home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Токио. Ноябрь 1933 г

Гурьев вернулся в столицу. Рранкар держался подальше от жилья, там, где было вдоволь живности для охоты. В Токио совершенно точно невозможно было находиться вдвоём. В планы Гурьева отнюдь не входило работать цирковым персонажем, посмотреть на которого сбегается народ со всех концов. Расстояние не мешало ему поддерживать контакт с беркутом. Гурьев не без оснований подозревал, что, окажись Рранкар за тысячу миль, это не сыграет никакой существенной роли.

Гурьев понимал, что перед отъездом в любом случае должен непременно увидеться с Сумихарой. Он снял номер в одной из маленьких гостиниц Канды и наутро направился к дому генерала, расположенному буквально в пяти минутах ходьбы от Ясукуни.[168] И, увидев на столбе у ворот белые траурные ленты, остановился, как вкопанный.

Следующим вечером в гостинице появился майор Такэда. Гурьев не стал уточнять, как офицер нашёл его – в конце концов, майор Генштаба не мальчик, а высоченному белому трудно потеряться даже в Канде. Он ответил на приветственный поклон Такэды и пригласил майора войти. И велел подать сакэ прямо в номер. Такэда тоже был, похоже, совершенно раздавлен смертью генерала. Гурьев знал, что Такэду и Сумихару связывали более тесные отношения, чем просто служебные. Он научился разбираться в хитросплетениях клановых связей, но не так глубоко, чтобы с налёту осознать степень близости обоих. Бедняга, подумал Гурьев. Мне тоже будет не хватать Яситосама. Почему, чёрт подери?! Он же обещал мне, что будет драться?!

Только осушив второй кувшинчик – впрочем, Гурьев не отставал, – Такэда произнёс, сосредоточенно глядя в одну точку:

– Яситосама умер великолепно. Его кайсяку[169] был безупречен.

– Что произошло? Сабуросан, мне очень важно это знать. Пожалуйста, расскажите.

– Конечно, Гуросан. Я непременно расскажу всё, во всех подробностях. Именно поэтому я осмелился побеспокоить вас. Гэнро[170] послал Яситосама просьбу совершить сэппуку.

– Об этом я догадался, Сабуросан. Почему?

– Всегда очень много причин, Гуросан. Одной из причин было то, что у Яситосама обнаружили рак желудка. Уже было поздно чтолибо предпринимать, Яситосама оставалось жить несколько месяцев… вы понимаете, Гуросан, не так ли?

Гурьев кивнул. Говорить не хотелось. Причина, по которой генерал совершил обряд, была для Гурьева теперь окончательно ясна.

– Моя скорбь безмерна, – проговорил Такэда. Чувствовалось, – ещё немного, и голос его дрогнет. – Теперь, когда ушёл Яситосама… Мне не хочется признаваться в этом, Гуросан, но меня не покидает тревога. Смерть Яситосама означает ещё и то, что партия войны победила. Это плохо для страны и народа. Это очень, очень плохо, – Подавленный вздох заставил Такэду чуть заметно пошевелиться. – И ещё одно, Гуросан. Я должен попросить у вас прощения.

– За что?

– Я не смогу, как прежде, помогать вашей армии, Гуросан. Прошу меня простить. Я буду делать всё, что в моих силах, но мои силы ничтожны, Гуросан. Я всего лишь маленький военный чиновник. Если отзовут Янагитасама, я вообще останусь без всякой опоры. И здесь, в Токио, и в штабе армии в Дайрене. Мне очень тяжело говорить вам это, но я вынужден. Я могу умереть, но это ничего не изменит.

– Не прибедняйтесь, Сабуросан, – зло усмехнулся Гурьев. Он намеренно был невежлив по отношению к Такэде, чтобы хорошенько встряхнуть его после всего случившегося. – Просто начальство кажется вам ближе, чем я. Но это заблуждение. И помните: моя армия – это не только и даже не столько ваша собственная жизнь. Я умею наказывать тех, кто не подчиняется. Хорошенько запомните это, – убедившись, что его слова произвели нужное воздействие, Гурьев кивнул и неожиданно мягко добавил: – Яситосама любил вас.

– Нет, извините, Гуросан, – Такэда опустил веки. – Я был всегонавсего его верным слугой, самураем. Он любил вас, Гуросан.

– Тем более, – хрипло сказал Гурьев, чувствуя, как помимо воли слёзы подступают всё ближе. – Тем более. Ему следовало бы меня дождаться. Почему никто не сообщил мне? Яситосама прекрасно знал, где я. Почему?

– Я не знаю, Гуросан. Вероятно, Яситосама не хотел, чтобы вы беспокоились… Возможно, я не знаю, простите. Что могло бы измениться?

– Многое.

– Да, Гуросан, – Такэда посмотрел в сияющие серебряным светом глаза Гурьева и согнул спину в низком поклоне. – Я буду помнить ваши суровые слова каждую секунду. Я знаю, что такое гнев Пути. И я молюсь, чтобы гнев Пути не обрушился на мою Родину, Гуросан. Генерал предпочёл умереть, доказав свою правоту. Но…

– Это даже не глупость, Сабуросан, – Гурьев понимал, какой эффект вызовут его слова. – Это гораздо хуже, чем глупость, предательство или преступление. Это ошибка.

