home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лондон. Май 1934 г

Чай был великолепен – похоже, жена Иосиды действительно заваривала его сама. Вдохнув аромат, смешавшийся с изысканным ароматом высушенных лепестков розы, Гурьев с благодарностью принял чашку из рук хозяйки.

Иосида понимал, что сидящий перед ним человек необычен. Необычен до такой степени, с которой ему, одному из опытнейших дипломатов Ямато и члену императорского Тайного совета, прежде сталкиваться не доводилось. Он сам был воспитан, как настоящий буси, и понимал, что воин, явившийся гостем в его дом, хотя и остаётся европейцем, белым варваром, но ведёт себя безукоризненно абсолютно во всём, как настоящий самурай. Его учитель может им гордиться, подумал Иосида. О Аматэрасу, как у человека, у буси – он буси, истинный буси, ни капли сомнений, даже в этой стране он умудряется не расставаться с мечом – как у живого человека могут быть такие глаза?!

– Не хотите ли познакомиться с моей оружейной коллекцией, дорогой Гуросан?

– О, вы так добры ко мне, Сигэрусама. Просто бесконечно добры. Я даже не смею надеяться, что такая честь может быть оказана мне.

– Позвольте проводить вас, Гуросан. Вы мой гость, и я лишь по мере сил пытаюсь сделать так, чтобы пребывание в моём скромном доме не было для вас скучным.

Гурьев любовался клинками целую вечность. В коллекции Иосиды действительно было, на что взглянуть: три меча работы Канэудзи из школы Тэгаи, и два – самого Масамунэ. Пожалуй, вывезти такие мечи из Ямато, пусть и временно, могли позволить лишь Иосиде или равному ему по положению, подумал Гурьев. Ну, когда же наступит подходящий момент?

– Графиня Дэйнборо очень красива, – задумчиво проговорил Иосида. – Очень, очень достойная женщина. Некоторые не способны разглядеть красоту, достоинство и благородство даже тогда, когда, казалось бы, ничто не мешает их взору. Низкие люди, лишённые разума и истинной чести. Мне так радостно, Гуросан, что вы совершенно на них не похожи. Это удивительно, Гуросан, не правда ли? Такая красота облагораживает душу. Невозможно представить, чтобы красота причиняла какуюлибо иную боль, кроме сладкой. Многие думают, что мы, японцы, можем увидеть лишь ту красоту, к которой привыкли. Но это не так. Мы лучше других умеем видеть красоту. Иногда мы видим её там, где остальные не видят.

– Земля Ямато великолепна и красива, – голос Гурьева был ровен и тих. – Иногда великолепие путают с красотой, но ведь это – разные вещи, Сигэрусама, не так ли? Красота бывает величественной – и бывает приглушённой. Тогда необходимы покой и равновесие, чтобы красота вошла в глаза и сердце воина, сделав его сильнее. Что может быть достойнее, чем защищать красоту?

– Да. Конечно. Вы совершенно правы, Гуросан. Совершенно. Не хотите ли ещё немного сакэ?

– С радостью, Сигэрусама.

Гурьев опустошил чашечку с напитком, протянутую ему дипломатом, и улыбнулся:

– Прелесть женщины, красота клинка: Обе неотразимы. Миг и Вечность.

– Позволено ли мне будет записать это хокку, Гуросан?

– Если вам понравилось, я могу сам записать его для вас, Сигэрусама.

– О, я испытываю такое смущение, когда вы называете меня «сама», Гуросан. Вы слишком добры ко мне.

Иосида поднялся и вернулся с письменным прибором. Гурьев, обмакнув кисть в тушь лишь однажды, несколькими плавными, почти неразделимыми движениями нанёс иероглифы на бумагу. Дипломат следил за ним с абсолютно непроницаемым лицом, и только чуть подрагивающая над переносицей, едва заметная складочкаморщинка выдавала его – Гурьеву, и только ему, – с головой. Иосида нравился ему всё больше и больше. Неужели я угадал, подумал Гурьев. Неужели? Конечно. Я угадал.

