home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мероув Парк. Июнь 1934 г

Переезд в поместье прошёл без приключений. Гурьев ни на мгновение не выпускал Рэйчел из рук, – акупунктура, массаж, разминки, растяжки, массаж, снова иголки. Иногда ей было больно. Иногда – так больно, что Рэйчел кричала. Через четыре дня он заставил её встать. И ходить. Он почти нёс её при этом, но… На шестой день после падения она уже сделала несколько самостоятельных шагов. Тэдди с благоговением и восторгом взирал на чудеса, которые творил Гурьев с Рэйчел. Уж теперьто Тэдди был точно уверен, что всё будет хорошо. Бедняжка, думала Рэйчел. А со мной… Что же со мной? Он ведь вытащил меня. И Тэдди. Боже мой, Джейк, какие у тебя руки…

Я вытерплю, Джейк, думала Рэйчел. Я всёвсё вытерплю, только не уходи, пожалуйста, не уходи…

Он уходил. Разумеется, он уходил. Вокруг кипела какаято новая жизнь – появились строители, как на дрожжах, росла вокруг дома ограда, возводились ещё какието постройки и флигели. Рэйчел не спрашивала Гурьева ни о чём. Только бы он не ушёл, Господи, думала Рэйчел. Я встану. Ещё немножечко, Джейк, совсем немножечко, – и я понастоящему встану. И ты научишь меня любить тебя, Джейк, – так, как тебе нравится, так, как хочется тебе, Джейк…

Она поправлялась гораздо быстрее, чем от неё ожидали. Теперь, когда вечно изматывавшая Рэйчел тревога за брата стушевалась, отступила, теперь, когда у неё появилось намного больше времени для анализа и раздумий, она сумела увидеть, как резко и красиво изменился мальчик. Он попрежнему проводил с Гурьевым едва ли не всё время, свободное от занятий учёбой, но теперь это не было просто игрой. Теперь Тэдди подолгу пропадал в кузнице и в гимнастическом зале, и во взгляде у мальчика появилось нечто, неуловимо роднившее его с мужчиной, без которого Рэйчел уже совершенно не представляла себе не только будущего – вообще ничего.

Днём, когда Гурьева не было рядом, до неё доносилось множество новых звуков – грохот железа о наковальню, строительный шум, гудки разъезжающихся автомобилей. Новые запахи тревожили её чуткое обоняние, ещё более обострившееся то ли в связи с недомоганием, то ли по какойто другой причине. Пахло дымом и железной окалиной, машинным маслом, лошадиным потом, влажной землёй, выделанной кожей, резиной, краской и кирпичным раствором, сосновой стружкой, разогретой солнцем черепицей, – пахло нестерпимо маняще, пахло жизнью, которая, похоже, вовсе не собиралась заканчиваться и торопила Рэйчел, вынуждая её спешить изо всех сил, заставляя войти в свой стремительный, яркий поток.

Рэйчел много спала, и ей снились странные сны. Не пугающие, а именно – странные. Ничего, похожего на кошмар, но… В этих снах, удивительно подробных, ослепительно ярких, полных не только красок, но звуков и, что совсем уже невообразимо, запахов, она существовала далеко от Лондона среди людей, которых – она могла за это ручаться – не видела ни разу в жизни. Незнакомые, сказочно красивые, величественные пейзажи, небеса с такими высокими облаками, каких не бывает в небе родной Британии, покрытые лесом невысокие горы с круглыми вершинами, степь, которой не видно ни конца, ни края… И, что ещё удивительнее, в этих снах присутствовал Джейк. Яков Гурьев. Совсем юный, значительно моложе нынешнего, одетый в незнакомого покроя мундир с диковинными широкими погонами, иногда – верхом, на роскошном, небывалой стати огромном жеребце. И люди в похожих мундирах вокруг, много людей, мужчин, целое войско… Рэйчел хорошо помнила все эти сны, когда просыпалась, и терялась в догадках, что же это означает. Но спрашивать Гурьева пока не решалась. Чувствовала – ещё не время.

