даю понять: это – инструменты, и не более того. Отчасти – готовлю вас к тому, что по уровню цинизма и утилитарного подхода к действительности мы с вами примерно в равных, выражаясь специальным языком, весовых категориях. Отчасти – затем, чтобы вы, наконец, поняли: я буду с вами предельно откровенен. Ведь если два циника не могут договориться – это плохо, очень плохо. Просто беда. Скажите, Иосиф Виссарионович, как вы думаете – сколько вы проживёте? При самом удачном стечении обстоятельств.

– Возможно, до утра, – Сталин выложил руки на стол.

Гурьев счёл это хорошим знаком и слегка демонстративно обиделся:

– Ну, я же сказал, что не стану суетиться и заниматься глупостями вроде индивидуального террора. Индивидуальный террор в принципе достаточно бесперспективен, ибо существуют некие мощные мировые, исторические силовые линии, по которым всё и движется – медленным шагом, робким зигзагом, но движется. Важно вовремя почувствовать направление. Так сколько, как вы полагаете?

– А сколько вы бы мне посулили?

– Хороший вопрос, – вздохнул Гурьев. – Ну, скажем так. Если я буду раз в полгода проводить с вами сеанс иглотерапии, а вы станете следовать моим рекомендациям в питании, полагаю, до восьмидесяти двух – восьмидесяти трёх вы легко доберётесь. Если нет – лет на восемьдевять меньше. Согласитесь, Иосиф Виссарионович: восемьдевять лет – это довольно много. Ну, и, разумеется – никакого маразма, никаких неприятных штучек вроде обызвесткования мозга или паралича.

– Ццц, – прищёлкнул языком Сталин. – Такая разница? Изза диеты? У вас интересная манера предлагать услуги врача.

– Яков Кириллович.

– Простите?!

– Это очень простой и очень действенный психологический приём, Иосиф Виссарионович. Произнося имя собеседника, вы тем больше располагаете его к себе, чем чаще это делаете. Люди очень любят слышать собственное имя, Иосиф Виссарионович. Ни вы, ни я – не исключение. И вы помните многие сотни, если не тысячи, имён – именно для того, чтобы в нужный момент обратиться к человеку по имени. Вы уже знаете, уловили, как это окрыляет людей. А теперь я вам рассказываю дальше – надо чаще, Иосиф Виссарионович. Чаще. Чем чаще, тем лучше. У этого явления очень глубокие корни, это ассоциации с матерью, домом, любовью, безопасностью. Очень, очень важно, Иосиф Виссарионович.

– Я учту.

– Пожалуйста, всегда рад быть полезным, – снова поклонился Гурьев. – На самом деле я никаких, как вы выразились, услуг вам не предлагаю: это не услуга, не условие, а результат соглашения, – долгая, здоровая, полная побед и свершений жизнь. И лёгкая, красивая, мгновенная смерть. Согласитесь, это замечательно. Нет, нет, я не Мефистофель. Даже близко ничего подобного. Но мы с вами знаем, что по ту сторону нет ничего . Всё здесь. А, Иосиф Виссарионович?

– И что же вам нужно за восемь лет моей жизни? Яков Кириллович.

– Я же говорю – вы замечательно быстро учитесь, – лучезарно улыбнулся Гурьев. – Не хотите пересесть ко мне поближе? Мне кажется, мы уже немного продвинулись в деле установления взаимного доверия. По крайней мере, вы уже начинаете смутно догадываться, что на убийцутеррориста я не оченьто похож. Ну, разве что на маньякаболтуна. Или разрешите мне к вам приблизиться?

Сталин несколько тяжеловато поднялся, немного помешкав, взял со стола трубку, пачку папирос и спички, – и, почти бесшумно ступая, подошёл к столу, где сидел Гурьев, с противоположной стороны. Пока он усаживался, Гурьев задумчиво проговорил:

– Сапоги у вас, Иосиф Виссарионович, замечательные. По звуку слышно – настоящая работа, редкость по нынешним временам.

Он подождал, пока Сталин набьёт трубку папиросным табаком, раскурит её, попыхтит, смакуя привычный вкус «Герцеговины». Все эти расслабляющие ритуальные действия работали сейчас на Гурьева, поэтому он спокойно ждал.

– Вы так и не приблизились ни на шаг к своим требованиям, – Сталин установил трубку на краю пепельницы и, выпустив дым через ноздри, посмотрел на Гурьева.

– Нет никаких требований, Иосиф Виссарионович, – мягко возразил Гурьев. – Я понимаю, как сложно вам в это поверить. Но вы скоро сами во всём убедитесь. Итак, мы остановились на том, что одним – подчеркиваю, всего лишь одним из – результатов нашего Entente Cordiale[247] может стать плюс восемь или даже девять лет интересной, насыщенной жизни. Второе, что тоже, на мой взгляд, должно крайне интересовать здраво, реалистично и рационально мыслящих людей – это лёгкая и мгновенная смерть. Потому что смерть в окружении врачей и сестёр милосердия, среди капельниц и запахов лекарств и карболки, в беспамятстве и невозможности ни шевельнуться, ни даже произнести сакраментальное «Ich sterbe»[248] – ну, это такая гадость! Даже не хочется об этом думать. Что скажете, Иосиф Виссарионович?

Сталин снова взял трубку, неглубоко затянулся:

– Допустим, я заинтересован. Продолжайте, Яков Кириллович.

– Продолжаю, Иосиф Виссарионович, – кивнул Гурьев, – и делаю это, поверьте, с огромным удовольствием. Особенно, когда представляю на вашем месте какогонибудь трясущегося от страха Зиновьева или Бухарчика. Троцкий, при всём его позёрстве – не трус. Ну, впрочем, не о них речь.

– Можем поговорить и о них. Это интересно. Это интересные люди.

– Сейчас вы думаете: а может ли этот странный, опасный молодой нахал вот так же точно пройти к комунибудь ещё? Например, к Троцкому. Может, Иосиф Виссарионович. Хотите, чтобы я убил его для вас? – Гурьев улыбнулся. – Это хорошее правило – не оставлять в живых сильного врага. Мы позже вернёмся к этой теме, если у вас сохранится к ней интерес, Иосиф Виссарионович. Но думаю, новые перспективы увлекут вас куда больше. Двадцать лет, Иосиф Виссарионович. Двадцать два года. Ну, хорошо – четверть века. А потом?

– Не очень вас понимаю.

– Развалят же всё, Иосиф Виссарионович. Растащат, разнесут по чуланам. Но сначала – развалят. Стержня больше не будет. Страха не будет. Великого Сталина. Госстраха. Госужаса. Кончился. Умер. Бога – тоже нет. Значит – всё можно. Чувствуете, какой зыбучий песок под ногами? Вы оглядываетесь вокруг – нет ничего. Никого, кому можно было бы оставить Дело. Старший сын – тряпка. Младший сын – тоже тряпка. Не потянет. Власик – дурак, алкоголик, спаивает мальчишку. Светлана? Зять? Смешно, правда, Иосиф Виссарионович?

– Хорошие у вас источники. Доверяете им?

– Нет, – улыбнулся Гурьев. – Конечно, нет. Именно поэтому – хорошие. Самые лучшие. Идём дальше. Смотрим шире. Партия. Партия – это Сталин. Но на самомто деле – это просто лозунг. Мыльный пузырь. Партия – это аппарат. Исполнительный, послушный. Верный. Вы его создавали и создаёте таким, Иосиф Виссарионович. Другим он не может быть, не может работать поиному. Это правильная политика, верная линия, ничего не скажешь. Но – и там нет наследника. Нет в принципе, они невозможны, наследники в аппарате. Потому что никто из них не железный. Не Сталин. Знаете, Иосиф Виссарионович, меня прямо мороз по коже дерёт. Честно признаюсь – мне страшно. За четверть века – ну, пусть война, это даже полезно – победоносная война на чужой территории, – можно построить великую страну. Настоящую империю. Вернуться на границу России по Пруту и Висле, по тридцать восьмой, сороковой параллели – и на Кавказе, и в Маньчжурии. А потом – ухнуть всё это к чёртовой матери только потому, что нет, на самом деле, никакой идеи, никакой концепции, никакого смысла. Мировая революция? Не выйдет, уже ясно. Дураков нет, и у страха глаза велики. Я сижу сейчас перед вами, Иосиф Виссарионович, весь из себя такойрастакой – и, ейбогу, мне хочется умереть, чтобы не видеть, как всё кончится. Как окончательно не будет больше России – моей страны. Как придут на её развалины бритты и янки, боши и лягушатники, макаронники и косоглазые, жиды и черножопые, и станут рвать, драть, отгрызать, тащить, переть, тянуть, хапать. А всё почему, Иосиф Виссарионович? Потому, что вы оказались таким же тупым ишаком, как Троцкий и Ленин. Вы не позаботились о двух вещах, о которых должен – всегда и в первую очередь – думать хозяин. Хозяин державы. О концепции развития – и о наследнике. Я хочу вам предложить подумать об этом. Пока ещё не поздно.

– Почему?

– Потому что страх эффективен, но на короткой дистанции. На длинной работает только любовь. Любовь к Родине, к женщине, к Богу. Больше не работает ничего. С такой эффективностью – ничего. Поэтому, вдоволь набоявшись, люди захотят когонибудь полюбить. А вы, Иосиф Виссарионович, не годитесь в роли объекта любви. Но вы можете создать такой объект, если захотите. Вы должны это сделать, если вам дорог ваш труд руководителя и то, что вы желаете видеть в качестве его результата.

– Это что же – и есть ваше требование? – тихо спросил Сталин, разглядывая Гурьева так, словно только сейчас увидел.

Неужели сработало, подумал Гурьев. Господи, если ты есть, – посмотри, что я творю. Просто посмотри – этого будет достаточно.

– Да.

– Допустим, – снова сверкнули изпод нависших бровей и прищуренных век янтарные глаза хищника. Какой зверь, помилуй Бог, какой зверь, пронеслось у Гурьева в голове. – Допустим. Я слушаю. Дальше.

– Будет и дальше, – тихо пообещал Гурьев. – Будет и дальше – но только если вы захотите. Я ничего и никому не предлагаю дважды, Иосиф Виссарионович. Не сделаю исключения и для вас. Вы – обязаны схватить с первого раза. Вы жестокий человек, настоящий государь, но вам не на что встать. Вы не можете не понимать этого. Если такому, как вы – жевать по два раза?! Я лучше вернусь к себе в Аркадию. И пропади всё пропадом.

– Что вы предлагаете? – Сталин взял погасшую трубку и снова отставил её. – Что вы можете предложить? Себя? Вы тоже не вечный. Никто не вечен.

– Царский род вечен, Иосиф Виссарионович.

– Царь.

– Да. Великий Сталин, а потом – сразу царь. Без перехода, без метаний и шараханий. Великий Сталин, который вернул России трон и царский род на троне. Великий Сталин – спаситель России, строитель Империи, передающий корону единственному достойному. Царю из рода РюрикаСокола. Не вшивому засранцу из какихнибудь ГолштейнГотторповичей. Настоящему царю. Царю с большой буквы. Достойному принять Державу из рук Великого Сталина. От Великого – к Достойному. Как всё это будет называться – вопрос технологии и пропаганды.

– А если Сталин не согласится?

