home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




12

Как видно, Артур узнал обо всем от соседей по дороге на работу. Он вернулся назад, чтобы предупредить мать, и не было еще восьми часов, когда она появилась у Рулендов. При полном параде, представьте себе. Она даже подкрасила губы, что делало менее заметным ее природный изъян. Я еще спала, так как легла около пяти утра. Едва коснувшись подушки и натянув одеяло на голову, я тотчас же провалилась в небытие.

— Луииииз!

Нет никого в мире, кто способен именно так произнести мое имя. Голос матери был подобен крику павлина. Я села в кровати, все еще раздавленная усталостью, и первой мыслью было — «Тельма мертва». Но я не почувствовала сожаления. Я думала о ней уже в прошлом. Резким жестом я толкнула ставни. Ночная буря очистила небо, но солнца не было из-за слишком раннего часа, да в наших краях оно и не спешит появляться на небосводе, даже при хорошей погоде. Мать стояла внизу у дверей.

— Иду!

Вид сверху калечил ее. Она была похожа на бесформенную карлицу, а лицо, закинутое вверх, казалось некрасивым, почти отталкивающим. Позади нее в красноватом песке дорожки отпечатались шины зеленого «доджа». Автомобиль также был мертв. Прекрасный и обольстительный автомобиль!

Значит, все смертно! Однако мать выглядела вполне живой и даже немного алчной. Раньше я этого никогда не замечала. Она была мне матерью, этим все сказано. Существом «таким как есть», раз навсегда данным и неизменным, судить которое представлялось бесполезным.

Я спустилась открыть дверь. Проходя мимо гостиной, я бросила туда опасливый взгляд, боясь увидеть тень Тельмы. Но комната была уже иной. Она забыла американку, став снова заурядным салоном французского предместья.

— Здравствуй, мама!

Она ворвалась, как метеор, стреляя глазами во все стороны, лихорадочно оценивая все, на что падал ее взгляд.

— Я узнала, это просто ужас! Так твоя хозяйка умерла?

— Да.

— Как это случилось?

По правде говоря, я сама была в неведении, ведь мне никто не рассказал, как произошло несчастье. Конечно, я видела локомотив, раздавленную машину на насыпи, но никаких подробностей не знала. Как верх нелепицы, мать, расспрашивая меня, двумя секундами позже сама выложила все детали. По дороге она встретила тех, кто был в курсе. Видимо, мне она задавала вопросы, стремясь вытянуть что-нибудь еще.

— Кажется, переезд не был закрыт. Маньенша клянется в обратном, но против фактов не попрешь.

Маньенша — это та самая жирная сторожиха на переезде, землячка моей матери, из местности по ту сторону Сены. Когда-то она сошлась с удалившимся от дел сутенером и содержала на одном из речных островов закусочную, где кормили жареной рыбой. Злые языки судачили, что в те времена она была не прочь одарить милостью щедрых клиентов. Ее сожитель умер зимней ночью, браконьерствуя на реке, и так как закусочная была записана только на его имя, Маньенша осталась без гроша. После этого она соблазнила служащего управления железных дорог, начала безудержно толстеть и кончила в конце концов сторожихой на переезде в Леопольдвиле.

— Это было ужасно, — вздохнула я.

— Я знала, — сказала мама, подходя к двери гостиной, чтобы заглянуть внутрь.

— Что ты знала?

— Что это добром не кончится. Внутренний голос говорил мне: ты не должна была наниматься в этот дом! Теперь ты оказалась без работы.

В такую минуту ее практичность и назидательный тон были невыносимы.

— Я запрещаю тебе говорить так, стыдись!

— Что такое?

— Что слышишь! К тому же я не безработная. Месье Руленд не умер.

— Ты воображаешь, что я оставлю тебя здесь с одиноким мужчиной?

— А почему нет?

— Как это почему? Одинокий мужчина и есть одинокий, или не так?

С очевидностью не поспоришь, и мне ничего не оставалось, как пожать плечами.

— За кого ты его принимаешь? Это порядочный человек. Ты воображаешь, что он полезет прислуге под юбку только потому, что его жена умерла?

— Здесь вопрос принципа!

