home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 24


   Целый день мы тряслись на телеге. Я валялся сзади и пытался найти хоть какой-то выход. Полная прострация. Особенно после того, как Фатима привязала ремнем за щиколотку к заднему борту телеги. Ага, "привязали и вилки попрятали".

   Я так помню, что вокруг Чернигова должно быть полно болот. Где-то от устья Десны начиная. Там меня и утопят. Но возница вскоре повернул от Днепра. Броварской лес. Охотничьи угодья киевских князей. Где-то здесь лютый зверь вспрыгнул Мономаху на бедра и свалил его вместе с конём. Здоровенный волчище, наверное, был. Фатима несколько поуспокоилась. Но - бдит. А я пытаюсь дремать. Никогда не пытались вздремнуть на полупустой телеге? Не на возу с сеном, который идет шагом, а именно на телеге, которая идет пусть и не быстрой, но рысцой? И не пытайтесь.

   К вечеру Фатима снова озверела. Может от жары, может от тряски. Начала цепляться к встречным-поперечным. Перемог от греха подальше не стал на постоялый двор - съехали в лес у ручейка. Быстренько перекусили уже в темноте, легли. Мы с Фатимой под телегой, Перемог в стороне у коней. Меня она снова за ногу привязала. Теперь к колесу. Я сразу заснул. И довольно быстро проснулся. От Фатимовой руки у меня в штанах. Я, было, дёрнулся - фиг. Руки связаны над головой и тоже к колесу. И эта... - полицейский гаремный, навалилась грудью, дышит в лицо лучком с сальцем, которым мы ужинали, и спрашивает:

  -- Нравится? А вот так?

   Господи, ну почему тут так много желающих открутить мне яйца? Это же не шурупы, в конце-то концов! Больно же. Откуда такая тяга к резьбовым соединениям при их полном отсутствии? Я понимаю - дикое средневековье. Язычество еще тока-тока... Со всеми своими культами женского плодородия и мужской силы. А Фатима вообще большую часть жизни в гареме прожила, где все-все только вокруг этого крутится. Но нельзя же...

   Тут она задрала мне подбородок и начала кусать горло. В порыве страсти. Грёбанный факеншит! Мне еще и вампир подтележный достался! И помнёт, и понадкусывает. Спас ошейник. Кожу на нем она прокусила, а вот цепочку железную... Оказывается, и от "холопской гривны" польза есть. И тут до меня дошло: у бабы просто снесло крышу.

   Это сладкое слово "свобода"... Все жизнь она была бабой. Причём не женой, не наложницей даже, а служанкой общегаремной. Рабой. Общего подчинения. Да еще и калеченой. "Фараоново обрезание". А тут стала, хоть на минуточку, мужем. Свободным, оружным. И у неё в подчинении, в рабстве - её недавний господин. Перед которым она сама добровольно гнулась и прогибалась. Заискивала. Да, я не просил, не мучил, не неволил. Она сама меня господином назвала. По своей воле. По своей рабской воле. Из собственного особого желания прогнуться и пресмыкнуться.

   А вот теперь она со мной может все что хочет. Сделать. Тоже -- по собственному желанию. Но не рабскому, а как-бы господскому. И в моем лице - сделать со всеми прежними своими хозяевами. Особенно - мужчинами. Сделайте из бабы мужика хоть на несколько дней, она сдвинется и будет мучить всех, до кого дотянется. Мстить за свою... женственность.

   А она мнёт все круче. Ну и... пролилось. Я думал - она отпустит наконец все это моё многострадальное. А Фатима набрала у меня в штанах этой слизи и давай мне по лицу размазывать. Ладно, чистый белок - идеальный компонент для большинства косметических масок. Но её-то чего прёт так? Хотя... Для неё это потрясение основ. Богохульство, святотатство и наглядное выражение величия настоящей женской свободы. Она нарушает фундаментальный гаремный принцип - мужское семя есть высшая драгоценность. Дороже женской жизни. За разбазаривание - смерть. Мечта всех феминисток всех времён и народов - стать мужиком и отомстить. А еще она думает, что таким образом она меня унижает. А в моем лице - всех мужчин мира, которые с ней невежливы были. То есть, в ее понятии - вообще всех.

   Тут возле телеги ноги появились. И голос Перемога:

  -- Ты... эта... вылазь-ка.