– Если Сталин не согласится – тогда, разумеется, ничего не имеет смысла.

– А эти?

– Эти? Иосиф Виссарионович. Кто из нас Сталин? – Гурьев улыбнулся и всплеснул руками. Он понял, кто такие – «эти». – Убейте их, сколько хотите. Убейте их всех. Я вам помогу.

Сталин, быстро взглянув на Гурьева, пододвинул к себе пепельницу и принялся выстукивать в неё остывший табак из трубки. Он тщательно вычистил прибор, снова распотрошил папиросу, снова набил трубку, снова закурил, снова выпустил дым через ноздри, изредка, на протяжении всего этого священнодействия, бросая на Гурьева быстрые, острые, как удары испанской навахи, взгляды.

– В чём же вы видите свою роль, Яков Кириллович?

Несмотря на то, что Гурьев долго, очень долго и очень тщательно, готовился к разговору и к вопросам Сталина – всё равно, Сталину удалось если не застать его врасплох, то всё же слегка озадачить. Нет, он не обольщался – нельзя, нельзя обольщаться, ещё не время – но не предполагал, что Сталин так быстро возьмёт быка за рога.

– Вы позволите мне закурить? Если да, то я воспользуюсь вашими папиросами. Своих я не взял.

– Почему? – Сталин смотрел теперь с интересом, даже с любопытством. – А собачки?

– А что – собачки? – удивился Гурьев. – С собачками я очень дружу. Собачки меня любят. И кошечки, и птички. И все прочие скоты, кстати. Не смотрите на меня, как на малахольного, Иосиф Виссарионович, существуют особые методики, которые практически мало кому известны – но существуют. И никакой мистики, никакого глупого гипнотизёрства и цирковых пассов – всё строго научнопрактично. И я вообще налегке пришёл. Ничего не взял с собой.

– Вот так пришли? – Сталин чуть приподнял подбородок. – Не по сезону.

– Мне не бывает ни жарко, ни холодно. Никогда.

– Кури те, – разрешил Сталин. – Кури те, Яков Кириллович. Тоже хотите подумать?

– Конечно, – Гурьев взял пачку, осторожно вытянул из неё папиросу. – Не каждый день со Сталиным доводится разговаривать. Я могу признаться и в том, что, не питая к вам ни любви, ни симпатии, испытываю уважение. Что же касается меня и моей роли… – Гурьев набрал дым в рот и с силой выдохнул его через ноздри. – А что вы могли бы мне предложить? У человека в вашем положении довольно узкий набор методов поощрения или наказания, Иосиф Виссарионович. В качестве поощрения вы можете, например, предложить мне – как максимум – звание Героя Советского Союза с вручением Золотой Звезды Героя и ордена Ленина, пяти– или шестикомнатную квартиру в одном из новых строящихся домов на улице Горького, какуюнибудь дачу с прислугой, автомобиль с шофёром, кремлёвский паёк – надо заметить, довольно скромный в сравнении с картой ресторана в отеле «Ритц», где я могу позволить себе без ущерба для своего бюджета завтракать, обедать и ужинать, – ещё какието мелкие шалости советского чиновника – ну, там, антиквариатконфискат, – Гурьев вздохнул, покачал головой. – Можете предложить маршальские звёзды в петлицы, шевиотовую гимнастёрку и галифе с лампасами. В знак особого, необычайного расположения – участие в заседаниях этого, как его, Политбюро, здесь, на Ближней даче… А! Вспомнил! Можете ещё город какойнибудь в мою честь переименовать. Где вы проживаете, товарищ? В Молотове! В Молотове – где?! В каком именно, простите великодушно, месте? Не хотите в Кагановича переехать? Это что же – разговор двух людей?! Нет, Иосиф Виссарионович – это разговор двух солитёров. Вот. Даже вам смешно, а уж мнето… Я только не уразумею никак – это каким же нужно быть спесивым ослом, чтобы такое себе позволять?! Видите – это и всё. А взамен от меня потребуется страх. Страх потерять всё это необыкновенное богатство, всю эту неописуемую роскошь, всю эту божественную славу. Умение и стремление тянуться и рявкать: так точно, товарищ Сталин! Никак нет, товарищ Сталин! Слушаюсь, товарищ Сталин! Разрешите исполнить или умереть, товарищ Сталин! Это называется на самом деле очень просто: рабство. Вам не кажется, что это довольно скучно, Иосиф Виссарионович? Мне, например, быть рабом невероятно скучно.

– Допустим, – кивнул Сталин. – Допустим, вы богаты, и вас не интересуют материальные блага, которые предлагает советский строй лучшим своим представителям. Да, с богатством у нас туго. И надо сказать, в вашем исполнении это звучит действительно не очень заманчиво. Смешно звучит. Глупо звучит. Да. Несерьёзно. Хорошо. Это поощрения. А что вы скажете о наказаниях?

– Что наказания ещё скучнее, Иосиф Виссарионович, – Гурьев снова затянулся, пополоскал дымом рот. – Допустим, я, по какойто неведомой, никому непонятной причине, позволю обращаться с собой, как этот смешной человек, сын еврейки, который… Ну, вы же лучше меня всё знаете, Иосиф Виссарионович, – то, чему учат в детстве, не забывается никогда. Что же в этом случае? Опять негусто. Как минимум – смерть: для меня лично. Как максимум – жизнь с сознанием факта, что самые дорогие, самые близкие тебе люди либо мертвы, либо влачат жалкое существование рабов в условиях, которые любая свинья сочла бы оскорбительными и неприемлемыми, и бросалась бы на «колючку», пока бы не сдохла от истощения либо не получила бы свою порцию свинца. Но – и это уже было в жизни, Иосиф Виссарионович. И смерть самых близких и дорогих, и ненависть, выжигающая всё внутри. И снова всё началось сначала. Так уж устроен человек: даже если ему кажется, что всё потеряно – ничего не потеряно, пока не потеряно всё.

– А вы мудрец, – Сталин снова обозначил улыбку сквозь усы.

– Теперь вы мне льстите. Но на меня это тоже не действует – потому что тоже было. Едва ли не в тех же, сопоставимых с вашими, количествах. А сейчас вы готовитесь задать мне главный вопрос: а власть? Поощрения, наказания – это неинтересно. А вот власть – власть распределять поощрения и наказания – это ведь куда увлекательнее.

– Вы так не считаете?

– Нет, я так не считаю. Скажите, почему Макиавелли написал «Государя», но не стал государем? Почему Аристотель воспитал Александра Македонского, но сам и не подумал отправиться завоёвывать Индию? Я вам отвечу сам: их не интересовала власть. Они уже находились на другом уровне. И вот это, Иосиф Виссарионович, настоящая проблема.

– Почему?

– Потому что вождём должен быть человек, получающий от власти настоящее удовольствие. И при этом – понятный людям. Умеющий переводить свои мысли на чёткий, ясный язык указаний и приказов. А Макиавелли и Аристотель остаются на своих местах – интересных собеседников великих людей. Великих государей, если уж быть предельно откровенным. Что и доставляет им истинное, ни с чем не сравнимое и ничем не подменяемое удовольствие.

– Свои мысли? – снова быстро глянув на Гурьева, переспросил Сталин.

– Конечно, свои. А чьи же ещё?! – удивился Гурьев. – Свои, Иосиф Виссарионович. Только свои. Исключительно свои. Ни в коем случае не чужие.

– Это становится интересно. Допустим на минуту – вы, действительно, не пытаетесь меня обмануть. И вас действительно не интересуют награды, и наказаний вы не боитесь. Вас даже не интересует власть. Предположим, это действительно так. Но вы же хотите чегото. Чего же вы всётаки хотите?

– Я хочу получить назад свою страну, Иосиф Виссарионович. Не власть над страной, а страну. И только один человек на свете может попытаться это сделать. Заставить его я не могу, могу лишь попробовать уговорить. Объяснить, что вместе со мной он тоже получит свою страну назад. Конечно, она не будет абсолютно похожа на ту, которую он отнял у меня, а заодно и у всех остальных – у себя в том числе, – она будет другой. Возможно, она будет другой абсолютно. Потому что, как известно, в одну реку не войти дважды. Но эту страну можно будет узнать. В отличие от той, что есть сейчас, название которой состоит из четырёх слов, и среди них – ни одного слова правды.

– Вы смелый человек, Яков Кириллович.

– Нет, Иосиф Виссарионович. Вы опять мне льстите. Смелый человек – это тот, кто преодолел свой страх. А я не испытываю страха – во всяком случае, перед вами. Вы ничего не можете сделать со мной, даже если захотите. А я знаю – вы не захотите: вопервых, вам интересно и любопытно, а вовторых, вы понимаете, что потеряете гораздо больше, чем приобретёте, пытаясь меня убить.

– Что же?

– Веру в своё всемогущество. Верните мне мою страну, Иосиф Виссарионович. Докажите, что вы всемогущи. А взамен – оставайтесь величайшим и всемогущим. Богом на земле. Вы же видите – я не возражаю. Даже наоборот. Искушаю вас. Хотя и знаю: вас совсем не это интересует. И если вы думаете, будто я в состоянии лишь генерировать пафос, вы опять ошибаетесь, Иосиф Виссарионович. Я здесь, чтобы сообщить вам прекрасную новость: у вас – у вас, Иосиф Виссарионович, не у меня, а у вас – всё есть. И план, достаточно детальный, и концепция. И у вас есть самое главное, без чего всё предыдущее не имеет смысла.

– Что?

– Не что, а кто. Наследник.

На этот раз пауза затянулась. Сталин откинулся на спинку стула:

– И кто же он? Вы?

– Что за ужасные вещи вы говорите, Иосиф Виссарионович, – с дрожью в голосе произнёс Гурьев. – Ну, посмотрите на меня. Я же монстр. Чудовище. Какой из меня наследник?! Посмотрите мне в глаза.

Это должно было стать моментом истины – и стало. Всматриваясь в Сталина, Гурьев понял: этот зверь его не боится. И потому – нельзя проиграть.

– Ого, – сказал Сталин и улыбнулся. – Ого… Такого я ещё не видал. Что это? То самое электричество?

– Да.

– И люди тоже не могут смотреть вам в глаза?

– Когда я так смотрю – не могут. Тоже?

– Тоже, – кивнул Сталин. – Вы хорошо знаете, что это такое. Когда люди вам не смотрят в глаза. Не смотрят. Боятся.

Гурьеву показалось, что он слышит в словах Сталина горечь и боль. Это какойто другой зверь, подумал он. Какойто другой. Не такой, как те. Редкий. Очень редкий. Гурьев очень хотел бы, чтобы сейчас у него в ладонях оказались рукояти Близнецов, сообщив ему, с кем – с чем – он имеет дело. Но – нет. Нельзя. Интересно другое. Он вздохнул, усиленно вентилируя лёгкие – воздух в комнате ничуть не напоминал горный альпийский:

– Значит, вам должно быть очень одиноко. Одиночества не может выдержать никто. Ни зверь, ни человек.

– Не будем говорить о Сталине, – прищур и взгляд выдали собеседника, но Гурьев сделал вид, что ничего не заметил: сейчас важнее всего было не столько прощупать, сколько сломать лёд, самый первый, самый прочный слой. – Не будем жалеть Сталина. Поговорим о вас, Яков Кириллович. Я понял вашу мысль. Понял, чего вы хотите. Значит, вам не нужны награды. Вашей наградой будет моё обещание вернуть вам страну. Так?