Приняв из рук Гурьева лист, Иосида несколько мгновений любовался линиями письма, после чего снова поклонился:

– Не сочтёте ли вы дерзостью с моей стороны, Гуросан, если я попрошу вашего милостивого разрешения взглянуть на клинок ширасайя, что почтил присутствием моё жилище вместе с вами?

– Конечно же, нет, Сигэрусама. Пожалуйста, взгляните. Вы оказываете мне большую честь, проявляя такое внимание к моим скромным способностям.

Гурьев поклонился. Они оба поднялись и вернулись в гостиную. Гурьев снял Близнецов с подставки, и, отщёлкнув предохранитель замка, охватил ладонями рукояти:

– Я покорнейше прошу простить меня, Сигэрусама. Это немного необычный меч. Позволено ли мне будет продемонстрировать его вам самому – в соответствии с теми правилами, которые свойственны этому мечу и способу обращения с ним?

Иосида кивнул, ничем не выдав своего смятения, нараставшего с каждой секундой. Гурьев, с улыбкой произнеся положенные такому случаю слова, начал выдвигать клинки.

Клинки струились, словно потоки хрустального огня, переливаясь вихрем стального узора, синечёрными звёздами и сполохами, будто живые. О, светлая Аматэрасу, подумал Иосида. Его спокойствие улетучилось, как не бывало. О, все боги, о, Будда и ками. Ведь это невозможно. Кто, кто может создать такое?! Только сам Хатиман. Хатиман?!

– Позволено ли мне узнать его имя, Гуросан? – глаза дипломата оставались непроницаемыми. Вот только голос звучал необычно тихо, с хрипотцой. – Их имена?

– Да, Сигэрусама. Их называют Близнецами.

Иосида поклонился, принял мечи и долго любовался невероятным узором на стали. Затем, снова с поклоном, вернул Близнецов Гурьеву:

– Судьба, подарившая мне знакомство с вами, Гуросан, вероятно, ожидает от меня ответной услуги. Двери моего дома всегда распахнуты для вас, Гуросан. Вы долго будете ещё в Лондоне?

– Вероятнее всего, достаточно долго. Вы ведь примете участие в ближайшем заседании Тайного совета, Сигэрусама?

Конечно, подумал Иосида. Как я осмеливался сомневаться, пусть даже одно короткое мгновение?! Мне нет прощения. Но я постараюсь, постараюсь искупить вину. О, милосердные боги… Он поклонился с улыбкой:

– Если мой император соизволит повелеть это своему недостойному слуге.

– О, Сигэрусама. Как вы можете даже думать о себе так. Конечно же, Тэнно выслушает вас. Он всегда выслушивал вас, не так ли?

– Сын Неба слишком добр ко мне, как и вы, Гуросан. Я надеюсь, он выслушает меня. Да, да, я очень надеюсь. Я постараюсь, конечно же, как следует подготовиться, чтобы Тэнно меня выслушал.

– Отлично. Я буду счастлив снова увидеться с вами, после вашего возвращения из Токио, Сигэрусама. Я буду ждать этого дня с нетерпением.

– Простите меня, Гуросан, умоляю, извините мою дерзость. Я не могу удержаться, чтобы не спросить вас.

– Я с радостью отвечу, Сигэрусама.

– Почему?!

– Это гири.[167] Мой учитель отдал жизнь за меня и мою семью. Если я смогу хоть немного помочь его народу и его стране, любовь к которым с детства живёт в моей душе, я ещё на один крошечный шаг приближусь к Равновесию, Сигэрусама.

Улыбка Гурьева была лучезарной, а последовавший за нею поклон – столь изящным, что Иосида, не выдержав, поклонился значительно ниже, чем требовалось в соответствии с этикетом.