   Фатима как на мне винтом развернулась, как саблю из ножен выхватила - и из под телеги. Дальше я только ноги и видел. И слышал.

  -- Ах! - Это Фатима оплеуху получила, сразу как вылезла.

  -- Эй... - это Перемог ей руку крутанул, и сабля вывалилась.

  -- Ой! - Это он её за грудь ущипнул, она же на ночь повязку из-под рубахи с груди сняла.

  -- Эта... тут чего? А ну покажь.

  -- А-а-а!

  -- Вот и я думаю - сиськи. Вислые, плохенькие. Но покрутить можно.

  -- Нет, нет! - А это он её за промежность ухватил.

  -- И я думаю - нет тут ничего. А шебуршишь... будто есть. Спать мешаешь. Ляжешь вон там. Малька не трожь более.

   Фатима убралась, меня никто не удосужился ни развязать, ни одежду поправить. Но все-таки есть она - настоящая мужская солидарность. Мы ж с Перемогом сегодня вечером одни кусты поливали. Как там в Библии сказано: "истреблю всякого мочащегося к стене". Поскольку кто "к стене" - люди. А остальные... А эта... с-сучка... "Не по чину берёшь". Правильнее - "не по члену".

   Хорошо бы этого Перемога перевербовать. Или хотя бы просто столкнуть их лбами. Чтобы поубивали друг друга. Ага. Я же без них даже коней в телегу не запрягу - не умею. А пешочком по Руси... с двумя свежими трупарями... Твою дивизию, да как же мне из этого сословно-полового дерьма с семейно-боярскими тайнами... Пусть уж - не выбраться. Но хоть бы не захлебнуться до смерти.

   На следующий день Фатима была... не скажу "шёлковая", но тихая и сильно не допекала. Даже привязывать меня не стала. Мы ехали, то на восток, то на север, то в любом из промежуточных направлений.

   Я как-то очухался, начал окружающий мир замечать. Думать начал. О хорошем. О радостном. О золоте. О своём. Мы ведь мои украшения танцевальные с собой тащим. Типа: княжна персиянская этим золотишком прислужниц соблазнила на побег. Там по весу килограмма четыре. Часть, конечно, так - барахло византийское. Но немало старого, вроде как скифского золота из курганов. В курганах клали подарки для богов, а им всякую медяшку золочённую толкать не будешь - боги, однако. Им и на зуб проверять не надо. Но на византийских цацках, хоть и золотишко слабенькое, но камушки разные. То на то и выходит.

   А пересчитывать золото в серебро нужно по курсу 1:12. Это я давно помню. Ещё до Магомета византийцы на этом персов обули. Сначала было 1:10. У персов серебряный стандарт, у греков - золотой. А потом то-сё, инфляция - стагнация... Потихоньку сползло на новый курс. И у персов осталось из денежного обращения только одна шахиншахская крепость. Битком набитая всякими драг- и полудраг... Тут пришли халифы арабские и все забрали. Не храните все яйца в одной корзине. А уж все деньги в одной крепости...

   Получается, у меня эквивалент примерно полста кило серебра. На Руси тоже серебряный стандарт. Одно кило - это почти 20 гривен кунами. Тут еще одна заморочка. Есть гривна весовая. Можно вешать, например, то же самое серебро. А есть гривна кунская. Тоже вроде серебро, тоже по весу, но... кунами. Такими серебряными брусочками. И кунская гривна в четыре раза легче. Получается, что это и вправду... ну очень много. Можно город купить. Не Киев, конечно. Но какой-нибудь там Козельск или Дорогобуж. Вместе с уделом. Только для такой сделки надо князем быть. Это они могут покупать-выкупать уделы, города. А другой сунется - отберут серебришко вместе с головой. Такой "святорусский" княжеский опцион. Средневековый вариант Черкизовского в общенациональном масштабе - только для своих.

   А чего ж тогда Степанида плакалась? На бедность свою, на рода обнищание и захудание? Она-то - не просто так - боярыня киевская. Город - не город, но половину кое-какого княжества откупить она сможет.

   А того, Ванечка, что довлеет тебе твой двадцать первый век. Причём в обывательско-потребительском менталитете. Это когда денежки - способ жить сыто и ничего не делать. Предел мечтаний - круглый счёт в банке и вилла у тёплого моря. Или ты не нагляделся на кучу таких, кто в начале девяностых рванул-хватанул и бегом в Испанию на пляжу полежать? Дескать, а чего, у меня там долька, пайка, акции... Капает и капает. А потом вдруг - а ты кто такой? А вас в реестре акционеров нет. Опаньки. А за виллу надо платить, а на пляжу лежать - платить, а навык "платить" еще есть, а навыки хоть рвать, хоть работать - уже нет. За ненадобностью у тёплого моря.