– Нетнет, – Гурьев мягко, немного разочарованно улыбнулся. – Нет, Иосиф Виссарионович, вы, наверное, всётаки не совсем поняли. Меня совершенно не интересуют обещания и клятвы. Меня интересуют исключительно действия.

– Мои действия?

– Наши действия. Мои и ваши. Совместные и по отдельности. Помните, я сказал, что вам помогу?

– Конечно, помню, – Сталин посмотрел Гурьеву на переносицу и чуть шевельнулся. – Яков Кириллович. А в чём же вы собираетесь мне помогать?

– Нетнет, Иосиф Виссарионович, – почти пропел Гурьев. – Вы хотите поймать меня на слове. Я же говорил – убейте их, и обещал вам помочь. Вы за это очень здорово зацепились. И напрасно. Предполагать, что я стану помогать вам в убийствах – это очень смешно. Это не наша логика, и ничего от этой логики не было в моих словах. И не вам, бывшему грузину, так полюбившему всё русское, что вам удалось сделаться русским, ловить меня на языковых нюансах. И вам требуется совсем другая помощь.

– Интересно. Интересно. Какая?

– Если вы думаете, будто я стану метаться по свету и убивать для вас ваших врагов, вы ошибаетесь, Иосиф Виссарионович. Вопервых, это опятьтаки очень скучно. Вовторых, у вас найдётся множество людишек, готовых делать это для вас и по вашим планам за куда более скромное вознаграждение: орденочки, ленточки, звёздочки, квартирки, машинки, девочкимальчики. Они, такие людишки – расходный материал, а я – уникальный, единственный в своём роде инструмент. И если телескоп может позволить комуто забивать собой гвозди – это просто всегонавсего безмозглая железная труба, набитая под завязку дорогущим стеклом, – то я вам, Иосиф Виссарионович, такого позволить с собой вытворять никак не могу. Употребить меня можно однимединственным способом: по прямому назначению.

– Какому?

– Помочь вам вернуть мне мою страну.

Сталин поднялся, не выпуская из руки трубки, и стал прохаживаться вдоль стола, время от времени тихо, едва слышно, хмыкая и качая головой. Гурьев следил за его эволюциями и ждал. Ничего другого ему сейчас не оставалось – только ждать.

– Это очень интересное предложение. Очень, очень интересное. Товарищу Сталину давно – очень давно – никто не делал таких интересных предложений. – Сталин снова прошёлся взад и вперёд и остановился точно напротив Гурьева. – Правильно ли я понял вас, Яков Кириллович? Вы хотите, чтобы я вернул вам вашу страну. И при этом единственный способ, которым это возможно сделать – дать вам возможность это сделать. Верно?

– Точнее – дать мне возможность дать вам возможность это сделать. Совершенно точно именно так, Иосиф Виссарионович.

– Это очень, очень интересное предложение, – задумчиво проговорил Сталин, снова начиная движение по ковру. – А почему вы решили, что я соглашусь?

– На самом деле я этого пока не знаю. Зато я знаю другое. Я знаю, как добиваться от людей результата. Наилучшего результата, Иосиф Виссарионович. Не «любой ценой», а наименее затратным способом, не надрываясь, а испытывая при этом радость, гордость, удовлетворение.

– Это ещё интереснее. И как же?

– Нужно, чтобы каждый в своё удовольствие занимался своим любимым делом. Например, вы занимаетесь своим любимым делом – властвуете. Конечно, даже от любимого занятия следует время от времени отдыхать, но – не очень часто и не очень долго. И в случае вашего согласия не изменится ровным счётом ничего. Вы будете продолжать заниматься любимым делом – управлять, руководить, принимать решения. Все попрежнему будут благоговеть, трепетать, прославлять и восторгаться. И, кстати, совершенно заслуженно. Потому что я буду следить за тем, чтобы эти решения были не просто правильными сами по себе – с этим вы справитесь и без моей помощи. Я позабочусь о том, чтобы они вели в нужном направлении. Чтобы вам не приходилось делать знаменитые «два шага назад». Потому что сегодня на один шаг вперёд делается даже не два назад, а сто в никуда. Вы умеете видеть последствия своих действий, Иосиф Виссарионович, и это прекрасно. Вы умеете отступить, чтобы перегруппировать силы, ресурсы – это замечательно. А вот предвидеть вы не умеете. Ваш мозг слишком занят интригой, аппаратной работой, которую вы никому, кроме себя, не можете поручить. В этом вам нет равных. Я понялкритически важную вещь: вы незаменимы. Нет никакого способа заменить вас – и скоро такой способ не появится, хотя предпосылки уже создаются вовсю.

– Вот как. Интересно. Что же это за предпосылки?

– Это наука, Иосиф Виссарионович. Кибернетика. Общая теория управления. Автоматизация не только производства, но и управления. Теория управления информацией. Огромные, величиной с дом, вычислительные машины. Как всё, созданное человеком на замену природным, божественным, если хотите, инструментам, это выглядит комично и нелепо – пыхтит, гремит, дымит, жрёт электричество и время от времени ломается – но это работает, и постепенно, через какихнибудь тридцать лет, на месте товарища Сталина будет стоять вычислительная машина размером с тумбочку. У тумбочки не будет ни любви, ни ненависти, она просто будет знать – кого, куда и когда поставить, откуда передвинуть и кем заменить. Но сейчас у нас нет такой тумбочки. Зато сейчас у нас есть товарищ Сталин. Заметьте, я назвал срок. Тридцать лет. Это больше, чем сможет прожить товарищ Сталин при самом благоприятном стечении обстоятельств. Товарищу Сталину нечего опасаться – у него впереди просто уйма времени. И уйма дел. Я вижу, что вы мне – не то, чтобы не верите. Сомневаетесь, что такое возможно. Вы ведь этого не знали, Иосиф Виссарионович. Только честно.

– Нет. А откуда это известно вам, Яков Кириллович?

– Мне известно множество вещей, кроме этого, Иосиф Виссарионович. Потому что я хочу получить назад свою страну. А для этого я должен знать невообразимое количество вещей. И должен вам помогать. Не исполнять слепо вашу волю, что весьма недальновидно, поскольку я умею предвидеть, – прошу простить за этот невольный каламбур, – а помогать. Вам нужна помощь. Я стану вам помогать. И это будет мне в радость. Будет приносить мне огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Ведь я знаю в деталях, как должна выглядеть моя страна, когда вы мне её вернёте, а вы – нет. И если я начну вам это объяснять – вместо того, чтобы с вами вместе это делать – мы поругаемся, и ничего хорошего у нас не выйдет. Ни вместе, ни по отдельности. Ведь человек начинает получать от власти настоящее удовольствие только тогда, когда понимает: результат его усилий будет вечным. А иначе – это пустая трата времени и сил. И когда вы увидите, как меняется ваша моя страна – конечно, не сразу, первые, самые первые, самые робкие, изменения проявятся года через тричетыре – вы войдёте в настоящий раж и вкус. Вам так понравится работать со мной, что при одной мысли обо мне на вашем лице начнет играть улыбка. И люди вокруг перестанут в ужасе таращить зенки, а станут смотреть на вас. И вам это тоже понравится.

– Всё же вы очень смелый человек, Яков Кириллович, – Сталин возобновил свой «маятник», ступая попрежнему неслышно, прижимая к боку левую руку с трубкой. – Да, очень смелый. Даже если вы не боитесь, – всё равно. Трус не может говорить такое товарищу Сталину. Откровенно предлагать товарищу Сталину, – товарищ Сталин, я буду вами манипулировать, и вам, товарищ Сталин, это будет нравиться, – Сталин посмотрел на Гурьева так, словно удивляясь его безграничной наглости. – Надо, что ни говори, быть для этого смельчаком.

– Да, – вздохнул опять Гурьев, уже почти раздражаясь от невозможности дышать полной грудью в этом помещении. – Я не зря не стал записываться к вам на приём, Иосиф Виссарионович. В этом случае вы не говорили бы ни слова, – и я выглядел бы совершенным идиотом. А сейчас я немного сбил вас с панталыку – и в результате вы хоть както реагируете. Это радует. А с чего же вы решили, будто я собираюсь вами манипулировать?

– Разве только что вы предложили не это?

– Конечно же, нет. Я всегонавсего предложил – иногда, когда будет необходимо, – говорить вам правду. Потому что вам уже начали врать. И будут врать ещё больше – тем больше, чем дальше. Чем больше вы будете стрелять этих подхалимов и карьеристов, тем изворотливее и изощрённее они будут учиться вам врать, мешать правду с ложью, подтасовывать, передёргивать, напускать статистического тумана и опутывать верноподданной паутиной. Так устроен человек – он приспосабливается даже к тому, что товарищ Сталин может в любую минуту его убить.

– Вы думаете, я этого не знаю?

– Вы можете сколько угодно знать об этом, Иосиф Виссарионович, но у вас нет способа от этого защититься. Вы не можете летать по воздуху, быть невидимым, слушать всё, что говорят и читать всё, что пишут. Вы не можете бесконечно множить контролёров и проверяющих, потому что у них тоже возникают потребности, интересы, групповщина и прочее. Вы в тупике, Иосиф Виссарионович. Я это уже вижу. Вы тоже видите, но не хотите признать, что в этой самой точке приходит конец вашему могуществу. Я повторяю – это тупик. И в рамках усовершенствования системы выхода нет. Вообще нет.

– А вы, значит, знаете выход.

– Да. Знаю. Правда, об этом пока ещё очень рано заводить речь. Более чем преждевременно. Эта система ещё поработает – ровно столько, сколько продлится ваша жизнь, Иосиф Виссарионович. То есть довольно долго. Но в рамках этой системы придётся пестовать ростки новой – иначе всё рухнет. – Гурьев, чтобы не играть незавидную роль пассивного курильщика, вытянул из пачки на столе новую папиросу, и закурил. – Это чепуха – якобы, Ленин оставил вам в наследство великое государство. Ленин оставил вам в наследство разорённую страну. Начатые Александром Вторым реформы забуксовали и остановились. Это привело к катастрофе – сначала пятого года, потом – четырнадцатого, а потом – семнадцатого. В России нужно было начинать всё с нуля. С самого начала. Это очень интересно, но очень трудно. Вы понимаете, людей очень трудно заставить делать то, что им не хочется. Выход очень прост: заставьте их делать то, что им хочется. И вы получите не просто власть – вы получите власть в великой стране. Существуют инструменты, которые позволят вам это сделать. Нужно лишь устранить одноединственное препятствие.

– Только одно, – усмехнулся Сталин.

Раз, два, три, мысленно перевёл Гурьев дух. Начинаем.

– Знаете, Иосиф Виссарионович, в чём ваша самая большая беда? У вас огромное личное пространство. Представляете, что это такое?

– Что? – переспросил Сталин.