Такэда с ужасом посмотрел на Гурьева:

– Гуросан…

– Тех, кто встал на сторону Тьмы, не убедит ничья смерть, кроме их собственной, Сабуросан. Неправильный анализ ведёт к неправильным выводам. Слишком трепетное и слишком буквальное следование традициям в невероятно изменившемся мире – ошибка. Провал. Мир сошёл с ума, Сабуросан. В нём больше нет места бездумному поклонению традициям и правилам ради них самих. Это больше никого и ни от чего не в состоянии удержать. И тот, кто хочет победить, должен научиться находить решения, которые до него не существовали. То есть стать сумасшедшим. Кто сказал, что смерть спасает от поражения? Это ложь. Гибель твоих воинов и смерть детей – позор и поражение даже в том случае, если ты сам избежал этого зрелища. Вот последняя и единственная правда новой войны, которая уже идёт, Сабуросан. Постарайтесь не забыть её никогда. А понимание придёт позже, когда вы как следует поразмыслите над моими словами.

– Вы стали другим, Гуросан, извините меня.

– Да. И не только я. Я изменился. Я сам ещё не до конца осознаю, насколько.

– Ваши глаза, Гуросан. У вас сделались совсем другие глаза.

– И что же, поВашему, с моими глазами?

– Простите меня за несдержанность, Гуросан. Я, вероятно, сошёл с ума. Прошу вас, извините меня.

– Говорите, Сабуросан, – велел Гурьев. – Говорите. Сейчас же.

– В ваших глазах, Гуросан… В них жизнь – и смерть – для многих, очень многих, Гуросан. По вашей воле. Простите, пожалуйста.

– Наверное, вы думаете, что я этим доволен, – Гурьев прищурился.

– Не думаю, извините. Не смею утверждать, Гуросан. Обычному самураю, такому, как я, нелегко судить о подобных вещах. Это дела богов, которые прокладывают Путь и избирают хранителей мира. Вас избрали боги, Гуросан.

– Ну, пускай, – вздохнул Гурьев. – Наверное, если так думать, немного легче.

– Пожалуйста, Гуросан, скажите мне, ради всего святого. Я умоляю вас. Ведь вы – хранитель Пути, страж Равновесия, вы должны знать… вы знаете, что происходит, Гуросан?

– Мир вотвот сойдёт со своего Пути, Сабуросан. Только все вместе мы можем помешать этому, остановить падение в пропасть. Да, я многому научился. Но даже хранитель Пути не может в одиночку удерживать мир. Это должны делать и все остальные. Я запрещаю умирать и запрещаю сдаваться. Нам нужна победа, а не смерть. Не «или». Я устанавливаю новые правила, и они теперь таковы. Я жду, Сабуросан.

– Да, Гуросан.

– Слово самурая, Сабуросан.

– Слово самурая, Гуросан.

Осушив ещё один стаканчик сакэ, Такэда вынул из кармана мундира свёрнутый вчетверо лист бумаги и протянул его обеими руками Гурьеву:

– Это вам от ваших людей, Гуросан.

Гурьев развернул письмо и быстро вобрал в себя текст.

«Здравствуй на многие лета, любезный наш батюшка Яков Кириллович!

Пишут тебе твои Тешковы Степан Акимович и Марфа Титовна, а также все прочие станичники. Решились мы тебе написать, потому что майор Такеда, по доброте своей, согласился письмо это тебе передать лично в руки.

Живём мы, Яков Кириллович, хорошо, грех жаловаться. Тынша наша разрослась, что твой город, потому как казаки шлыковские почти все у нас осели, избы поставили, хозяйством обзавелись, да и сам Иван Ефремович к нам перебрался, с женой и детишками. А на прошлой неделе сын у него родился, решили Яковом в твою честь назвать. Так что станица наша теперь поболе Драгоценки будет. Урожай и в позапрошлом, и в прошлом году очень богатый был, так что живём мы, не тужим. Землица тут у нас сам знаешь, какая, живи – не хочу, так что управляемся. Майор Такеда у нас над всеми русскими Трёхречья командовать поставлен, но живём мы с ним дружно, можно сказать, душа в душу, потому как он тебя, батюшка Яков Кириллович, дюже сильно уважает. Налоги сильно повысили, но наш Такеда в том не виноват, мы к этому с полным пониманием.

Твои наказы, батюшка Яков Кириллович, стараемся исполнять, как можем. Детишек у нас теперь много, так что пришлось новую школу открывать, и в новой и в старой теперь две ступени. Новую школу к осени покроем жестью, будет любодорого, не хуже, чем в Харбине. Церковь на взгорке, что за Полюшкиным куренем, поставили, теперь не надо за семь вёрст киселя хлебать. Два раза к нам сам Владыка Мелетий приезжал, службу отправлял самолично, на Пасху и на Светлое Рождество Христово. А на могиле Полюшкиной велел Иван Ефремович вишню посадить. И так она за три лета вытянулась, вишня эта, что мы тут все просто диву даёмся. Войско наше Иван Ефремович с Прохором Петровичем как могут, в порядке и готовности держат, хоть и нелегко это по нынешнимто временам. В этом году четырёх жеребчиков от твоего Серко в строй поставим. Серко без тебя, Яков Кириллович, дюже скучает, хотя табун у него в округе самый что ни на есть лучший. А песни твои теперь казаки по всему Трёхречью поют. Так уж они людям по сердцу пришлись.