   Это, Ванечка, путь не делателя - потребителя. Если наглый -- бандита или прихватизатора. Хватанул - и на персональную пенсию. А Степанида - делатель. Игрок. Азартный, рисковый. Ей своя собственная песочница не нужна, ей в общей верховодить надо. В главной песочнице на Руси - в Киеве. "Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме". Для Цезаря - как ему угодно. А для Степаниды мечта - вторым в Киеве. Но чтобы первым - крутить. Как в те недели-месяцы, когда Мономах ей кивал. И головой, и головкой. А для этого надо род поднять. Дом, семью, свою "козу ностру".

   "Все куплю - сказало злато.

   Все возьму - сказал булат".

   Неправда. Покупают - люди. Бывает - и на золото. Берут - тоже люди. Бывает - с помощью булата. Но... люди. У людей, для людей. Всякий грабёж -- дело исключительно гуманистическое: у людей и для людей. Кубышка, хоть и с золотом - не сила. Сила - люди. Их надо в дом собрать, научить, проверить. Это самый главный, единственный прибыльный, по-настоящему, актив. Прямо по Марксу: единственной источник прибавочной стоимости. Вот приподнимется Хотеней на Гордеевой дочке, прирастет людьми да связами. Вот тогда и придёт время Степаниде выходить из золота в другие... дериваты. А пока - скрыню в схрон. С попутной зачисткой причастных.

   Так что я очень богатый кандидат в покойники. Поразмыслил о том, кем приятнее быть: богатым покойником или бедным. Чувствую что богатым, но хочется - бедным. Не так жалко.

   При таких финансовых показателях... Жалеть себя можно бесконечно. Себя жалеть - не нажалишься. Делать нечего -- ждём смерти. А что на этот счёт гласит русская народная? А она, мудрость, раскудрить её, возглашает: "От нечего делать и таракан на полати полезет". Я не таракан, но хоть куда, а лезть надо.

   Так что заработал у меня третий основной инстинкт - любопытство. Это не такой базовый, как два предыдущих. Про любопытных микробов я не слыхал. А вот чуть сложнее организм... "Любопытство сгубило кошку". А скольких моих соотечественниц... Да и соотечественников... Да собственно и весь "Союз нерушимый..."... Мы ж его исключительно из любопытства. Типа: "а не будет ли всем лучшее?". Всем - точно нет.

   Любопытство моё... Меня оно спасло, а вот спутников моих... Как ту кошку - совершенно летальный исход. Даже - летательный.

   А дело было так.

   Шёл уже третий день нашего путешествия. Перемог с Фатимой подрёмывали на передке. Я мучился от безделья и любовался природой. Смертник-пейзажист. Там в самом деле очень красивые места. Дорога идет по гребню длинного высокого холма. Лесная дорога. Чистая, сухая. Кроны лиственных деревьев над головой, пятна солнечного света впереди колышутся. Такой умиротворяющий радостно-зелёный туннель. Даже виден свет в конце. Нежарко, ветерок лёгкий. Смотри и радуйся. Радуюсь. Типа: меня не здесь убивать будут - не болото. Вдоль дороги кустарник стеной. И что-то мне померещилось, звук какой-то. Ну я и вскочил на ноги, встал на телеге и глянул - а чтой-то там за кустами шебуршится.

   И поверх кустарника увидел голову человека. А он - меня. Нормальный парень. Молодой, скуластый, с усиками. Шапка войлочная как у меня. Только белая. Интересно было видеть как у него глаза округляются, губы шевелятся без звука, и он на меня рукой показывает. Но от удивления ничего сказать или сделать - не может. Фатима моё движение уловила - оглянулась. Я ей показываю: чудик тут какой-то за кустами. Она тоже на ноги вскочила. И тут тот мужик из-за кустов как заорёт: "торки!".

   Тут и Перемог головой вскинулся, Фатиму за штанину дёрнул

  -- Чего там?

   Фатима к нему повернулась и спокойно так:

  -- А... половцы какие-то. Мало ли их ныне по Руси бродит. Кто - по службе, кто - на торг.