Вот только порусски ей сделалось както совсем просто разговаривать. Вдруг – скачком, мгновенно.

* * *

Первым визитёром после переезда в поместье оказался Брукс. Он был в таком состоянии, что, введя его в дом, Осоргин посмотрел на Гурьева и осуждающе нахмурился. Он считал, что стоило предупредить Брукса заранее, но… главнокомандующему виднее. Получившая уведомление Джарвиса о прибытии гостя, в гостиной появилась и Рэйчел. Увидев зелёного, трясущегося Брукса, она всплеснула руками:

– Боже мой, Оскар. Что с вами?! Джарвис! Подайте же ему воды!

Брукс переводил ошалелый взгляд с Рэйчел на Гурьева:

– Но… В газетах написано, что…

– Завтра в газетах напишут, что я лопаю на завтрак финансовых советников – с маслом и гречневой кашей, – вмешался Гурьев. – Что же, вы и этому поверите?!

– О, да, мистер Гур, – Брукс осторожно высвободился из братских объятий кавторанга и чопорно поклонился с самой ядовитой улыбкой, которую Гурьеву доводилось видеть. Нормальный цвет лица почти вернулся к нему. – Этому я поверю мгновенно и без малейших раздумий.

Брукс выпрямился, и Гурьев увидел перед собой прежнего Оскара. Зрелище это несказанно его обрадовало, и потому он, усмехнувшись, проговорил:

– Ладно, Оскар, хватит потакать вашим детским страхам – как видите, я выполняю свою часть соглашения. А вы – сделайте одолжение, выполняйте свою. Если же вы по поводу каждой неприятности, поджидающей нас за каждым поворотом, будете так раскисать и распускаться – я найду себе помощника с более крепкими нервами. Вы нигде не напортачили?

– Нет. Я не умею, как вы это называете, «портачить», Джейк.

– Чудно. Кстати, как называется то, чем мы занимаемся?

– Недружественное поглощение, Джейк. Я бы назвал это именно так.

– Отличная мысль, Оскар. Вы – настоящий талант. И, помоему, нам необходимо побеспокоиться о том, чтобы газеты продолжали распевать свои похоронные гимны. Займитесь этим вплотную.

Тэдди с восторгом посмотрел на Гурьева. Каждый день и час подтверждалось: Джейк может абсолютно и решительно всё – даже командовать репортёрами и определять, что можно писать в газетах и что нельзя.

– Хорошо, Джейк. Я сейчас же займусь этим по возвращении в Лондон.

– И не звоните мне – если чтото важное произойдёт, что потребует немедленного вмешательства, позовите беркута.

– Ххорошо. Только…

– Что?!

– В газетах уже писали о появлении в окрестностях Лондона гигантского орлалюдоеда…

– Идиоты, – усмехнулся Гурьев, а Тэдди прыснул и захлопал в ладоши. – Совершенно точно нам придётся купить какойнибудь жёлтый, как прошлогодняя листва, таблоид, чтобы пускать встречные и отвлекающие слухи.

– У меня есть несколько на примете.

– Изложите ваши соображения на этот счёт, Оскар. Прекрасная идея. А теперь идите к чёрту и делайте, что вам велено!

– Никуда мистер Брукс не пойдёт, – решительно распорядилась Рэйчел. – Сейчас мы все будем обедать, и Оскар останется с нами. А потом… Что это ещё за недружественное поглощение? Кого это вы собрались поглощать?!

– Твой обед, дорогая, – Гурьев наклонился и стремительно поцеловал её в щёку.

Рэйчел зарделась, а Брукс громко вздохнул и поджал губы. Невозможно поверить, что женщина столь неизъяснимо благородного происхождения и таких беспримерных достоинств позволяет этому сумасшедшему русскому до такой степени беспардонно и прилюдно фамильярничать с собой! Да ещё при слугах!