Новости наши семейные такие. Фёдор наш, благодарение Богу, женился, этим летом, с Божьей помощью, свой курень ему ставить будем. Мы с Марфой Титовной на здоровье не жалуемся, болеть некогда, хозяйство у нас немаленькое, сам знаешь. А как ты поживаешь, батюшка Яков Кириллович? Всё ли у тебя ладно? Скоро ли свидимся? Часто тебя тут мы все вспоминаем, ждём – не дождёмся. Приезжай ты скорей, любезный наш Яков Кириллович, ради Бога, дюже нам посмотреть на тебя хочется ещё хотя бы разочек. Вся наша семья, Тешковы и все остальные привет тебе передаём. А к сему ещё Иван Ефремович Шлыков…»

Гурьев сложил письмо и посмотрел на сидящего напротив Такэду. Офицер, казалось, застыл в прежней позе – на корточках со сложенными на коленях руками, низко наклонив голову. Гурьев спокойно спросил:

– Это всё?

– Нет, – ещё раз поклонился Такэда и протянул Гурьеву другую бумагу, на этот раз свёрнутую в трубку. – Это завещание Яситосама. Как только вы согласитесь выполнить волю Яситосама и принять его, оно вступит в силу. Достаточно вашего слова, Гуросан.

Такэда умолк. Гурьев читал много дольше, чем обычно – обороты речи, уснащённые традиционными конструкциями, потребовали от него некоторого времени, чтобы полностью осознать смысл написанного. А когда Гурьев осознал…

Я, Сумихарано Тагэясу Ясито, даймё Таэсино Ками из Сацумы, старший из живущих семьи Сацумото, называю своим сыном… Объявляя исполнителем своей воли, прошу моего сына, Сумихарано Тагэясуно Мишима Якугуро, быть моим преемником и даймё Таэси Сацума, с титулом Таэсино Ками Сацумото, вручая его попечению мою супругу Конори, моих дочерей Марико и Юмико… Я прошу моего сына…

Господи, подумал Гурьев. И что мне теперь со всем этим делать? Гэнро, да? Ладно. Посмотрим, кто настоящий гэнро.[171] В этом мире, который теперь мой, я больше не собираюсь терять лучших, на которых могу опереться. Ни мужчин, ни женщин. Хватит. Я сказал.

– Я согласен, – проговорил он, наконец, снова сворачивая документ. – При условии, что семья Яситосама ни в чём не будет нуждаться. И вы, Сабуросан, пожалуйста, позаботитесь об этом. Я назначаю вас опекуном семьи… моего отца.

– Хорошо, Гуросан, – Такэда вынул изза пазухи конверт. – Вы теперь старший в семье, и ваше слово – абсолютный закон. Здесь номера счетов и кодовые слова для управления. Наличные тоже. Что ещё я должен сделать для вас, Гуросан?

– Американский паспорт на имя Джейкоба Гура.

– Я исполню, Гуросан. На это потребуется некоторое время… За неделю я постараюсь это уладить.

– Три дня, извините мою настойчивость, Сабуросан. Я спешу.

– Я всё исполню, Гуросан.

– Спасибо, благодарю вас, – поклонился Гурьев. – Навестите вдову и… Я не могу пользоваться этими деньгами. Я возьму немного наличных, остальным пусть, как обычно, распоряжается Конорисама. Вы сможете это уладить или требуется моё присутствие?

– Письма, написанного вашей рукой, будет достаточно, Гуросан.

Гурьев поднялся, подошёл к невысокому комоду, достал письменные принадлежности и бумагу. Через несколько минут письмо было готово. Когда окончательно высохла тушь, он свернул письмо в трубку, как традиционный документ, и протянул Такэде:

– Похороны завтра?

– Да, Гуросан. Вы ведь придёте, конечно?

– Приду. И сумею сделаться незаметным для всех, кроме тех, кто должен будет меня увидеть. Об этом не беспокойтесь, Сабуросан.

– Благодарю вас, Гуросан. Мой долг перед Яситосама исполнен. Дозволено ли мне будет покинуть вас?

– Оставайтесь, пожалуйста, оставайтесь, Сабуросан, – вздохнул Гурьев, снова усаживаясь рядом с майором на татами. – Куда вам сейчас в таком виде? Давайтека, пожалуйста, ещё выпьем.

Такэда поклонился. Когда он выпрямился, лицо его было красным и мокрым от слёз. Гурьев кивнул и налил майору полный – до краёв – стаканчик сакэ.


Токио, императорский дворец. Май 1934 г | Наследники по прямой. Трилогия | Токио, императорский дворец. Ноябрь 1933 г