В эту минуту что-то не было заметно, чтобы у мамы были некие принципы. Она бродила по кухне.

— Это что за штуковина?

— Миксер.

— А на что он?

— Готовить фруктовые или овощные соки, взбивать майонез…

— Во напридумывали! Твою хозяйку где будут хоронить, во Франции или Америке?

— Не знаю.

— Твой месье Роланд, может быть, собирается вернуться к себе, раз он овдовел?

Я об этом не задумывалась, и неожиданный вопрос матери подействовал на меня, как пара оплеух.

— Ты думаешь? — пробормотала я, сразу растерявшись.

— А что! После такого удара Франция, знаешь ли, будет действовать ему на нервы… Слушай-ка, Луиза, если у твоей хозяйки были какие-нибудь старые платья или еще что-нибудь в этом роде, от чего он захочет избавиться, имей меня в виду.

Так как я не отвечала, она повторила:

— Ты слышишь меня?

— Да, мама.

— У тебя странный вид…

— Есть отчего, не думаешь?

Но она продолжала гнуть свое.

— Знаешь, что я подумала с самого начала?

— С начала чего?

— Как ты стала у них работать.

— Ну так что?

— Что между тобой и американцем что-то есть. В его присутствии ты вела себя… как в экстазе. Да и твой найм, когда ты сама пошла к ним, не сказав мне ничего…

Она схватила меня за руку.

— Вот поэтому я и не хочу, чтобы ты продолжала работать, если он не уедет в Америку. Ты можешь дождаться его возвращения из больницы, помочь ему в похоронах, но после этого надо вернуться домой, Луиза.

— Посмотрим, — прошептала я.

— Тут и смотреть нечего.

Бесцеремонно, даже нахально она открыла продуктовый шкаф в кухне и восхищенно уставилась на пирамиды консервов из запасов штаб-квартиры НАТО.

— Это американские консервы?

— Да.

— Все?

— Все!

— Как ты смотришь на то, если я возьму одну-другую банку, чтобы дать попробовать Артуру?

— Смотрю отрицательно.

— Они что, сосчитаны?

— Именно потому, что нет, я и не хочу, чтобы ты их брала.

Она разозлилась.

— Бедная моя Луиза, и ты туда же!

— Почему бедная?

— Мне кажется, ты изменилась. Ты сама не своя.

Мне казалось то же самое, что и маме. Она наконец ушла, повторив, чтобы я собирала свои вещи.


Слова матери смутили меня. Намек на то, что я восхищаюсь Джессом, выбил меня из колеи. Так значит, мое неодолимое влечение к нему было заметно со стороны? Значит, это странное чувство, в котором я не осмеливалась себе признаться, было мне не подконтрольно, а следовательно, превращалось в нечто уязвимое, на что могли наброситься другие люди?

Только теперь я стала с ужасом думать о возможном отъезде Руленда. Мама в сущности была права — его возвращение в Америку стало бы логическим завершением происшедшего.

Чтобы прогнать хандру, я принялась наводить порядок в доме. На некоторое время он принадлежал еще мне. Я стала новой хозяйкой «острова».

Джесс вернулся из больницы, когда я вовсе его не ждала, занимаясь выбиванием ковров. Я была в саду и, засучив рукава, дубасила по половику, как вдруг у ворот остановилась скорая помощь. Вышедший из нее человек был похож на Джесса Руленда, как если бы был ему братом, но не более того. Он похудел, лицо казалось вытянувшимся. Сейчас, при свете дня было видно, что он сплошь покрыт синяками. Должно быть, так выглядит боксер на другой день после боя.

Плечо его было перевязано, куртка просто накинута сверху, а пораненная нога в проволочном корсете выглядела твердой и неподвижной, как кусок дерева, застрявший в водосточной трубе. Джесс отказался от помощи сопровождающего его санитара. Прихрамывая, он добрался до крыльца и только там оперся здоровой рукой о мое плечо, чтобы преодолеть четыре ступени лестницы. Он кивнул мне вместо приветствия с озабоченным и напряженным видом человека, которому сообщили, что его просят к телефону. В коридоре он отпустил мое плечо и, опираясь о стену, вошел в гостиную.