– Личное пространство. У нормальных людей оно – у всех – разное, и, как правило, весьма небольшое. Метр – полтора от поверхности кожи. Всё, что вторгается в это личное пространство без ведома человека, воспринимается им, как смертельная угроза. Но это – у обычных людей. А у вас, Иосиф Виссарионович, оно просто гигантское. Оно не даёт людям жить. Не оставляет им места для собственного. Занимает весь предоставленный ему объём. Это очень плохо. Когда вы умрёте – а вы непременно умрёте, как умрут все остальные, ведь нет ничего вечного, даже вечные пирамиды Египта рассыпаются незаметно для глаза, – люди окажутся в пустоте. Без личностей, без обжитого личного пространства, удобного и обустроенного, которое должно существовать. Человек – удивительно адаптивное существо, Иосиф Виссарионович: он обживает, обустраивает даже чужое пространство, если ему не позволяют иметь своё. Именно это сейчас и происходит. А потом, когда вы умрёте, вы как будто бы выдернете у них изпод ног землю. Страшно ведь не то, что человек смертен: в конце концов, зная это, можно както приспособиться, чтото такое организовать – успеть. Страшно то, что человек иногда смертен от совершенно, казалось бы, идиотских причин: например, у него загустеет кровь, и сгусток, оторвавшись от стенки сосуда, развернётся и застрянет, перегородив весь поток. Как правило, это случается ночью. Смерть мозга – окончательная, необратимая – наступает примерно через семь минут. А человек, воображавший себя богом, ничего не успел. Ни подготовиться сам, ни подготовить других. Вот это – действительно страшно.

– Чтото в этом есть, – подумав, согласился Сталин. – А вы всё время так рассуждаете о смерти, как будто не боитесь умереть. Вы бессмертны?

– Вряд ли, – Гурьев с сомнением покачал головой. – Вероятно, я в состоянии прожить лет сто пятьдесят, но не уверен, что я этого захочу. Важно другое. Важно, что моё личное пространство тоже очень большое. Наверное, такое же огромное, как ваше. Но оно – как будто бы другой плотности. Оно заполняет пустоты между личными пространствами прочих. Если эти личные пространства притягиваются друг к другу, то моё, не давая им слиться, раствориться друг в друге, скрепляет их. А если они отталкиваются – не даёт разбежаться бесконечно далеко. Это называется – Равновесие, Иосиф Виссарионович, а я прозываюсь хранителем оного. И равновесие – это самая важная штука на земле, без которого невозможно вообще ничего.

– Получается, что я вам сильно мешаю. Так?

– Опять нет, – улыбнулся Гурьев. – Смотрите, вы всё время пытаетесь нащупать меня, моё личное пространство, обрушиться на него, раздавить своим, ворваться в него и заполнить собой. А я вам не позволяю – я теку, ускользаю, огибаю, обволакиваю, выдавливаюсь – и вы ощущаете пустоту. Иногда это – неосознанно и оттого кустарно – получается и у других людей. Их тогда называют «скользкими». Вы, конечно же, знаете это слово и встречали таких. Но такого, как я – скользкого до полной бесплотности – вам пока не доводилось встречать. Ведь верно?

– Пожалуй, – Сталин снова сел напротив Гурьева и принялся выколачивать в очередной раз погасшую трубку. – Пожалуй, что вы правы. И что же?

– Вы мне не мешаете, Иосиф Виссарионович. Лично мне – нисколько. Я в состоянии прожить так, что просто не буду вас замечать. А вы, соответственно – меня. А потом вы умрёте.

– Почему бы вам, в таком случае, не дождаться, пока я умру? Зачем всё это – сейчас?

– Потому, что в ожидании нет смысла, Иосиф Виссарионович. Тогда уже будет поздно. И сейчас уже многое поздно – нужно было начинать всё это лет двадцать назад. Сейчас вас не только поздно, но и вредно отстранять, а потом будет поздно чтолибо делать. Сейчас – в самый раз. Есть отличный шанс. Послушный, дрожащий от ужаса аппарат. На самом деле, можно ужаса ещё подпустить, важно не передозировать. Ещё не случилась война. Ещё жив дух народа – свёрнутый в бараний рог, но живой. Есть задел по индустрии – без этого невозможна держава, империя. Это начиналось уже несколько раз, но всегда наталкивалось на какието досадные вещи, которые стоит хорошенько рассмотреть, чтобы обойти их и двигаться дальше. Я говорил уже – я могу переждать вашу жизнь на острове, куда не ходят корабли и не летают самолёты. Но мне будет скучно, невообразимо скучно. И вам будет очень скучно. Одиноко и скучно. Ведь вы даже не умеете развлекаться. Вы не знаете, как это, а, главное, зачем. А я, например, могу предложить вам один из самых великолепных человеческих досугов, доступных мужчине – долгий, очень долгий разговор двух неглупых людей у камина, с трубкой и хорошим, настоящим коньяком. Нечасто – однообразие быстро надоедает. Как раз в таких дозах, чтобы выработать вкус к подобному времяпровождению, но не перебрать.

– Ну, допустим, – Сталин тщательно раскурил трубку и, выдохнув дым, кивнул. – Такая роскошь, вы правы, мне незнакома. И о чём же мы будем с вами беседовать? Ведь вы хотите именно себя предложить в такие собеседники?

– Пока лишь себя. Но, со временем – возможно, если всё получится – со временем, услышав от меня, как вы мудры, дальновидны и осторожны в суждениях, к вам на огонёк, вот так, посидеть у комелька, выкурить трубочку или сигару, выпить бренди или кофе с рижским бальзамом, заглянут Пий Одиннадцатый и маршал Маннергейм, Хирохито и Эдуард Восьмой, Рузвельт и какойнибудь будущий немецкий канцлер, а может, как знать, и король. Поговорить или помолчать, не суть важно, – ведь этим людям тоже ужасно не хватает таких минут. Конечно же, абсолютно инкогнито. Чтобы никто не мешал им и вам. Помоему, это не очень плохая идея.

– Вы хотите сказать, что говорите с ними, как со мной?

– Я не стану вам врать, Иосиф Виссарионович. С кемто из этих людей я общался – и, как говорится, Бог даст, буду ещё общаться лично. С кемто – посредством своих друзей. С кемто я не смогу пообщаться вовсе. Дело не в этом. Дело в принципе. Вам легче – не нужно вламываться среди ночи, прорываясь сквозь кордоны охраны, убивая людей. Нужно просто захотеть. А сейчас – давайте представим, что всё уже утряслось, и мы сидим с вами у того самого камина, у того самого комелька. И говорим. О доблести, о подвигах, о славе… О будущем. О мире. О том, как нам всем вместе научиться удерживать его в равновесии. О том, например, что у всякой страны, у всякого народа тоже есть личное пространство, которое невозможно представить себе просто как совокупность личных пространств, – это чтото иное, на другом уровне, смысловом и бытийном. Поэтому – у всякой страны есть границы. Есть границы и у империи – ведь смысл империи не в том, чтобы раздуваться до бесконечности, а в том, чтобы удерживать мир, закон и порядок. Империя – это мир. Чтобы состояться империей, совсем не обязательно иметь непрерывную территорию – иногда достаточно языка, экономики и некоего единого, общего для всех, понимания смысла. Такова империя британцев, и они уже подошли совсем вплотную к осознанию простого факта: совершенно незачем распыляться, истощать народ и казну, держа собственную администрацию в каждом Богом забытом уголке империи. Достаточно определить смысл, установить его, скрепить языком и связью – и всё заработает. Не сразу, постепенно, шаг вперёд, два назад, шаг в сторону, два – снова вперёд. Это нормально, потому что человеку неведомо будущее, и это тоже – правильно. Будущее возникает в голове, и оно будет таким, каким человек его устроит – вместе с другими. Если векторы совпадут – получится хорошо, красиво, удобно. Если нет – будет бардак, несуразица. Всё это можно научиться видеть, достаточно просто смотреть открытыми глазами. И не мешать естественному ходу вещей, но осторожно, аккуратно направлять его. – Гурьев вдруг умолк и улыбнулся: – По вашим глазам, Иосиф Виссарионович, я вижу, что вы хотите спросить, – не сумасшедший ли я? Нет. Это не сумасшествие. Это называется совсем подругому. Просто я ни на кого не похож, и это безумно интересно. О! Вы улыбнулись, Иосиф Виссарионович! Ай да Яков Кириллович. Ай да сукин сын, – Сталина рассмешил! Да не пошлым еврейским анекдотом – понастоящему рассмешил. Понастоящему – это когда человек, пусть на кратчайший миг, но забывает о существовании всего остального, кроме того, что его рассмешило. И когда человек смеётся, он не боится. И раз Сталин смеётся над Яковом Кирилловичем – Сталин больше не боится Якова Кирилловича. Сталину стало интересно. Сталин ещё помнит, что Яков Кириллович убил двух его охранников, но это был другой человек – человек, которому мешали пройти туда, куда ему очень нужно было пройти. И Сталин уже вовсе не так безоговорочно желает раздавить и сожрать этого странного молодого человека. Не правда ли, всё это невероятно интересно, Иосиф Виссарионович?

– Да. Не скрою – интересно. Мне интересно. Очень. А ответьте, Яков Кириллович, – вы всё время говорите о державе. О русской державе, о державе русского народа. Я сам безмерно уважаю русский народ, построивший такую державу. Ни у кого, ни у кого не вышло – а у русских вышло. Но вы сами сказали – две дюжины языков. А ведь Германия, например, тоже великая страна. Германский народ – великий народ. В Германии – мощнейшая промышленность, высокая политическая и техническая культура. Великая философия. Ваша речь, ваша эрудиция, ваши удивительные способности – свидетельство вашего умения добиваться поставленных целей. Но есть хорошие инструменты – и есть лучшие инструменты. Почему же вы здесь, у товарища Сталина, а не у господина Гитлера?

– По многим причинам. Вопервых и вглавных, я не немец, а русский. Вовторых, Германия, как вы совершенно точно, Иосиф Виссарионович, заметили, «тоже великая страна». Вот изза этого «тоже». Втретьих, естественная граница государства немцев проходит по рекам Одра и Ниса, а не по Висле или, тем более, Дону. Потому, что для того, чтобы осознать этот удивительно простой и очевидный факт, немцам предстоит потерпеть страшное, небывалое поражение в страшной, небывалой войне, увидеть в руинах Берлин и Мюнхен, Гамбург и Франкфурт, Ганновер и Дрезден. Потому что они должны его потерпеть, а я хочу, чтобы это произошло. И нет никого, кроме России, русских, способных на такое. Я не думаю, что сумею объяснить вам, какую боль я испытываю при мысли об этом. Да в этом и нет никакой нужды. Потому что я хочу жить в своей стране. Потому, что мы – я очень на это надеюсь – успеем и сможем поговорить и о Гаусгофере,[249] и о его идеях, и о том, в чём он ошибается и почему. И о других – и об их ошибках тоже. Потому что вы жаждете учиться, жаждете знать, хотя вам немало лет, а Гитлер – просто идиот, неудержимо болтающий языком чепуху обо всём на свете, истеричное ничтожество, мелкий бес. И он тоже умрёт в своё время, которое очень скоро наступит.

– Сколько вам лет, Яков Кириллович?

– Ах, я ждал, когда вы это спросите, – кивнул Гурьев. – Ровнёхонько четверть века, Иосиф Виссарионович. Ну, без нескольких недель.

– Вы женаты? В вашем возрасте люди редко озабочены тем, о чём мы с вами сейчас беседуем.

– Нет, я не женат. Но если вы хотите знать, существует ли та, ради которой я здесь – отвечу: да, существует. Потому что только любовь способна чтонибудь изменить, Иосиф Виссарионович.