* * *

Ещё через неделю Рэйчел уже могла свободно передвигаться без посторонней помощи. Они пока воздерживались от дальних вылазок – гуляли в саду. И если Рэйчел уставала, он угадывал это моментально. И брал её на руки. И носил на руках. Иногда он просиживал у её ног целые вечера напролёт – длинные вечера у камина, вместе с Тэдди, и Рэйчел – или мальчик – читали вслух Джерома или Киплинга, которого Гурьев очень любил, особенно – стихи и поэмы. Рэйчел находила, что история про Маугли, является, вероятнее всего, кратким жизнеописанием Джейка незадолго до того, как он объявился на «Британнике». Это страшно веселило Тэдди, который хохотал во всё горло, а Гурьев улыбался. Рэйчел любила, когда он так улыбался. А когда мальчик уходил к себе, и у камина воцарялась тишина, они разговаривали порусски. И целовались, как дети.

Целовалась Рэйчел совершенно умопомрачительно. Гурьев просто терял рассудок, когда она начинала его целовать, когда её губы охватывали его губы, её мягкий язык прижимался к его языку, нёбу, дёснам. Что ты творишь со мной, моя девочка, думал Гурьев. Это же просто немыслимо!

– Ты уверен, что мне всё ещё нужен покой?

– Увы, Рэйчел. Уверен. Потерпи, ангел мой. Совсем немного осталось.

– Я чудесно себя чувствую.

– Я стараюсь. Но мы подождём ещё неделю, потом сделаем контрольную рентгеноскопию. А потом посмотрим.

– Ты, наверное, из железа, Джейк.

– Я тренированный.

– Я люблю твои руки, Джейк, – Рэйчел поцеловала его ладонь и, почувствовав, как он вздрогнул, улыбнулась.

– Рэйчел…

– Ты знаешь, какой ты красивый, Джейк? Просто немыслимо. Мужчина не должен быть таким. Это несправедливо. Мужчины и так руководят всем на свете, им и так принадлежит весь мир. Красота – единственное оружие женщины. А ты даже это оружие отобрал. Тебе не стыдно, Джейк?

– Стыдно, мой ангел. Но тебе не нужно никакое оружие. Ведь тебе не нужно бороться со мной. И никогда не было нужно. С самой первой секунды.

– Неужели?

– Да, Рэйчел.

– А у меня так никогда не бывает. А с тобой – случилось. Я просто ужасно удивилась тогда. Это было такое огромное, безмерное удивление, Джейк. Чужой, совершенно незнакомый мужчина – и вдруг… Я вдруг почувствовала: я больше не одна. Это было так странно, Джейк. Немыслимо. А потом… Потом это выросло – ещё, ещё больше. Выросло так, что больше никому и ничему не осталось места. Как это так, Джейк?

– Расскажи мне о маме. Ведь ты обещала.

– А ты мне расскажешь?

– Расскажу. Но ты первая.

– Ну, хорошо… Они познакомились с отцом на выставке в Париже, в девятисотом. Отец привёз туда свой автомобиль, который он сам изобрёл и построил…

– Автомобиль?!

– Да, – горделиво выпрямила шею Рэйчел, – папа был изобретателем. И у нас была автомобильная мастерская. Ему это ужасно нравилось. Правда, продавалось это… никак не продавалось. Зато на выставке он даже какуюто медаль за него получил. А мама… Кажется, она просто приехала посмотреть выставку. Потом… Они долго писали друг другу, отец два раза ездил в Россию, её не хотели выпускать. И на брак этот никак не желали соглашаться…

– Почему?

Рэйчел умолкла, нахмурилась… Он ждал.

– Они… Вся эта история…

– Какая история?

Расскажи, расскажи мне эту историю, Рэйчел. Ты же знаешь, я обожаю истории, подумал он. Ну?!

– Отец… Роуэрики совсем небогатый род, куда уж там до Багряниновых.

– Ого, – Гурьев усмехнулся. – Князья Багряниновы. Как интересно.

– Ах, Джейк… Это такая всё чушь, на самомто деле.