Было уже далеко за полночь, когда дипломат с женой вышли проводить высоких гостей. Иосида долго инструктировал шофёра посольского «Паккарда», после чего сам посланник и Мидорисан тщательно и церемонно раскланивались с Гурьевым и Рэйчел. Наконец, формальности остались позади. Ну, вот, подумал Гурьев, перехватывая распахнутую дверь автомобиля у шофёра и помогая Рэйчел усаживаться. Пару недель обмена шифровками, потом – недели три, пока Иосида съездит в Токио и вернётся назад. Им кажется, что у них есть время. Но ведь на самом деле это не так. Вот совершенно.

– А где Вадим Викентьевич?

– У него сейчас много работы. И он не мальчик, чтобы ждать меня по пять часов под забором.

– Разве вы не наняли его?

– Он не лакей, а сотрудник. Кроме того, Иосида получил лишнюю возможность засвидетельствовать своё почтение и оказать услугу. Это очень непростая система взаимных обязанностей, крупных и мелких, разобраться в которой постороннему просто невозможно. Не заботьтесь о таких пустяках, Рэйчел, – Гурьев откинулся на спинку сиденья и, улыбнувшись, переменил тему: – Вам понравилось в гостях?

– Да. Чудесно, – кивнула она. – Никогда не видела ничего подобного. Миссис Иосида просто потрясающе выглядит, не правда ли?

– Она настоящий самурай, Рэйчел. Вы правы.

– Самурай? – Рэйчел опять забыла, что леди не должна реагировать так живо. Этот негодяй всё время вытряхивает меня из себя, сердито подумала она. Это, наконец, невежливо. – Разве женщина может быть самураем?

– Самурай – это судьба, Рэйчел. Карма, как говорят японцы. Женщина или мужчина – никакой разницы. Жизнь или смерть – безразлично. Жёны самураев, а настоящей женой самурая может быть только женщина из семьи самураев, ведут все хозяйственные дела, и мужья весьма дорожат их мнением. Отнюдь не только в делах семейных или воспитании детей, но также в вопросах войны и мира. Помимо всего остального, женщинесамураю дарована привилегия легко оборвать жизнь – простым ударом меча или кинжала, в горло.

– О, Господи Боже, – Рэйчел содрогнулась. – Я слышу в вашем тоне восхищение. Это же немыслимо.

– Смерть – такая же неотъемлемая часть жизни японцев, как цветение вишни или божественное величие и ясность Фудзи. Жизнь коротка, и каждый миг её должен быть гармоничен. И каждый миг нужно быть готовым встретить смерть с достоинством и спокойствием. Тогда в следующей жизни судьба будет благосклоннее к человеку, чем в предыдущей. Природа страны восходящего солнца сурова и переменчива. Ураганы и землетрясения воспитывают характер. Японцы называют свою землю Страной Богов. Её красота действительно потрясает воображение. Но это – очень трудная земля. Безжалостная. Японцы – великая нация ещё и поэтому, Рэйчел.

– Вы жили в Японии, – после довольно долгой паузы Рэйчел посмотрела на Гурьева очень внимательно. И это был не вопрос, а утверждение. – Долго?

– Довольно долго. Несколько лет.

– Я бы хотела там побывать. Но жить… Мне трудно это себе представить.

– Да. Это нелегко. Их мир закрыт для европейцев. Очень немногим позволяют войти. Японцам очень приятно, когда иностранец знает несколько слов пояпонски. Они расценивают это как символ глубокого к себе уважения. С другой стороны, они предпочитают обычно, чтобы иностранцы не говорили пояпонски, поскольку уверены, что правильно выдержать интонации во время беседы чужаки не в состоянии.

– Это на самом деле так?

– Во всяком случае, по отношению к англичанам – это истинная правда.

– Почему?

– Нет на свете нации, менее приспособленной к изучению чужих наречий, нежели британцы и американцы, Рэйчел. У них множество других всевозможных талантов и достоинств, но этого – нет и в помине. Как правило, разумеется.

– Вы несносны. Просто несносны, немыслимо, – Рэйчел засмеялась, и Гурьев обрадовался, что сумел её развеселить.