– У вас есть дети? – тихо спросил Сталин.

– Нет.

– Вы уверены? – усмехнулся он.

– Насчёт детей? Абсолютно. Я это тщательно контролирую. Управлять нужно всем, чем можно управлять. И нужно уметь возглавить то, что невозможно предотвратить. Этому учит нас ваш любимый Макиавелли. Но правда и то, что далеко не всё актуально в этой замечательной книге. Конечно, люди изменились ничтожно мало, если изменились вообще. Но вот мир – мир точно стал с тех пор иным. Например, Макиавелли не знал, что есть вещи, которыми управлять невозможно, а значит, не стоит и пытаться этого делать – я имею ввиду, напрямую. О стратегии непрямого действия Сунь Цзы, например, Макиавелли ничего не слышал. Он был очень высокоразвитым человеком для своего времени, но всётаки – лишь для своего времени. А это без малого четыреста лет тому назад. Например, Макиавелли тоже ничего не слышал ни о личном пространстве, ни о том, что своим личным пространством можно научиться управлять. Не позволять ему контролировать вас, а контролировать его самому. Не просто, но посильно. Кстати, что вы скажете об этом, Иосиф Виссарионович?

– Я должен над этим подумать, – осторожно кивнул Сталин. – Но это очень интересно. Как и многое из того, что вы говорите. Вы даже знаете о том, что я читаю «Государя». У вас очень серьёзные источники. И мне очень трудно поверить, что вас никто не посылал ко мне.

– Ну, а давайте тогда попробуем вычислить, Иосиф Виссарионович, кто мог бы обладать такими возможностями – заставить меня отправиться к вам. Исходя из того, что я предположительно говорил вам правду. И о своей финансовой независимости, и об отсутствии интереса к власти. Какаянибудь японская разведка? Или британская? Немецкая? Белогвардейцы? В Америке вообще пока нет разведки, сущие дети. Давайте ещё будем помнить о том, что я русский и хорошо понимаю, что разведка – это государственный инструмент, а значит, работать на иностранную разведку – это работать против своей страны. Что бы ты ни делал – ты всё равно работаешь против, объективно против, так уж это устроено. Конечно, справку о своей кристальной чистоте я не могу предоставить. Но, ещё раз хорошенько подумав и прикинув мои возможности, сравнив их с теми, что я могу получить от какойто там разведки – да хоть от всех от них, вместе взятых – вы легко поймёте, Иосиф Виссарионович, что это несерьёзное предположение. Исключим разведки?

– Ну, давайте. Давайте исключим.

– Что же остаётся? Какойто личный интерес?

– Да.

– Какой?

– Наследник.

– Всётаки – какое это наслаждение, беседовать с одним из умнейших людей эпохи, – улыбнулся Гурьев. – Прямо сам себе завидую чёрной завистью. Вы, наверное, уже представляете себе за спиной этого самого таинственного наследника прямотаки коалицию супердержав, потирающих руки в предвкушении – сейчас, сейчас этот легковерный Сталин поддастся на уговоры нашего агента – и… И опять вы не угадали, Иосиф Виссарионович. За спиной наследника нет ни одной не то что супердержавы – нет даже просто державы. Даже самой плюгавенькой, самой завалящей державишки – и той не имеется. Нет вообще ничего. Это ребёнок. Сирота. Ни отца, ни матери. Всё, что у него есть, он получил от меня. Вообще всё, Иосиф Виссарионович. И средства к существованию, и учебные планы, и даже список литературы для внеклассного чтения. Это я его создал из праха земного – Наследником с большой буквы. Ну, разумеется, он пока ни о чём даже не догадывается – в том числе и о том, что является наследником. И никто не посмеет сказать ему об этом без команды – потому что знают, чем это для них закончится. И я уж точно не позволю вшивым разведкам какихнибудь засраных макаронников или лягушатников греметь в свои дурацкие погремушки и наяривать камаринскую вокруг моего малыша. Никому не позволю манипулировать наследником русского престола, плести вокруг него свои, с позволения сказать, «интриги». Я их просто слопаю с гречневой кашей, Иосиф Виссарионович. И всё, чего я хочу – это поставить за его спиной понастоящему великую державу, единственную, которая заслуживает настоящего наследника после великого Сталина. Единственную державу, которая может чтонибудь удержать. И его – поставить перед нею. И не просто так – взять и поставить, как пешку. Нет. Заставить послужить этой державе. Узнать её, почувствовать. А потом – получить из ваших, Иосиф Виссарионович, рук, как величайшую драгоценность, с полным осознанием ответственности за передаваемое, по единственно возможному праву – праву наследника из царского рода. А теперь вы, конечно же, хотите спросить, что буду делать при этом я. Отвечу, Иосиф Виссарионович. Я постою в сторонке и полюбуюсь, как это волшебное действо будет происходить. А потом трижды облобызаю моего малыша, по старинному русскому обычаю, который даже много старше православия, и отчалю к себе. В Аркадию. Чтобы никого своим присутствием и жутким взглядом не смущать. Все и так будут знать, что всё произошло по праву и по правилам. И я вижу, вы мне опять не верите.

– Нет. Допустим. Это не ваш сын, вы слишком молоды. Сын вашей… женщины, которую вы любите?

– Как же тяжко с вами, Иосиф Виссарионович, – притворился донельзя уставшим Гурьев. – Два вопроса. Первый. Если вы на самом деле когонибудь очень сильно любите – захотите ли вы его, её или их ребёнка – пытаться сделать русским царём? Только честно. Перед собой – не передо мной. Представили?

– Да, – усмехнулся Сталин. – Представил.

– Отлично. А теперь представьте меня – в роли принцаконсорта. Принцконсорт – это муж королевы, царствующей или королевыматери, сам не царь и не король, а какойнибудь гусарский полковник из недоделанных герцогов, бабник, пьяница и рукосуй, снедаемый глубочайшим чувством собственной ненужности и никчемности. Его баба, которую он дерёт, как сидорову козу, ставит раком, где ему вздумается – королева, а он – никто. И зовут его – никак. Это пикантно, это будоражит и горячит кровь – первые годдва. А потом – всё. Чтобы вам стало ещё веселее, представьте в этой роли себя. Представили? И как – что получилось?

Сталин молчал. Опять, както поновому разглядывая Гурьева, он сидел, откинувшись на спинку стула, положив изуродованную артритом левую руку на сгиб локтя правой и слегка поглаживая усы большим и указательным пальцами здоровой руки. Несколько раз мелкомелко, едва заметно, покивав, он изменил позу и вновь потянулся к трубке:

– Да. Не ваша роль. Совсем не ваша. Переходите, пожалуйста, к сути, Яков Кириллович.

– Сейчас, Иосиф Виссарионович. У нас ещё есть около… чуть более двух часов. Я же знаю, что вы не спите по ночам. Тоже старая привычка, ещё со времён подполья… И вам, конечно же, интересно, кроме всего прочего, зачем я вас охмуряю. На самомто деле, это совершенно очевидно – больше некого. Все остальные – любой из них – ни на что не годны. Они, увидев меня, либо ничего не поймут и уделаются со страху, либо необычайно воодушевятся и начнут крушить всё подряд вокруг себя. Или, того хуже, бегать хвостиком за мной и поминутно заглядывать в личико: а это как, Яков Кириллович? А вот это? А вот то? А что вы по этому поводу думаете? Это же настоящий ужас. Кошмар. Я ненавижу идиотов, Иосиф Виссарионович. Вы – совсем другой. Коечто зная о вас, наблюдая за вами, я понял: вы – вовсе, в отличие от остальных, не безнадёжны. В вас нет этого тупого самодовольства всезнайки, как в Троцком, нет трусливого соглашательства КаменеваЗиновьева, нет восторженного идиотизма Бухарина. Вы сохраняете хладнокровие в самых, казалось бы, безнадёжных цугцвангах. И вы хотите учиться. Вас гложет чувство несоответствия и потребность это несоответствие устранить. Но у вас столько дел, вам нужно убить стольких врагов, что это поглощает все ваши мысли. И враги не кончаются. Они мельчают, мелеют – но не кончаются. И это вас ужасно раздражает. Невозможно остановиться, подумать как следует. Всё время нужно защищаться от врагов. Вы думаете: я решу это завтра. Завтра я подумаю о наследнике, третьего дня – о концепции. Только завтра, а тем более – третьего дня, будет уже неимоверно поздно, Иосиф Виссарионович. Надо будет срочно решать, торопиться, а это значит – делать ошибки. Государь не имеет такого права. А я, скажем, могу вам помочь уменьшить число ваших врагов. И внутри, и снаружи. Вы освободите свой разум от множества мелких технических вопросов – и многие ваши враги станут лучшими вашими друзьями, Иосиф Виссарионович.

– Как вы, – уточнил с улыбкой Сталин.

– Напрасно вы так, Иосиф Виссарионович, – мягко укорил его Гурьев. – Я никогда не был вашим врагом – тем более, личным врагом. Я просто хочу помочь вам помочь мне. Политика – искусство возможного, а искусство невозможного – это дело любви. Враги, ставшие друзьями. Искренними друзьями, заметьте. И от вас не потребуется никаких шараханий, не нужно будет, в общем, ничего никому уступать. Даже мне. Тем более – мне. Не надо будет «менять курс». Это как вертеть рулём в автомобиле: резко закладывая, вы не едете прямо, а мчитесь зигзагами, насилуя двигатель, трансмиссию и так и норовя слететь в кювет. Вы никогда не видели, как настоящий профессионал ведёт машину? Кажется, он бездельничает. Сидит спокойно, руль только придерживает, и очень, очень редко трогает ручку трансмиссии. Он знает свою машину, и даже если не знает дорогу, то просто внимательно смотрит по сторонам. И я знаю свою машину. Свою страну. Могу научить ею пользоваться. Но рулить – это сами. Сами. Я наставник, Иосиф Виссарионович. Могу и вас научить – если вы, конечно же, захотите. Если ученик не хочет учиться – тогда всё, пиши – «пропало».

– Вам кажется, что я не умею? Что меня нужно учить?

– Всех нужно учить. Часто говорят – он сам ничего не умеет, потому учит других. Это верно лишь отчасти. Вы, например, усвоили несколько важных приёмов, и пользуетесь ими во всех случаях – даже тогда, когда этого ну ни в коем случае не стоит делать. Сейчас вы этого пока ещё не понимаете, но, надеюсь, в ходе наших бесед поймёте. И сделаете правильные выводы, а я вовсе не собираюсь вам их подсказывать. Сердитесь, да?

– А как вы думаете?

– Думаю, что сердитесь. Но – опять же, напрасно. Напрасно. Кто же ещё скажет вам такое, Иосиф Виссарионович? Самое большое, на что все они способны – это выпалить «не согласен, товарищ Сталин!», зажмурившись от ужаса в ожидании того, как его схватят и поволокут в подвал – убивать.

– Яков Кириллович. А ведь вы сами сказали – вы только что убили двух человек. А может, у них есть жёны? Дети? Старикиродители? Вы меня всё время стыдите – плохой Сталин, плохой. Убивает. Всех убивает. А сами?