– Ну, не знаю, – Гурьев чуть отстранился, посмотрел на Рэйчел. – Не уверен, будто это такая уж чушь. Во всяком случае, изза этой чуши в России погибли миллионы, и миллион человек вынудили бежать. Ты знаешь, что такое миллион, Рэйчел?

– Знаю, – она улыбнулась.

– Боюсь, что нет, – Гурьев нахмурился. – В одном вагоне помещается сорок человек. Это двадцать пять тысяч вагонов, Рэйчел. Тысяча двести поездов. Если три поезда из России приходили бы каждый день на Юстонский вокзал, потребовался бы целый год, чтобы вывезти такую массу людей. Представь себе только – каждый день, месяц за месяцем, тысячи людей – растерянные, испуганные, глаза которых переполнены ужасом того, что довелось им увидеть в пути. Не думаю, что ктонибудь в полной мере может представить себе это. И это – лишь те, кому удалось вырваться. Вырваться чудом. А Багряниновы?

– Их… Насколько я знаю, они все погибли.

– Вот как.

– О, Боже мой, Джейк… Я ведь была совсем ребёнком. Я помню очень смутно эти разговоры. Мама с отцом, кажется, пытались разузнать и предпринять чтото. Но… Я не думаю, что у них получилось. Степень хаоса я пусть и очень приблизительно, но всётаки могу себе вообразить.

– Прости, Рэйчел.

– Ах, что ты, – она улыбнулась, погладила Гурьева по волосам. Он даже не ожидал, что пусть и относящаяся к нему, но почти непроизвольная ласка так взволнует его. И этот жест, – так напомнил вдруг ему Пелагею… Как можно не любить женщину, которая так ласкает мужчину, подумал он. – Что ты, Джейк.

– Получается, что вы с Тэдди – последние из Багряниновых? По женской линии.

И не только из Багряниновых, подумал он. И хотел бы я знать, причём здесь я. Какова моя роль во всей этой истории. Или я уже выполнил её, и пора убираться ко всем чертям?! Ну, нет. Шалишь. Это не про меня. Вот совершенно.

– Да, – кивнула Рэйчел. – Да, именно. Они обвенчались тайком, а потом уехали сюда, в Англию. Это долго продолжалось, так долго – целых четыре года. Помоему, маме её родня так и не простила этого замужества. А отец… Он так её любил. Когда мамы не стало, он просто не захотел жить. Это было так страшно, Джейк… Я металась между ним и Тэдди, Тэдди такой был маленький, это… Я до сих пор больше чувствую себя его матерью, чем сестрой. Правда. Потом я вышла замуж. Это было очень глупо, на самом деле. Я видела Лайонела всего несколько раз до свадьбы. Ну, он представлялся всем замечательной партией, и… Ах, будь оно всё проклято, Джейк. Нет, он был очень мил. И он был очень, очень интересным человеком… Он даже был, кажется, в меня влюблён. А я… Если бы мама была жива, наверняка она отговорила бы меня. Или уговорила подождать, подумать. Мама была такая умница. Она столько всего знала, и столько читала мне вслух, и рассказывала столько… Она очень много занималась со мной.

– Ты замечательно говоришь порусски, Рэйчел.

– Ты мне льстишь, – она улыбнулась. – Просто я тебе нравлюсь. Мне никогда прежде не было так легко говорить порусски, Джейк. Даже с мамой. У меня, наверное, жуткий акцент?

– Конечно.

– Ты невежа, – Рэйчел ухватила его за мочку уха.

– Какой есть, – Гурьев не сделал ни малейшей попытки вырваться. – Это мамин портрет висит у тебя в кабинете?

– Да. Она любила Лондон, и многое любила в Англии. Ей здесь нравилось. Но… Она очень, очень тосковала. Ну, ты знаешь, она ведь больше не могла ездить к себе, туда, в Петербург, и в Багряниново…

– Ты там бывала?

– Трижды. Я плохо помню, я ведь была совсем малюткой. Помню атмосферу… Немного. Помню, что мне нравилось там.

– А в Кронштадте была?

– Кронштадт? – удивилась Рэйчел. – Не знаю. Нет, я не помню. Почему ты спросил про Кронштадт?