   И тут она начала заваливаться. Я автоматом ее за руку тянущуюся ухватил. Она на мешки в телеге упала, и я увидел. У неё из груди, под правой ключицей палка торчит. Деревянная, белая. Тут Перемог по коням вдарил. Сразу по обоим. Как кони кричат - я от кобылки слышал, когда в Киев с Юлькой шли. Но два мерина... в два голоса... Только и успел руку Фатимы под ремни сунуть, и сам за них уцепиться. Наши мешки к телеге ремнями прикручены - чтоб не слетели. А что не привязано - все сразу на дорогу посыпалось. И шапка Фатимы чёрная войлочная, и моя, и что-то еще из барахла. Оглянулся - сзади на дороге двое верховых, и еще кто-то через кусты ломится. Тут Перемог еще раз коней - плетью и сам завыл.

   Говорят, породистый конь разгоняется до 85 километров в час. Ну, не знаю какая у Перемога порода была... У меня только зубы от ухабов... В миг пролетели этот туннель лиственный, спуск пошёл, потом леса по сторонам уже нет, слева от края дороги яр глубокий, заросший. Впереди, где яр кончается - болотина с камышом. А еще дальше - поперечная дорога, на ней три возка стоят и десятка три народу вокруг. Кто пешие, кто конные. Кто суетится, кто лежит. Тут у нас правый конёк как-то нехорошо игогокнул и сбил сотоварища своего влево, в яр. Естественно, с телегой и мною на ней. И мы полетели...

   Разница между оптимистом и пессимистом при выпадении из самолёта:

  -- (пессимист) Мы падаем.

  -- (оптимист) Мы летим.

   А я реалист:

  -- Как бы приземлится.

   Приземлился. На берёзе. Приберёзился. Больно. Телега кувырком дальше пошла. До самого дна. На верху половцы чего-то погомонили. Но вниз не полезли - их, видать, картинка впереди тоже заинтересовала. А я с берёзы... снова приземлился. Продышался-проморгался. И пошёл посмотреть... как там мои... убивальники поживают.

   Душераздирающее зрелище. Это я про коней. Перемога приложило по дороге пока летел. Лбом об дерево. Череп лопнул, мозги по кустам разлетелись. Фатима, как была за ремень зацеплена, так и осталась. Под ребром телеги. Похоже, перебит позвоночник, множественные переломы тазобедренного... А вот почему у неё на каждом выдохе изо рта кровь - не знаю. То ли еще и ребра поломаны и в лёгкие вошли, то ли палка та - дротик половецкий, туда же добрался.

   "Скопытюсь ли дрючком пропертый

   Иль мимо прошпындыхает ён?"

   Опера - "Евгений Онегин", ария - Ленского, язык - белорусский.

   Как сказал Шелленберг, разглядывая подвал своего управления, замусоренный трупиками его адъютантов:

  -- Полная смена декораций, партайгеноссе Штрилиц.

   Все-таки меня здорово приложило. Надо бы Фатиму добить и коней прирезать. Они копытами машут. На тех ногах, из которых в местах переломов белые кости не торчат. Но мне сейчас... Как деревянный. Соображаю в стиле берёзового полена. До обработки папой Карлой. Буратино. И суставы - также... Шарниры со скрипом. Мысли... совершенно... бревенчатые. Как у оглобли. Короткие. Конкретные. Встал. Пошёл. Съел. Удивительно, Буратино -- деревянный, а сразу захотел кушать. А я вот... костно-мясной, а кушать совсем не хочу. Прямо наоборот -- от одной мысли... Но ведь захочу... когда-нибудь.

   Вообщем, я встал, пошёл и снял. С Перемога поясок его. Не из-за кошеля. У Перемога ножичек мне понравился. Острющая финка - видел как он им сало резал. И интересные ножны с ручкой - из гадючьего выползка. Как у меня чехол на ошейнике. Целый гарнитур получается.

   Подхватил сук берёзовый, который подобрал при... приземлении. Какой же Буратино без деревяшки? Носа-то у меня такого нет. А что-то деревянное выпячивать надо.

   И пошёл я по яру вниз, любопытствовать - а чего это там народ на дороге делает. По яру ручек бежит. Журчит так весело, успокоительно... Только я до дороги не дошёл. Яр кончается - болотина начинается.