– Верно, – согласился Гурьев. – Это очень, очень верно, Иосиф Виссарионович. Вы помните, почему Бог не разрешил Давиду построить храм? Он сказал: ты государь, ты полководец, ты собиратель державы. Но ты пролил столько крови, что тебе невместно строить храм Господу. И не разрешил. Понимаете, почему я не наследник и не могу им быть, даже если сильно захочу?

– Вы верите в Бога?

– А вы, Иосиф Виссарионович? Можете не отвечать. В этом нет, на самом деле, необходимости, – Гурьев махнул рукой и вздохнул.

– А наследник? – тихо спросил Сталин.

– Он ещё слишком юн, – покачал головой Гурьев. – Там посмотрим. Я чувствую, что мысль о наследнике вас захватила, Иосиф Виссарионович. Я прав?

– В какомто смысле, – осторожно произнёс Сталин и повторил, немного другим тоном и чуть громче: – В какомто смысле.

– Захватила, захватила. Это не удивительно, – Гурьев потрогал большим пальцем ямочку на подбородке. – Как и мысль спрятаться после смерти у наследника в тумбочке. Оставить наследнику правильные инструменты. Потому что идеято – хороша. И посещала вас, Иосиф Виссарионович, не раз и не два. Но куда же обратить взгляд? Как быть? Ведь если меня боятся, то Наследникато – должны будут полюбить. Иначе не заработает. Не стрельнёт. Что же делать? Кого же полюбят? Назначить наследником – быстренькобыстренько, поднятием рук на заседании Политбюро, – какогонибудь Маленкова, Куманькова, Щербанькова, Гундосина? Наследник Великого Сталина – Сидор Хохряков, родом из деревни Большое Дышло, что в пяти часах езды от колхоза «Имени Двадцать лет без урожая». Да разве в фамилии дело? Это Сталин – заслужил, выстрадал право называться Сталиным. Кто посмеет вспомнить, что было до того, как Сталин стал Сталиным? Нет, не в фамилии дело, совсем не в фамилии. Ну, обзовётся Сидор Хохряков Исиодором Алмазовым – что это изменит? Только ещё хуже. Вся Россия прыскает в кулак, а весь мир – так и вовсе со смеху покатывается. И даже не столько смешно, сколько скабрезно это. Похабно. Вы потому и тянете, и гоните от себя эти мысли, потому что понимаете: похабщина, похабщина и цирк. Дешёвка. Фарс. Ничего не выйдет. С такими наследниками – ничего. Никто не поверит, не воспримет, не признает. Не полюбит. Да и сам товарищ Сталин не любит ни Куманькова, ни Хохрякова, ни всех остальных. Сказал бы я, что чувствует к ним товарищ Сталин, да не люблю таких слов произносить. Что же делать? Что, что? Не годится Хохряков. Не подходит. Не пляшет. То есть пляшет – но и дураку видно: именно пляшет, – самозванецтиран какогото клоуна вместо себя выставил. И знаете, что придётся этому вашему Хохрякову делать?

– Я слушаю, слушаю вас, Яков Кириллович.

– Ему придётся – для того, чтобы уверить всех в своей «законноизбранности» – нагадить на вашу могилу, Иосиф Виссарионович. Он будет кривляться, бить себя в грудь, рассказывая, каким ужасным монстром был великий Сталин, каким жутким, кровавым тираном. Как издевался над ними, верными ленинцами, как глумился. Как истреблял лучшие партийные кадры, как плевал на интересы державы, на страже которой стояли они, хохряковы и куманьковы. Плохой Сталин, плохой. Памятники посдёргиваем, бельё перетряхнём, грязь поищем – и найдём, найдём, да сколько! Видите?! Видите?! Смотрите! Ах, злодей, злодей! А я, Хохряков – хороший, хороший! Разоблачаю его, такогосякого! Я – не по закону, не по чину, зато – по правде! Верьте мне, люди! И следующий за Хохряковым. И следующий. Даже вообразить себе – и то страшно, во что всё превратится. Труд всей жизни. И опять – смута за смутой, опять – все против всех, опять кругом – прах и мерзость запустения. Нельзя, нельзя такого допустить, Иосиф Виссарионович.

– Это мне понятно, Яков Кириллович. Хорошо понятно. И вам, я вижу, понятно. И вы предлагаете вашего наследника.

– Вашего, Иосиф Виссарионович, – поправил Гурьев. – Не моего, ни в коем случае, – вашего. Я не просто предлагаю его вам, Иосиф Виссарионович. Я предлагаю вам его нежно, трепетно полюбить. С первого взгляда. Одного только его – больше никого. Не меня – это уж точно. А вслед за вами его станут любить все остальные. Потому что ваш авторитет великого властелина может – и должен – сделать эту любовь всеобщей. А любовь, как уже установлено, самоподдерживающийся процесс, стоит его только запустить. В отличие от ненависти и страха. И то, чего невозможно добиться ни ненавистью, ни страхом, будет исполнено и совершено любовью. И освящено, и освещено – ею же. В том числе и вашей, потому что это правильно, хорошо и необходимо – любить творение своих рук. И сбудется, наконец, ваша главная мечта – вы окажетесь над схваткой, вы получите ту самую легитимность, которой у вас нет и не может быть. В Наследнике. В Царском Роде. Отныне и навсегда.

– А ведь я его даже не знаю, – печально произнёс Сталин, поглаживая ус. – О ком же вы говорите? Кто это?

– Да вы что, Иосиф Виссарионович?! – потрясённо захлопал ресницами Гурьев. – Да побойтесь же Бога, – за кого же вы меня принимаетето?! Мы же с вами ещё не то, что к консенсусу – даже к тени его не приблизились. И вы уже хотите, чтобы я взял – и самую дорогую свою мечту, самую заветную думушку, кровиночку свою – вот так вот перед вами взял, да и выложил?! За ваши, Иосиф Виссарионович, красивые глаза, которые у вас, к тому же, не красивые, а вовсе даже страшные? Да за что ж это вы со мной так, Иосиф Виссарионович?!

– Ну хватит, хватит, – помахал Сталин перед лицом ладонью. – Одно из ваших условий я знаю. Вы хотите быть моим советником. Что ещё?

– Нетнет, давайте сначала остановимся на этом. Советник, – Гурьев воздел очи горе и повторил, словно пробуя на вкус: – Советник. Это не горячо, Иосиф Виссарионович. Это так – тёпленько. Видите ли, какое дело. Я не могу быть вашим советником.

Вот теперь Сталин удивился. По тому, как прыгнули блики в тигриных глазах, Гурьев понял – на этот раз Сталина он достал. Зацепил.

– Почему? – с глубоким, неподдельным интересом спросил Сталин. – Это стыдно – быть советником Сталина? Опасно? Тяжело?

– Это и опасно, и тяжело, – вздохнул Гурьев. – Но не стыдно – конечно, нет. И совершенно не в этом дело. Нет, ну, действительно, Иосиф Виссарионович, – как вы это себе представляете? Вдруг, откуда ни возьмись, вырастает за креслом у товарища Сталина какойто гладкорожий откормленный громила с оловянными буркалами, а товарищ Сталин заявляет: это, дорогие товарищи и соратники, большевики и коммунисты, мой новый советник – Яков Кириллович Энский, прошу любить и, так сказать, жаловать. Вы представляете себе, какая буря поднимется? Какая начнётся аппаратная игра, какие столкновения амбиций, какие шекспировские страсти! Зачем это?! И потом – как я уже говорил, меня не интересуют награды и привилегии.

– Допустим, вам действительно не бывает ни жарко, ни холодно, – кивнул Сталин. – Но вы, помоему, не дух. Вам нужно есть, пить, спать. Гдето жить. Разве нет?

– Конечно, – вздохнул в ответ Гурьев. – Но зачем же быть при этом официальным советником товарища Сталина? Можно быть сторожем. Или принимать стеклотару. А к товарищу Сталину просто заходить поболтать. Никаких обязательств. Ни с моей стороны, ни со стороны товарища Сталина. Мы будем присматриваться друг к другу, проверять наши взаимные чувства. Разговаривать. Беседовать. О том, о сём. Обо всём. Товарищ Сталин будет знать, что Якову Кирилловичу от него ничего не нужно. И Яков Кириллович будет знать, что товарищ Сталин искренне заинтересован в том, чтобы, иносказательно говоря, жениться на Якове Кирилловиче – доказать ему свои абсолютные серьёзность, чистоту и глубину намерений. Чтобы Яков Кириллович ему поверил – и показал наследника.

– А вы не верите товарищу Сталину? – улыбка снова промелькнула в сталинских усах.

– И снова не в этом дело, Иосиф Виссарионович, – улыбнулся в ответ Гурьев. – Дело в том, что ради награды человеку следует потрудиться. Даже великому Сталину. Только тогда человек – даже великий Сталин – будет относиться к награде так, как награда того заслуживает. И к себе самому тоже.

– Это верно, – кивнул Сталин, снова берясь за трубку. – Но ведь люди любопытны, Яков Кириллович. Даже товарищ Сталин иногда любопытен.

– Ещё бы, – покладисто кивнул Гурьев. – Конечно, товарищ Сталин не будет ждать у моря погоды и милостей от природы. Товарищ Сталин даст отмашку товарищу Ягоде, товарищу Берзину, товарищу Литвинову. И эти товарищи, конечно же, будут искать товарищу Сталину то, что спрятал от товарища Сталина злой, противный и ужасно недоверчивый Яков Кириллович. И даже, возможно, найдут. А может, и не найдут – это, опять же, неважно. Ну, найдут. И что? Заточат в каменный мешок? Убьют? А для чего?! Если Великий Сталин не объявит наследника – Наследником, не введёт в оборот в этом качестве – зачем он нужен? Кому опасен? Бессмысленно.

– Почему?

– Потому что товарищу Сталину наследник куда нужнее, чем Якову Кирилловичу. Во много, много раз. Потому что от этого зависит дело всей его жизни. Поэтому – очень важно, чтобы товарищ Сталин заслужил наследника. Тогда он его увидит. И Яков Кириллович обещает товарищу Сталину – наследник товарищу Сталину очень, очень понравится. Понравится хотя бы тем, что сможет бестрепетно товарищу Сталину в глаза заглянуть. Он потому и находится сейчас далекодалеко, чтобы все узнали, когда время придёт – ни в чём, ни в чём не замешан. Не царское это дело – навоз разгребать. И плохо, когда такое творить, кроме царя, некому. Но для того, чтобы всё получилось, товарищ Сталин должен понимать, и понимать очень хорошо: невозможно пришить живую голову к мёртвому телу и заставить его скакать. Надо подготовить почву. Поэтому товарищ Сталин будет с Яковом Кирилловичем иногда разговаривать. И с его друзьями он тоже будет иногда разговаривать. И даже иногда коечто им разрешать – и никомуникому из своих тупых засранцевприхлебателей, мародёров и бездарей, всех этих хохряковыхкуманьковых, ничего не станет объяснять. Вопервых, потому, что он – Великий Сталин, а они – прихлебатели и засранцы. Вовторых, потому, что бесполезно – к чему метать бисер перед свиньями? У товарища Сталина есть теперь цель – и не какаято там вонючая троцкистская мировая рррыволюция. Что – разве важно товарищу Сталину быть не хуже Троцкого? Разве хочет товарищ Сталин выполнить «завещание Троцкого»? Помилуйте, – да зачем же?! Теперь цель гораздо реальнее. Великая держава, которая обеспечивает Великое Мировое Равновесие – одним лишь своим существованием. Срединная Империя. Не китайский муравейник с его церемониями, а настоящая империя – мощная, динамичная, с компактной, профессионально подготовленной и отлично вооружённой армией, с молодой, белозубой и яркой элитой, с самой передовой наукой и техникой, с великолепной сбалансированной промышленностью, с зажиточными крестьянами, а не колхозным быдлом, с грамотными квалифицированными рабочими, а не с рабами, прикованными к тачке. Постепенно, шаг за шагом. Не завтра, и даже не третьего дня. Но – неуклонно. И все будут знать – это сделал Великий Сталин. И его имя, и его дело будут жить в веках. Всё это он, Великий Сталин, а не какойто там Яков Кириллович Энский. А Яков Кириллович – он будет тут, рядышком. Подставит плечо, протянет руку. Ну, и если ктонибудь будет товарищу Сталину серьёзно палки в колёса втыкать – тогда, конечно, Яков Кириллович резво такого мазурика укоротит, на головудругую. Есть у Якова Кирилловича такая слабость – любит он, в общем, сабелькой махнуть, особенно, если дело того требует. Как вам, а, Иосиф Виссарионович? Причем, что самое интересное – это ведь не я всё придумал. Это всё он, товарищ Сталин придумал. Это его мысли. Слова, конечно, мои, а мысли – его. Всевсе. Уж за это я вам ручаюсь, Иосиф Виссарионович.