– Не знаю. Просто так. Мне показалось.

– Так странно, Джейк. Мы ведь даже могли, наверное, встретиться… Один из маминых кузенов служил в Балтийском флоте. Его убили большевики. Сбросили в море. Как всё это ужасно, Джейк. И ради чего?! Мама так плакала, когда узнала. И когда король отказал Романовым в убежище… Я просто не понимаю, как он мог так поступить. Ведь это ужасно, Джейк.

– Ну, король – не самодержец… Хотя и я этого не понимаю. Настоящие джентльмены так не поступают.

– Настоящий джентльмен – настоящий хозяин своего слова, – с усмешкой, которой Гурьеву раньше не доводилось видеть, проговорила Рэйчел. – Хочет – даёт, хочет – берёт назад.

– Жаль, что я не джентльмен, – Гурьев тоже усмехнулся.

– Лучше бы ты был джентльменом, Джейк.

– Как и те, из «Бристольского кредита»?

– Это всё теперь неважно, Джейк. Если бы мама была жива, всего этого, вероятно, не случилось бы. И мы бы никогда не встретились, – Рэйчел взъерошила Гурьеву шевелюру. – И я не знаю, рада я этому или нет, на самом деле…

– Ты его любила, Рэйчел?

– Кого?!

– Лайонела.

– Почему это важно тебе знать?

– Важно.

– Ты в самом деле не знаешь?

– Что?

– Не может быть, чтобы тебе не рассказали эту замечательную в своём роде сплетню.

– Я не слушаю сплетен.

– Конечно, – она улыбнулась. – Дорогой Джейк. Граф Дэйнборо был до такой степени погружён в свои окологеографические и околоисторические изыскания, что просто не сумел найти времени получить принадлежащее ему по праву – а именно, мою драгоценную девственность. Я рассталась с нею существенно позже, в гораздо более стеснённых и удручающих обстоятельствах. Неужели ни нашлось никого, кто с радостью поведал бы тебе об этом?!

– О, Господи, Рэйчел. Какой ужас.

– Ах, Джейк… Тогда… Как я могла любить то, чего нет?!. Мне казалось… Я ведь была ещё совсем ребёнком. Я просто ничего такого не чувствовала к нему, ни о какой любви даже и речи не было. Может быть, потом я бы полюбила его. Но тогда?! Тогда всё получилось иначе. А потом он уехал в экспедицию, и… Дальше ты знаешь. Потом эта история с наследством, с коллекцией…

– Какой коллекцией?

– У Лайонела была совершенно потрясающая коллекция икон. Изза неё, я думаю, «Бристольский кредит» так расстарался. И не только икон…

– Драгоценности?

– Он был немного странным, Лайонел, – задумчиво проговорила Рэйчел. – Таким, знаешь… Он очень интересовался иконописным искусством, византийским и русским. Настоящее академическое собрание. Он с такой гордостью мне его демонстрировал… Жемчужиной этой коллекции была, разумеется, Одигитрия[185] Софийская…

– Звучит грандиозно, – Гурьев улыбнулся. – Если ты будешь так добра объяснить мне, что это на самом деле значит.

– Эта икона сохранялась в Софийском Соборе Киева. Была написана для главного иконостаса Софийского Собора в Константинополе, потом исчезла и была вновь чудесным образом обретена, кажется, в пятнадцатом веке. Уже в России. В Киеве. Её похитили накануне войны…

– Ах, та самая, – Гурьев кивнул. – Я слышал эту легенду.

– Не знаю, легенда ли это, Джейк, – вздохнула, покачав головой, Рэйчел. – Теперь, после всего, что случилось… Она ведь почитается как чудотворная.

– Это я тоже слышал. Я далёк от мысли смеяться над этим, Рэйчел. Конечно, она чудотворная, потому что люди в это верят. Ничего удивительного.