   На краю болотины парень бабу догнал, завалил и имеет. Парень - половец. Вроде того, что я в лесу видел. Молодой, горячий. Очень горячий. Он на бабу прямо с коня забрался. Безо всякого там аркана или еще каких вязок. Завалил прямо в грязь, в сырую болотную. Конь в стороне стоит. Парень с себя и пояс сорвал, на землю бросил. И безрукавку овчинную. А под ней ничего. Рубахи нет. Юношеское молодое белое тело. С жёлтым оттенком. Штаны ниже колен на сапоги спущены. И вот всем этим своим молодым горячим бело-желтоватым он по бабе елозит. Будто вворачивается или втирается. А бабы не видать - ком одежды на голову задранной, сиськи, которые половец в горстях жмёт, и на которых отжимается. Ещё ноги её раздвинутые дёргаются. В такт толчкам половчанина. И задница в грязи хлюпает.

   Смотрю я на этот натюрморт в четырёх шагах от меня и думу думаю. Ме-е-едленно. Поскольку молотилка после... приберёзывания и приземления... как-то не молотит.

   Если кто думает будто я думал... Типа: прийти на помощь насилуемой женщине... Я один раз кинулся на женский крик, еще в начале - по дороге в Киев. А эта даже и не кричит. Или там: спасти бедную соотечественницу из лап мерзкого грабителя, насильника и оккупанта... Только мои соотечественницы дома остались. В той России, которую я потерял. Да и там... Бывало, что у них - процесс. Уже оплаченный. И прерывать... Только с многократной компенсацией обеим сторонам. А здесь-то... Может, он и не оккупант, а верный союзник. Местным властям. Каким-нибудь из них.

   Думал я... Вот он этот процесс закончит. Кончит. И обернтся. А тут я. И утопит меня злой поганый половчанин в этой болотине. Как Степанида и хотела.

   А парень все сильнее бьет. Разгоняется. Тогда я ножик Перемогов в руку взял, из-за куста вышел и спокойно так к парочке подошёл. Вовремя. Парень последний раз вошёл в бабу и аж выгнулся весь. От любовной судороги. Глаза закрыты, зубы сжаты, чуть воет. Весь как струна. Тут я ему ножичек под левое ухо, лезвием вперёд к горлу, на всю длину по самую рукоятку... Он глаза открыл, на меня глянул. Сперва глаза мутные, потом вроде интерес какой-то. Я ножичек вперёд, кадык ему прорезал и вытащил. Тут из него и хлынуло. Кровища. И он упал. Прямо на этот ком одежды, которым голова бабы была замотана. Дёрнулся пару раз. Ручками своими на бабских сиськах жиманул, ножками там по грязи елознул. И затих.

   А я пошёл коня его ловить. Обрадовался. Вот, дескать, конь осёдланный и заправленный. Вскочу в седло и... по газам. И посылая всех к такой-то матери... Ага. Мерседес - блин - бенц. Половецкий конь к себе никогда чужого не подпустит. А уж с ножом в крови... Вообщем, конёк посмотрел на меня искоса да и отбежал маленько. А до меня дошло: там ведь на дороге еще половцы есть. Увидят коня - точно прискачут посмотреть. Уходить надо, однако. Пока не замели. Вернулся к мертвяку этому. Стал обдирать. Зачем? А вот спроси - не отвечу. Хотя и взять-то с него нечего. У степняка все на коне приторочено. Так, пояс с саблей, который он сбросил, безрукавку. Ну, штаны с сапогами. Начал сапоги стаскивать и чуть не обделался от страха. Шевельнулся мои половчанин. Раз, другой. А потом смотрю - это не паренёк шевелится, это баба под ним. Ножками скребёт. По уму надо бы быстренько сматываться. Но... любопытство на фоне общей заторможенности и неадекватности. Отвалил с неё мертвяка, ухватил её за ком на голове. Бог ты мой, а у неё вся одежда насквозь - в крови половецкой и грязи русской. Поднять не могу - баба вроде взрослая. Судя по формам. И весу. Так я ее прямо на четвереньках и поволок. В одной руке - имущество покойного насильника, в другой - результат оного процесса - сама изнасилованная.