– Ну, хорошо, – Сталин на мгновение остановился, но тут же продолжил свой «бег». И медленно, размеренно повторил: – Хорошо. Яков Кириллович. Допустим, у вас действительно серьёзные, очень серьёзные намерения – да, это очевидно. Допустим, вы действительно верите в то, что говорите.

– А вы мне не верите.

– Не нужно меня перебивать, – тихо, но с явным неудовольствием проговорил Сталин. – Не нужно этого делать, Яков Кириллович. Я закончу свою мысль. Да, вы, очевидно, и не агент, и не шпион – вы для этого слишком умны и слишком себя уважаете. Это, действительно, повторюсь, очевидно. Хорошо. Вернуть себе, да и не только себе, свою страну – да, это, пожалуй, достойная вас задача. От каждого – по способностям, это очень правильно, очень. Ответьте мне, Яков Кириллович, на один вопрос. Кто отнял у вас вашу страну? Большевики? Ленин? Сталин? Кто виноват? Кто должен понести наказание?

– Фамилии, явки, адреса, – Гурьев вздохнул, трагически приподнял брови. – А я, в свою очередь, спрошу вас, Иосиф Виссарионович: чего вы ждёте от меня – ответа или какихто гарантий?

– Гарантий? – удивился Сталин.

– Ну да, – Гурьев улыбнулся. – Гарантий личной неприкосновенности, например. Или уверений в преданности делу Ленина – Сталина. Не будет этого, Иосиф Виссарионович. Ни уверений, ни гарантий. А ответ будет. – Гурьев сжал пальцами гладко выбритый подбородок и потянул их пачки на столе перед собой новую папиросу. – Я допускаю: в это трудно поверить. Но – я не собираюсь никого обвинять. И ни с кем сводить счёты я тоже не собираюсь. Я говорю так гладко и спокойно потому, Иосиф Виссарионович, что не однажды и не одному человеку успел это объяснить. Взгляд на большевиков, как на «виноватых во всём» – до того смехотворен, что недостоин обсуждения вовсе. Вставать на чьюлибо сторону – красных ли, белых ли – забава, которая взрослого человека в наши дни отнюдь не украсит. Когда виноваты все – невозможно встать на чьюто сторону. Когда виноваты все – не виноват никто. А когда никто не виноват – это значит, что все виноваты.

– Вот как, – Сталин остановился, подошёл к столу, отодвинул стул, сел. Выложил руки на стол, продолжая держать ими трубку, и, тяжело посмотрев на собеседника, повторил: – Вот как. Продолжайте, Яков Кириллович. Продолжайте. Я слушаю. Значит, повашему, все виноваты?

– Точно так, Иосиф Виссарионович, – все. И вы, и я, конечно же, в том числе. Поэтому сводить счёты и мстить – это сводить счёты с собой и мстить самому себе. А мы должны быть умнее. Да, большевики наворотили неведомо что, наломали дров – кто же будет с этим спорить. И ещё наломают – это уж как в России водится. Некоторые думают, будто на месте большевиков у них вышло бы лучше. А я – сомневаюсь, и сильно. И думаю, нет у нас времени на бесплодные споры о том, у кого вышло бы лучше – у белых без красных или у зелёных без синих. Двести лет русское общество боролось с самодержавием, и не было в этой борьбе ни правды, ни смысла, – ни с чьей стороны. Правда в том, что борьба эта закончилась взаимным уничтожением – то есть единственным, чем и могла закончиться такая борьба. Зло невозможно победить добром – только другим злом, под именем добра успешнее вербующим себе сторонников. И теперь, когда не осталось уже ни красных, ни белых, всё придётся начинать сначала. Россию. Империю – ибо Россия рождена империей и обречена ею быть на вечные времена. Но если вы думаете, будто я пришёл мирить остатки красных с ошмётками белых – вы опять ошибаетесь. Это произойдёт само собой, но несколько позже. Хотя, конечно же, не без усилий с моей стороны.

– Вы любите говорить загадками, Яков Кириллович, – покачал головой Сталин.

– А товарищ Сталин не любит загадок, – подхватил Гурьев. – И в этом я товарища Сталина очень хорошо понимаю. К сожалению, всего сразу без всяких загадок я рассказать не могу. Нужна соответствующая подготовка. И мне, и товарищу Сталину.

– А вы начните, Яков Кириллович, – мягко посоветовал Сталин. – Времени, как я понимаю, достаточно, а мысли свои вы чётко, легко излагаете, прямо слушать приятно. Вот, о борьбе русского общества с самодержавием – очень, очень здравая мысль.

– Да что ж в ней такого особенного? – удивился Гурьев. – Обыкновенная мысль, естественная, можно сказать. Помните, Иосиф Виссарионович, был такой царь – Пётр Третий? Тот, что изволил даровать «Указ о вольности дворянской». Этим указом родил прусский капрал не больше, не меньше, как русскую интеллигенцию. То самое «общество». Родил литературу с поэзией и музыку с живописью – и забил первый, можно сказать, гвоздь в гроб Российской Империи. Нет, нет, это не Фридрих его надоумил, – отнюдь. До такого иезуитского способа уничтожить Россию и сам господин Лойола[250] не додумался бы. Такие фортели, поверьте, только случайно в голову приходят, а если и нашёптывает их кто – так это не люди, а бесы, которым человеческая природа куда лучше, нежели нам самим, известна. Вы следите, Иосиф Виссарионович? Это ведь интеллигенция развоевалась – «служить бы рад, прислуживаться тошно». Создайте мне условия для службы, а я ужо подумаю – соизволить мне вам послужить или того, лучше в Париж, к кокоткам. Прежде о Париже и в ум не взбрело б – некогда, службу государеву справлять надобно. Но вышла вольность по указу безмозглого царя, коему наплевать было на Россию, и – пожалуйте бриться. И началась война с проклятым царизмом – в первую очередь за то, чтобы означенную «вольность» отменить не умудрились. Только самые совестливые из них задумывались: как же так – нас, дворян, от тягла избавили, а народишко – ещё пуще в ярмо запрягли? Несправедливо – надо, значит, и народ освободить. Освободить – да вот только не от себя самих, отныне бессовестных дармоедов, а от государства, от России, освободить. Вот куда их вольность вывернулась, вот как осознали они свободу. Вот кому Россия, государство, империя менее всего требовалась. А большевики – это, Иосиф Виссарионович, не причина, а следствие. Сначала – Чацкий с Печориным, потом – Базаров с Верой Павловной, а там уж и до Ленина с Троцким рукой подать. Но вот Иосиф Виссарионович Сталин – это уже явление совершенно иного порядка. Именно поэтому я тут у вас и сижу. В первую очередь потому, что сталинская партия – это не партия в политическом смысле слова. Это форма государственной службы. Но – заметьте, Иосиф Виссарионович: ведь служить не хотят. Получать, как за службу, очень даже желают, а вот служить готовы буквально единицы. Дворянской служилой закваски, что от Рюрика до Петра ставилась, хоть на полтораста лет хватило, а этих – без закваски – и на год не хватает. А что будет без Сталина – и вовсе представить страшно.

– А вы знаете, как это исправить.

– Знаю. Вот тут и лежит причина нашего с вами будущего трогательного единства: в необходимости службы и дружбы. Друг без друга у нас – ни у вас, ни у меня – ничего не получится, а вместе – очень даже может быть. Подумайте, Иосиф Виссарионович. С одной стороны, Россия никуда не делась, как никуда не делась и не могла деться необходимость ей служить. С другой стороны, ктото должен воплощать в себе символ России, русского государства – но не я и даже не вы, а уж тем более не дурацкая аббревиатура со скобочками. По всему выходит – никак нам с вами, Иосиф Виссарионович, без наследника не обойтись.

– То есть наследник нужен не одному лишь товарищу Сталину, – с ноткой, как показалось Гурьеву, удовлетворения произнёс Сталин.

– А что же в этом удивительного, – пожал плечами Гурьев. – В этом его, если хотите, главное свойство – то, что он всем равно необходим. Без наследования, без правопреемства – и жизнь сама закончится. Нет, никак без наследника нельзя. Никак.

– Интересный у вас, Яков Кириллович, взгляд на историю, – задумчиво сказал Сталин, священнодействуя – в который раз в эту ночь – над трубкой. – Интересный. Не марксистский, совсем не марксистский, но интересный. Очень. Доходчиво излагаете. Красиво. И стройно у вас выходит – да, ничего не скажешь.

– Так ведь все эти унылые завывания о производительных силах и производственных отношениях – они ведь ничего толком не объясняют. Путают. А я – напротив, распутываю. Объясняю. И вообще, знаете: все эти «измы» – это ведь так, детская забава пытливого разума. А нам с вами друг перед другом – к чему притворство?

– Наследник, значит, – Сталин вынул изо рта трубку, осторожно, словно драгоценность, пристроил мундштук на край массивной пепельницы. – Наследник. Царь.

– А хоть бы и так, – улыбнулся Гурьев. – Чем, например, товарищ Сталин от царя отличается? Только формой, но никак не существом.

– Отличается, Яков Кириллович. И вам это получше других известно. Именно существом отличается. Может быть, вы полагаете, что товарищ Сталин этого не понимает? Так вот – ошибаетесь. Понимает. Хорошо понимает. Лучше многих понимает.

– Потому и решение лежит прямо на поверхности, – кивнул Гурьев. – А название – это важно, крайне важно и крайне существенно. Но и это мы тоже придумаем. В своё время.

– А не опасаетесь, Яков Кириллович, что люди вас не поддержат?

– Люди? – Гурьев сделал вид, что задумался. – Народ творит историю в лице и руками лучших своих представителей, Иосиф Виссарионович. Роль личности в истории – тот самый камень, на котором марксизм спотыкается, падает и с треском ломает себе шею. Да зачем я вас уговариваю – вы сами убеждаетесь в этом едва ли не ежедневно. Народу нужно заботиться о хлебе насущном – а о такой ерунде, как история, ему даже думать некогда. Чувство истории, тем более, такое острое, как у вас, извините за резкость, далеко не всем присуще.