Санитар с недовольным видом удалился. Быть может, он ожидал чаевых, но отблагодарить его Джессу даже не пришло в голову. Он опустился на тот самый диван, на котором когда-то дурачился с мадам.

— Я счастлива, что вы вернулись, месье…

Молчание. Равнодушный взгляд его обежал комнату. Неужели он и здесь собирался уставиться в потолок!

— Как вы себя чувствуете?

Надо пожить с иностранцами, чтобы обнаружить, в какой мере французский язык может быть двусмысленным. Когда кого-то обучают французскому, ему объясняют, например, что глагол «чувствовать» означает «вдыхать аромат», «ощущать запах». Его забывают предупредить, что в возвратной форме этот глагол приобретает совсем другой смысл.

Джесс хорошо говорил по-французски, но некоторые выражения, подобные этому, ему не давались.

— Я… Как вы сказали?

— Вам больно?

— Да нет, ничего…

И он добавил нечто совершенно меня ошеломившее:

— Когда я играл в бейсбол, мне доставалось похуже!

— Я хотела кое-что спросить у вас, месье…

Ох, уж этот все понимающий взгляд!

— Вы думаете вернуться в Америку?

— Зачем?

— Учитывая, что мадам…

— Нет, Луиза, я остаюсь.

Голова моя наполнилась радостной музыкой. На его бледном лице появилась едва уловимая улыбка.

— Моя мать была здесь, месье.

— Да?

— Она приходила выразить соболезнование.

— Спасибо.

— Она также хочет, чтобы я вернулась домой.

Надо было сейчас же разрешить возникшую проблему. Мне не хотелось, чтобы надо мной висела угроза. Лучше сразу на что-то решиться, чтобы потом не ломать себе голову.

— Почему она хочет вашего возвращения?

— Она говорит, что девушка не должна оставаться с одиноким мужчиной.

— Почему?

Свойственное ему чистосердечие! Жалко, что мама не слышала его вопроса.

— Ну, как вам сказать…

Мне стало стыдно. Я подумала, что тело Тельмы еще не предано земле, даже не положено в гроб, а я пристаю с глупостями, при этом лицемерно кокетничая.

— Ах, вот в чем дело, — вздохнул Джесс. Он поглаживал небритый подбородок, начинавший обрастать рыжей щетиной.

— Вы собираетесь послушаться матери?

— Нет, месье, я останусь здесь так долго, как вам будет угодно.

— Тогда в чем же дело?

— Я несовершеннолетняя, и если мать станет настаивать…

Здоровой рукой он как бы дал шлепок невидимому животному.

— Она не станет настаивать. Вы хорошо знаете, как ее можно убедить.

Ничуть не смущаясь, он потер большим пальцем об указательный.

Деньги! С ума сойти, как американцы уверены в могуществе доллара.

— Спасибо, — сказала я, опустив голову. — Вы не хотите прилечь?

— Нет, я должен заняться некоторыми вещами…

— Разумеется. Могу я помочь вам?

— Можете. Нам обоим предстоит большая работа.

— Скажите… Скажите, мадам похоронят в Америке?

— Да.

— Вы не поедете на похороны?

— Нет. Капеллан штаб-квартиры НАТО отслужит здесь заупокойную мессу.

Он с трудом поднялся и подошел к проигрывателю. Все было готово, чтобы запустить его, стопка пластинок лежала рядом. Мне показалось, что он включит его, и я остолбенела. Но Джесс схватил пластинки и швырнул их в камин.

— Так же надо поступить и со всем остальным, Луиза.

— Я не понимаю.

— Надо собрать вещи моей жены и раздать их бедным.

— Всю одежду?

— Да, всю. И остальное тоже — мелочи, белье… Все!

Он облокотился о камин, уткнулся лбом в изгиб руки и стал что-то говорить по-английски. Должно быть, то были стихи, судя по ритмическому звучанию фраз. Я заплакала, охваченная внезапной, бьющей через край жалостью. Он страдал на свой и только ему свойственный манер, Джесс Руленд.


предыдущая глава | Моё печальное счастье | cледующая глава