   Далеко так не уйти. Она завалилась. Пришлось распутывать все это дерьмо. Которое у неё комом на голове. В результате раскопок удалось сыскать дамское личико. С следом плети наискосок, покусанными губами и золотыми серёжками. Вообще, кажется дама не из простых. Но еле дышит. Цацки снял. Чисто на автомате. Похоже, после Юлькиного обдирания у меня рефлексы мародера прорезались. Точно -- раньше я норовил все с женщины снять. А теперь -- драгметаллы. Кольцо, крестик серебряный. Ещё висюлька на груди. Она что-то возражать стала. Я на неё шикнул: "Хочешь снова под поганого?".

   Она заткнулась, а я... охренел. Первая моя фраза в этом мире для туземцев. Туземки. Заговорил. Фраза историческая... Наверное, что-то значит. Предвещает, прорекает и указует. Может быть. А пока - побежали. Сначала по ручью - текучая вода собак со следа сбивает. Какие собаки?! У половцев в набеге? Я же говорю -- полено берёзовое, неадекватное. Потом, как посуше стало - вылезли на берег. Она опять падает. Ну, я её своим дрючком берёзовым - по спине. Побежала.

   Я никогда не бил женщин. В прошлой жизни. Вот так воспитан. Или просто не подпускал к себе таких, которых надо "мордой об тэйбл"? А тут - как само собой. Это я уже так сильно в этот мир всосался, или просто сам по себе сволочью становлюсь?

   Добежали до места, где телега наша застряла. Баба эта опять носом в землю, а я пошёл осматривать место нашего дорожно-транспортного. Фатима уже... Кони - тоже. Один еще глазом косит, но не дёргается. И стал я мародерничать по-крупному. Мешки отвязал, торбочку с золотом прибрал, серебро Перемогово и Фатимы в одну кису ссыпал, бабы этой цацки присовокупил. Опа - а она уже шевелится. В ручей полезла. Сперва воды напилась, а потом купаться вздумала. Прямо в одежде. Типа постирушки по-быстрому.. Пришлось вернуться и снова дрючком по плечам. На одежде ее - кровищи, вода снесёт вниз - кони половецкие учуют. А то и сами они. И хана нам. От этих... ханов.

  -- Раздевайся.

  -- Н-н-н...

  -- Дура. Я видал как тебя поганый жарил. Потом голую на четвереньках волок. Что я еще увижу?

  -- Н-е-е-е

   И в слезы. Это когда я ей про половца напомнил. Дрючок в левой руке - торцом прямой вперёд, в солнечное сплетение. Замолкла - задохнулась.

   А я снова... охренел. Я же говорил, перед попаданством ходил в секцию айкидо. Мало, недолго. Но... Есть там такая штука - дзе называется. Посох. В нормальном состоянии, не при исполнении упражнений, его положено держать в левой. Как у меня сейчас. Одно из упражнений -- прямой удар-укол. Как я сейчас. И вообще, как-то мне этот сук берёзовый подобранный... по руке. И длиной, и толщиной. Как Буратинина заготовка -- папе Карле. Стругать, конечно, надо. Верхушку обрезать, комель стесать, остатки коры убрать... Но - легло на руку. Я же его подобрал там, после "приберёзывания", не глядя. Худо соображая. Когда моя "обезьяна" малость... отъехала. И "крокодил" из под неё вылез. Мораль: лучший способ интенсифицировать интеллектуальную деятельность - побиться о что-нибудь твёрдое. Например - проламывать головой стены. Или - берёзы.

   Мы с собой тащили кучу одежды. Женской. Мою, Юлькину, Фатимы. Вот это все я перед бабой и вывалил. Только никаб свой прибрал. На память. Предложил ей на выбор штаны. Хоть с Фатимы, хоть с Перемога или половчанина. Совсем перепугалась - глаза по юбилейному рублю имени пятидесятилетия советской власти. А я как мышка-норушка - все в мешок. Юлькины снадобья нашёл. Горшочки-корчажки - вдребезги. Но не все - та самая желтоватая "пенистая" мазька уцелела. И еще что-то от потёртостей. И порошки травяные сушёные. А гербарии пришлось бросить.

   Два пояса - половецкий и торкский, две сабли. Это вообще... Ну никуда. Сабля длинная. Кавалерийская. И бросить жалко. Вот возьму с собой - буду потом перед внучатами хвастать. Хорошо же тебя, Ваня, приложило - тут неизвестно: до вечера ли доживёшь, в ты про внучат... Но взял. К двум мешкам лямки приделал. Не абалаковский, но на сидор времён Великой Отечественной - похоже.