– Мне? Да, мне присуще. Как и вам.

– И мне присуще, только хвастаться тут нечем – врождёнными качествами, как умом или красотой, воспитанному человеку гордиться не пристало. Ваше, выстраданное – именно поэтому во много крат ценней.

– Значит, всётаки царь. Ладно. Допустим, это интересно. Интересно России. Интересно, что скрывать, и лично товарищу Сталину. Да. Интересно. А есть ли у вас, Яков Кириллович, конкретные предложения? – Сталин прищурился, рассматривая Гурьева.

– Есть, Иосиф Виссарионович. Не у Якова Кирилловича – у товарища Сталина. И очень много. И что характерно – ни одного завирального, невыполнимого, невозможного. Мои друзья подадут товарищу Сталину мысли товарища Сталина, оформленные очень красиво и замечательно детально – в виде проектов постановлений и резолюций. И сами же бросятся это всё воплощать в жизнь. Строить и муштровать аппарат, рвать зубами глотки. Готовить элиту. Чистить страну. А товарищ Сталин обеспечит им возможность работать – назначит какогонибудь троцкистазиновьевца, который, завывая от счастья, – облекли доверием, простили! – перебьёт всю эту троцкистскобухаринскую, праволевую сволочь, всех этих пламенных рррыволюцыонэров, которые только горло на митингах драть горазды, а больше ровным счётом ни на что не способны. Всех этих горевояк, троцкистовтанкистовкавалеристов, мечтающих затопить железным танковым морем весь мир, вместо того, чтобы строить державу. А как же социализм, как же счастье всех трудящихся, спросит Якова Кирилловича товарищ Сталин. А никак, ответит Яков Кириллович товарищу Сталину. И Яков Кириллович, и товарищ Сталин уже давно выросли, чтобы верить всерьёз в эти глупые троцкистскобухаринские сказки. Держава – это реально. А счастье, справедливость – это миф. Оставим это товаристчу Троцкаму. Хай себе тешится. Великий Сталин выше этого. Неизмеримо выше. Великий Сталин – не узурпатор, не убийца партии, не предатель Ленина. Великий Сталин, Иосиф, сын Виссариона – великий государь, равный Ивану, сыну Василия, и Петру, сыну Алексея. Великий Сталин – созидатель и собиратель державы, строитель Великой Империи от моря Волошского до моря Жёлтого, от моря Белого до моря Чёрного, от Варшавы до ПортАртура. Собравший, создавший её для царя и щедро, великодушно вручивший царю – храни, царьгосударь, державу русскую, не урони ни деревца, ни камушка! Как, Иосиф Виссарионович? Чувствуете себя персонажем «Фауста» Гёте?

– И это вы знаете, – покачал головой Сталин. – Удивительный вы человек, Яков Кириллович. Интересный человек. И друзья у вас такие?

– Друзья – это эвфемизм, Иосиф Виссарионович, – вздохнул Гурьев. – Разве может такой человек, как вы или я, позволить себе иметь друзей, Иосиф Виссарионович? Друзья – это не для нас. Вот мы с вами – да, мы можем попробовать подружиться.

– И кто же это? Помощники? Подручные?

– Подручные – это у палачей, Иосиф Виссарионович. А у нас с вами – соратники, соработники. Сотрудники.

– И много их?

– Нет, – пожал плечами Гурьев. – А зачем их – много? Нужны правильные люди на самых важных, ответственных местах. Ключевых. Правильный инструмент в нужной точке приложения сил. Вы боитесь моих друзей, Иосиф Виссарионович? Вот это совершенно напрасно. Онито как раз понимают, кто вы. Почему именно вы. Меня на месте товарища Сталина гораздо больше пугали бы какиенибудь дуры, которые носятся по Москве и рассказывают всем подряд, что её с Борей дети любят сначала товарища Сталина, а потом уже её Борю и её, дуру. Это психоз, а психопатов я опасаюсь. Да они и бесполезны вовсе, психопаты.

– И в этом тоже товарищ Сталин виноват?

– Конечно, нет. Просто товарищу Сталину нужно подать вместо шашки – скальпель. Товарищ Сталин – прекрасный хирург, только вот шашкой в ране ковыряться очень уж несподручно. Вот тут и появляется, как чёртик из коробочки, Яков Кириллович со своими друзьями. С великолепным набором хирургических инструментов отечественного и зарубежного производства, новеньким автоклавом из нержавеющей стали, яркими галогеновыми прожекторами, с инструкциями по применению, антисептическими средствами и прочими, абсолютно для настоящего хирурга необходимыми, причиндалами. А этих, у которых для хирурга – такого хирурга! – ничего, кроме старой ржавой шашки, не нашлось, – Гурьев в недоумении развёл руками и вздохнул. – Да зачем же они нужны?

– Выходит, что никак товарищу Сталину без Якова Кирилловича не обойтись?

– Товарищу Сталину никак невозможно, в первую очередь, обойтись без товарища Сталина. Товарища Сталина никто заменить не может. Товарища Сталина, который понимает, что он станет делать, а, главное, каким способом. Потому что в этом случае нет равных товарищу Сталину. Никто не сможет, не сдюжит. А товарищ Сталин – сделает. А Яков Кириллович… Что ж. Можно и на костылях выучиться бегать. Вот только костыли – не ноги. Так что – не исключена вероятность, что и Яков Кириллович окажется товарищу Сталину весьма кстати. Ведь что такое чудо? Чудо – это хороший инструмент в умелых руках. А когда руки кривые, то и самым дорогим инструментом можно лишь очень больно пораниться.

– И что же – каждый раз Яков Кириллович будет вот так, посреди ночи, ниоткуда появляться? Охранников усыплять? А то и убивать. Нехорошо ведь это. Нехорошо.

– Да зачем же, Иосиф Виссарионович? Ни к чему нам с вами такие сложности. Просто, когда товарищу Сталину захочется посидеть у комелька с Яковом Кирилловичем, товарищ Сталин поднимет трубочку городского автоматического телефона, наберёт на диске заветные циферки – какие, Яков Кириллович товарищу Сталину потом скажет – и произнесёт в мембрану, тихо и веско, как только он один и умеет: передайте Якову Кирилловичу, что его хотят видеть. И назовёт время и место. А если не назовёт – это значит: немедленно. Заодно товарищ Сталин сможет выяснить, на что способны его ягодки и берёзки.

– И что же выяснится?

– Выяснится, что фокусы Якова Кирилловича им не по зубам. А потом товарищ Сталин с Яковом Кирилловичем сядут рядком да подумают ладком, как такое безобразие устранить.

– Да, – вздохнул Сталин. – Очень интересно. И что же? Столько всего товарищу Сталину пообещав – ничего у товарища Сталина не попросите, Яков Кириллович? Чтонибудь такое, что можно потрогать? Для себя лично?

– Ну, кажется, у товарища Сталина была возможность убедиться, что Яков Кириллович – не дурак. Да и мы ведь уже обсуждали это, Иосиф Виссарионович: из того, что вы мне можете дать, мне ровным счётом ничего не нужно, – необходимые для работы инструменты вы мне по списку выдадите, но и только. А того, что мне нужно, у вас простонапросто нет. Так зачем же я стану портить товарищу Сталину впечатление – просить невозможного? Нет. Не таков Яков Кириллович. Не станет он этого делать.

– А что станет?

– А встанет – и уйдёт. Даст товарищу Сталину как следует всё обдумать. А потом товарищ Сталин даст Якову Кирилловичу знать, что готов принять его друзей с проектами постановлений и резолюций. И все у нас, Иосиф Виссарионович, получится. Годится такой план действий?

– И как же Яков Кириллович узнает, что товарищ Сталин готов рассмотреть его проекты? Циферкито Яков Кириллович не назвал? Не три ли шестёрки?

– Обижаете, Иосиф Виссарионович. Обижаете. О такой чепухе, о таких мелочах товарищу Сталину совершенно не следует беспокоиться, – просиял Гурьев. – И товарищу Сталину нужно всётаки запомнить: нет у Якова Кирилловича никаких проектов. Все проекты – у Сталина, от Сталина, через Сталина – для державы. Всё произойдёт – совершенно как будто само собой. А потом будет всё – и беседы у комелька, и обещанная иглотерапия, и жизнь, и слёзы, и даже, возможно, любовь. И даже, возможно, взаимная.

– Прекрасно, – кивнул Сталин. – Просто прекрасно.

– И я так думаю. Ну, а теперь – позвольте мне откланяться, Иосиф Виссарионович.

– Вот так?

– Да. Именно так.

– Что же. – Сталин посмотрел в сторону, шевельнул усами – кажется, улыбнулся. И воткнул в Гурьева свой невыносимый янтарный взгляд: – До свидания, Яков Кириллович. До свидания. Было очень, очень интересно с вами познакомиться.

– Более, чем взаимно, – Гурьев поклонился.

Глядя на то место, где только что стоял Гурьев, Сталин ухватился рукой за стол и, попятившись на пару шагов, опустился на стул. Потом взялся рукой за горло и зарычал – на одной низкой ноте, зарычал очень тихо и страшно. А потом – улыбнулся. Никто, никогда не видел ещё на сталинском лице такой улыбки.

Сталин понял, кто к нему приходил. К Сталину приходил Сталин. Сталин – из волшебного зеркала. Молодой Сталин. Красивый. Сталин, которому нечего бояться. Сталин, умеющий плести волшебное кружево слов, – на любом языке. К Сталину приходил Сталин – и ясно, что ему ничего не нужно. Что может попросить у Сталина – Сталин?! У Сталина всё есть. Есть даже то, в чём никто, кроме Сталина, не уверен – жизнь после смерти. Интересно, – есть Бог? Наверное, есть. Не добрый, как у попов. Сильный. Жёсткий. Жестокий. Безжалостный. Хозяин. Воздающий по заслугам. Это я, подумал Сталин. Кто же ещё?! Конечно, это я. Он – это я.

Он проработал всю ночь, до самого рассвета. Работалось удивительно хорошо – голова была чистой и какойто хрустальнопрозрачной, мысли легко складывались в предложения, короткие, ясные, точные, как снайперские выстрелы. И на рассвете Сталин лёг спать – и уснул мгновенно, как ребёнок. И проснулся только тогда, когда в дверь осторожно постучали.

– Войдите! – громко сказал Сталин, садясь на диване и отбрасывая в сторону тоненькое, вытертое солдатское одеяло.

В кабинет протиснулся Власик – синезелёный от ужаса, помятый. И начал сползать по косяку двери:

– Тттт… Тттоваааарищ Сттттааалин… Ввыы… Жжииыывыы…

– Я жив, – спокойно кивнул Сталин, рассматривая Власика тигриными глазами. – Я жив, товарищ Власик. А что случилось?

Ято жив, подумал Сталин. А вот вы все – уже мертвецы.

И он осторожно погладил усы, пряча за этим жестом торжествующую улыбку.


Монино, санаторийусадьба «Глинки». Октябрь 1935 г | Наследники по прямой. Трилогия | Москва, Кремль. Ноябрь 1935 г