А ведь это интересно, подумал Гурьев. Сначала – Казанская, уничтоженная какимто несчастным идиотом. Японская война и смута пятого года. Потом – Софийская, Отечественная война и смута семнадцатого. Нет, нет, это не может быть так просто. Это гораздо сложнее, но… Как же это связано? И с чем? А главное, с кем?

– Как она попала к нему?

– Лайонел привёз её из Турции. Как она попала туда – мне, безусловно, неведомо. Она была записана какойто мутью, Лайонел потратил немало средств на реставрацию. И был совершенно очарован ею. И я тоже. Изумительное письмо, краскам больше тысячи лет, а выглядят – как живые… Немыслимо. К нему просто паломничество русских было… – Рэйчел улыбнулась. – Мне кажется, он и ко мне относился, как к экземпляру в своём собрании.

– Как это? – удивился Гурьев.

– Он очень интересовался Православием. И христианством вообще. Всеми этими глупостями, о тамплиерах, катарах, альбигойцах… И воспринимал это всё както уж слишком серьёзно. И странно. Он не был, как я теперь понимаю, понастоящему верующим. Коллекционером – да, но верующим… Но было чтото ещё. Я не очень понимаю, что, собственно… Здесь, в Британии, православных, кроме русских и греков, ну, ещё, вероятно, сербов, буквально единицы, а в свете – вообще, наверное, мы одни.

За это тебя и убили, дорогой сэр Лайонел, подумал Гурьев. Ты был слишком любопытен – но не обладал силой и знанием. Жаль, дружище. Право же, мне искренне жаль. И это опять связано странным образом с иконами. Почему бы не уничтожить её? Что за всем этим стоит, прах меня побери?

– Мама тоже относилась к вере с огромным трепетом. Папа… Ему было всё равно. Он легко согласился перейти в Православие, ему это было… неважно. Он считал это милым маминым капризом. У мамы в спальне висел целый иконостас. Помоему, Лайонел был страшно разочарован тем, что я не испытываю ни малейшего интереса ко всему этому.

– Почему?

– Потому что мамы и папы больше нет, – лицо Рэйчел затвердело. – Пусть слабые утешают себя сказками. Я не такая. Я делала и делаю это ради маминой памяти. И я должна поддерживать отца Даниила. Конечно, я его ужасно люблю. Ну, ты ведь сам всё видишь. Все русские, которые здесь… У них ведь ничего нет. Русский дом… Ты знаешь, на всё это требуются совершенно немыслимые деньги, – на стипендии, на помощь инвалидам, на школы. Почти всё, чем располагал Саблин,[186] потрачено. Конечно, я совсем немного могу. А Лайонел…

– Ты считаешь, его гибель – исчезновение – связано с этой иконой?

– Мне говорили, будто Лайонел погиб изза неё. Дескать, он должен был передать её церкви. Чтото в этом роде. И я не уверена теперь, что это такая уж полная чушь. Просто я не понимаю, для чего она им нужна. Ведь продать её невозможно.

– Почему?

– Есть бесценные вещи, Джейк. Полотна мастеров, например, которые просто никто не купит. Это невозможно, понимаешь? Нельзя повесить такую икону в гостиной и любоваться на неё за обедом для стимуляции пищеварения.

– Ты знаешь наверняка, что они не продали её?

– Да.

– Может быть, они её уничтожили?

– Джейк?! – изумлению Рэйчел не было предела. – Боже, да ведь это невообразимое варварство! Зачем?!?

– «Бристольский кредит» както связан с большевиками. А большевиков часто посещают весьма экстравагантные идеи.

– Я… ничего не знаю об этом.

– Всё это довольно странно, тебе не кажется?

– Всё это глупо, Джейк. Очень, очень глупо. Если бы Лайонел не уехал…

Возможно, он не случайно уехал, подумал Гурьев. Или его «уехали» – ещё менее случайно. Пока я ничего не стану говорить тебе об этом, моя девочка. Потом. Когданибудь. Кажется, очень скоро.

– Все мужчины всегда от меня уезжают, – Рэйчел тихонько засмеялась.

Наверное, это шутка такая английская, подумал Гурьев. Очень смешно. Обхохочешься.