   Пока убирал да упаковывал - моя тряпки себе выбрала. От покойниц. А ничего - миленько получилось. Моя... Она мне кто? Дама? Баба? Пленница, наложница, спасённая, служанка...

  -- Ты кто?

  -- Я - боярыня Марья Акимовна. Ты меня не бей - за меня много дадут.

   Да что у них тут - куда не плюнь везде боярыня. Я еще от Степаниды свет Слудовны не очухался. Там еще где-то младшая Гордеевна зубы точит. А вот тут еще одна на мою голову. Врёт. Хотя... судя по платью - не из простых. А последняя фраза... Не понял.

  -- Чего дадут-то?

  -- Известно чего. Выкуп. Серебром. Гривен десять за меня дадут. А то и двадцать.

   Как-то я бабами торговать... Расплачиваться за них приходилось. И с ними. А вот продавать...

  -- И кто ж за тебя такую... цену даст?

  -- Муж мой, Храбрит Смушкович. Он служилый человек князя черниговского. Князь его любит, вот вотчину пожаловал. Мы туда и ехали. А тут поганые...

   И слезы полились. Сперва ручьём, потом рекой, потом взахлёб... Дело шло к полномасштабному плачу с воем. Пришлось сшибить боярыню в ручеёк. Холодная вода - лучшее средство и от бабьей истерии, и от мужской "готовности". Вылезла вся мокрая, трясётся, холодно. Пришлось искать по яру Перемогов армяк, вытаскивать из мешка следующие сухие тряпки. Заодно и глаза закрыл упокойнице. Прощай Фатима. Учительница-мучительница. Науку не забуду, а остальное... - бог простит.


   На своём пути жизненном встречал я немало людей, кои на меня разную хулу и зло творили. Таковых я смерти предавал поелику возможно было. И ноне - тако же. Но и иные были. Кто мне разные благие дела делали. Благодеяния понимая по своему разумению. Юлька-лекарка меня от смерти спасла, в богатый дом на хорошее место устроила. Фатима выучила многому, из Киева живым вывела. И еще были. Всех их называю я "Благодетели мои". Все умерли. Кто от руки моей, кто по моей воле как Саввушка. Кто от дел моих, либо от дел, от моих дел произошедших. Во всяком случае таковом - своя причина была. Но никто живым не остался. Вот и мнится мне, что и общая на все случаи таковые причина должна быть. А вот какая - промыслить не могу. Или мир сей так от меня боронится?


   Потом я сунул дрючок Марьяше под нос и убедил, что еще раз мявкнет громко - никаких гривен у меня не будет - пойдёт поганым в полон. Отбитая по всем местам до полной готовности. Наконец она заткнулась, оделась, волосы, которые от грязи и крови колом встали, платочком прикрыла и... полилось повествование.

   Интересно у женщин рефлексы устроены. Пришлось как-то вытаскивать одну даму из глубокого наркоза после кесарева. Она чуть шевелиться начала, в глазах еще муть полная, координация нарушена, брюхо распанахано - только-только швы наложили. А она первым делом ручкой к голове - волосы поправить.

   И эта такая же - чуть не убили, изнасиловали, одежда - тряпье чужое, на голове - воронье гнездо слипшееся, а все равно - причёску поправляет.

   Я сидел, слушал, кивал, стругал ножичком свой дрючок, приводя его к каноническому виду. Ждал. Лезть по светлому времени на открытое место против конных - глупость и смерть. Лезть наверх в этот светлый лес - снова против конного. Тоже самое, только моего поту больше. Идти вверх по яру и искать укрытие... Кыпчаки не только скотоводы, но и охотники. А мы тут наследили так... Если они начнут искать убийцу этого парня - найдут. Две сабли у меня есть. Только саблист я... такой же как шпажист. Себя бы не поранить. Как попаданцам удаётся сразу же фехтовальщиками становится - непонятно. Там же и мышечная память, и развитие, объем соответствующих мышц. А еще тактика, стратегия. Оба уровня - и рефлекторный, и сознательный должны работать синхронно. Весьма нетривиальная психология боя. Представилось как у очередной попадуньи или попаданки стремительно разрастаются бицепс и трицепс на правой руке, широчайшая и двуглавые бедренные... И вся она становится... как у Шварцнегера.

   Так что оставалось только ждать и надеяться. Что половцы не пойдут искать. Два моих убивальника уже остывают. Может и опять... Русский авось.

    


    * * * | Буратино | Глава 25