Они остановились у самого крыльца. Гурьев бросил несколько слов шофёру пояпонски и тотчас перевёл сказанное для Рэйчел:

– Я велел ему ждать в машине, потому что хочу лично проводить вас, поскольку для меня это оченьочень важно. Иосида приказал шофёру убедиться, что гости прибыли домой – существенный элемент процедуры настоящего гостеприимства. Принято ещё известить хозяина запиской с благодарностью за внимание и пожеланиями процветания. Такие записки продаются в Японии в виде открыточек, но я, конечно же, напишу её сам. Позвольте вашу руку, миледи.

– От этих церемоний можно положительно сойти с ума, – потрясённо покачала головой Рэйчел.

– И это говорит графиня Дэйнборо, – укоризненно нахмурился Гурьев.

Она снова засмеялась, уже опираясь на его руку, и, оступившись на подножке автомобиля, очутилась в объятиях Гурьева. Несколько мгновений они смотрели, не отрываясь, в глаза друг другу. Потом ресницы Рэйчел дрогнули, опускаясь, и губы их встретились. Это продолжалось совсем недолго – но более чем достаточно для того, чтобы Гурьев почувствовал, с каким нетерпением и жадностью отвечает Рэйчел на его поцелуй.

– Рэйчел… – в голове гудели колокола, и Гурьеву показалось, что он сейчас просто рухнет, как подкошенный. – Рэйчел.

– Простите меня, Джейк, – тихо проговорила Рэйчел, чуть отворачиваясь, но не делая попытки освободиться. И всётаки, несмотря на это, он понял – чудо закончилось.

– Почему?! – Гурьеву хотелось встряхнуть её так, чтобы… – Почему, Рэйчел?

– Вам известно, что вы неотразимы и что женщины без ума от вас, не правда ли? – возможно, Рэйчел не хотела, чтобы он слышал, какая тоска звучит в её голосе – но он слышал. Хоровод серебряных молний в его глазах неопровержимо свидетельствовал об этом. И всётаки она нашла в себе силы продолжить: – Нет никакой необходимости проверять на мне ваше оружие, Джейк. Вы же видите, – оно действует, вовсе безо всяких усилий с вашей стороны и несмотря на все усилия с моей. Прошу вас, оставьте мне немного сил, ведь мне надо както жить, – и сейчас, и когда вы, наконец, уедете. Смотрите, – победа надо мной досталась вам необычайно легко. И я надеюсь, именно поэтому в ней нет для вас совершенно никакого смысла.

– Вы всегда ведёте себя именно так, – глухо проговорил Гурьев, запрокидывая лицо к чёрному, бездонному майскому небу. – Всегда гнётесь – ровно настолько, насколько необходимо, – и никогда, никогда не ломаетесь. Леди Рэйчел. Благодарю вас, я отлично усвоил и этот урок.

– Вы ведь не сердитесь на меня, Джейк? – на лице Рэйчел сияла привычная лёгкая улыбка, и он мог поклясться, что не заметил, когда она высвободилась и отстранилась. – Скажите, что не сердитесь. Пожалуйста. Ну?

– Сержусь, – покачал головой Гурьев. И, как всегда в таких случаях поступал, – улыбнулся. – Сержусь, Рэйчел. Но обещаю вам – к утру это пройдёт. Спокойной ночи, Рэйчел.

Распахнув перед нею дверь парадного, Гурьев отступил и молча отвесил Рэйчел такой поклон, что лицо её мгновенно пошло красными пятнами. Впрочем, этого Гурьев уже не видел. Секунду спустя хлопнула дверца автомобиля, и чудесный вечер, превратившийся в кошмар, закончился.

Дождавшись, пока шум мотора стихнет, Рэйчел прислонилась к закрытой створке двери, и сумочка выскользнула из её безвольно разжавшихся пальцев.


Лондон. Май 1934 г | Наследники по прямой. Трилогия | Токио, императорский дворец. Май 1934 г