– Перестань, Рэйчел.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я тоже не хочу этого, Рэйчел. Не надо сейчас, прошу тебя.

– Хорошо. Как скажешь. Пожалуйста, поцелуй меня ещё…

Так она и не сказала мне, с горечью подумал Гурьев. Не хочет вовлекать меня. Боится, что я испугаюсь. А вот этого просто не может быть, моя девочка.

– Это не по правилам, Джейк, – прошептала Рэйчел, всё ещё переводя дыхание. – Я тоже хочу услышать историю.

– Легко, дорогая, – Гурьев улыбнулся.

Дослушав, Рэйчел в изумлении прижала ладони к щекам:

– Я думала, что все романтические сюжеты мне уже известны! Ах, Джейк, да ты просто гремучая смесь!

– Не больше, чем ты, Рэйчел.

Она замерла. Спросила дрогнувшим голосом:

– Джейк… О чём это ты?

– Я всё знаю, Рэйчел.

Она молчала долго, – кажется, целую вечность. Наконец, выдохнула:

– Это… Легенда.

– Боюсь, что всё не так просто.

– Брукс. Проклятая сволочь.

Правая бровь Гурьева приподнялась:

– Что я слышу? Леди Рэйчел?!

– Как он посмел, – Рэйчел сжала руки в замок так, что побелели пальцы, почти ударила себя ими по подбородку. – Как он посмел, проклятый фанатик, негодяй! Как он посмел опять впутать меня в это?! Я не хочу ничего слышать об этом, Джейк… Никогда… Это…

– Ты не можешь, Рэйчел, – Гурьев провёл указательным пальцем по её щеке. – Ты не можешь, ведь тебе известно не хуже, чем Бруксу: это – правда. А я полагаю, ещё и гораздо лучше.

– Не смей ничего рассказывать Тэдди. Если ты ему скажешь, я…

– Рано или поздно ему предстоит узнать об этом, Рэйчел. И чем раньше, тем лучше.

– Зачем, Боже мой, зачем?! Это рок, проклятие… Это… Мы все должны погибнуть, Джейк. Тогда это закончится!

– Это не закончится, Рэйчел. Я не позволю.

– Почему?!

– Потому что я люблю тебя.

– Джейк…

– Нужно просто перевернуть монету, Рэйчел. Поставить её ребром. Превратить слабость в силу.

– О, Господи… Как?!

– Я научу тебя, моя девочка, – тихо проговорил Гурьев, едва касаясь – чуть было не вздрогнувшей предательски – рукой её волшебных волос. – Судя по всему, именно для этого я здесь и очутился. Пускай не теперь, но мы вернёмся к этому разговору. Дай мне слово.

– Хорошо. Боже мой, Джейк… Делай, как знаешь!

* * *

Чего Рэйчел никак не могла понять – это того, чем же Гурьев занят на самом деле. Всё то время, что проводит вдали от неё. Изредка появлялся Осоргин, и они уединялись в том крыле дома, которое приготовили для Гурьева. А Джарвис… Вот уж от кого она никогда не ожидала, так это от Джарвиса. Старик просто трясся над Джейком. Сэр Джейкоб, улыбалась Рэйчел. Сэр Джейкоб. Немыслимо. Прислуга ходит по одной половице. Раньше ей казалось, что Джарвис вотвот утратит контроль. Всётаки возраст, да и все события последних лет не добавили ему ни здоровья, ни присутствия духа. Но теперь… Как ему удалось перетянуть на свою сторону Джарвиса? Бедняжка Джарвис, вздохнула она. Не иначе, как мечтает увидеть Джейка когданибудь на диване с сигарой и газетой, в тёплых войлочных тапочках, в окружении детей и собак. Наших детей. Бедный, бедный Джарвис. Я ведь тоже мечтаю об этом. Только боюсь, нашим мечтам не суждено сбыться, мой дорогой, мой старый добрый Джарвис!


Лондон. Май 1934 г | Наследники по прямой. Трилогия | Мероув Парк. Июнь 1934 г