home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




10

Она была без машины, и мы вернулись на «остров» пешком. К моему великому удивлению, они с мужем навели порядок, и мне оставалось только перемыть посуду и отскоблить пол. Воздух в гостиной пропитался запахами пьянки — холодным сигарным дымом, пролитым шампанским и, уж как водится, рвотой… Тельма в этот день воздерживалась от возлияний и сосредоточенно мне помогала, попыхивая «Кэмелом» и вытирая посуду.

В какой-то момент, должно быть, после полудня она спросила:

— Почему вы ушла?

Я в упор посмотрела ей в глаза.

— Потому что видела вас в машине с этим седым мужчиной. Мне стало противно!

— Что это значит — «противно»?

— Ну это… Меня затошнило… Это так стыдно!

— Да?

— Да. Особенно в присутствии мужа…

Она нахмурилась.

— Джесс видел?

— Да!

Ее, казалось, это ничуть не смутило. Я не понимала, как он мог даже не сказать ей об этом. Что за люди!

И как верх бесстыдства — она улыбалась сквозь сигаретный дым. Мне был виден ее профиль, уголок улыбки и левый глаз.

— Он, должно быть, ужасно расстроен, не так ли?

— Джесс? О, нет!

— Но он вас любит!

— Да, конечно, очень!

— Но тогда…

Я прижала к груди тарелку, не в силах вытереть ее.

— Вы молоденькая девушка, вам не понимать!

— Хотела бы я знать, кто в силах понять такое!

Она присела у стола, отодвинув стопку тарелок, чтобы облокотиться.

— Джесс хотел ребенка, у нас был один, который не появился, когда необходимо, понимаете? С тех пор я не могу его иметь, и наш супружеский союз… Так говорят?

— Можно и так!

— Наш супружеский союз, как прогулка в лесу зимой. «Нет ни листвы, ни цветов… Только черные ветки…»

У меня стояли слезы в глазах. Я отложила тарелку, подошла к ней и обняла. Как видите, жизнь полна невзгод даже у американцев.


Все пошло, как прежде. Об этой мерзкой вечеринке больше не упоминалось. Единственное, что можно отметить, — теперь они стали часто выходить по вечерам. Уезжали в Париж, в театр… По-видимому, на закате дня их охватывал страх — чем обернется их «прежний» интим. Сначала я отправлялась на боковую, но так как мне не удавалось уснуть одной в этом большом пустынном доме, я взяла за привычку ожидать за книгой их возвращения.

Это доставляло мне удовольствие. Я располагалась на диване в гостиной перед камином, где горели поленья. Иногда я прерывала чтение, чтобы прислушаться к ночным шорохам, ловя тяжелый хлопок закрываемой дверцы, когда месье выходил из машины открыть ворота. Странная тревога овладевала мной при звуке его твердых шагов, поскрипывании песка на дорожке.

Не желая того, я беспрестанно думала о той ночной оргии, когда он ударил оскорбившего меня гостя и не промолвил ни слова, видя, как жена изменяет ему. Я не понимала, что произошло в его душе, и эта загадка просто буравила мне мозги.

Как только они приезжали, я бросалась им навстречу. Джесс помогал жене выйти из машины. Опустив голову, он шел за ней до крыльца. Тельма входила, бросая мне «Хелло, Луиза!» Месье вместо приветствия легонько щелкал меня по носу, чуть подмигивая, и меня заливало ощущение счастья. Думаю, ради этого щелчка по носу я и ждала их до часа или двух ночи.

Именно в то время у меня возникло предчувствие: что-то должно было вскоре случиться. С каждым днем внутри меня что-то менялось; честно признаюсь, это относилось прежде всего к моему способу постижения жизни. Отныне ничто не казалось мне само собой разумеющимся. Каждое мгновение дня становилось тревожно значимым, каждый факт — даже самый будничный — таил в себе глубокий смысл. В конце концов, я пришла к выводу, что «производные углеводорода» не были пустой игрой, и сожалела о том причудливом упрямстве, о том ступоре на экзамене, который помешал мне перечислить их бесстрастному преподавателю.


В ночь, когда все произошло, погода была ужасающей. Начало марта предвещает наступление весны… Вы знаете, что в это время зима еще дает о себе знать. Она отступает нехотя, освобождая место клейким почкам, а в воздухе вы чувствуете кожей едва уловимую примесь тепла. Руленды были в Париже на балетном спектакле. Балет, кроме ужаса, ничего во мне не вызывает, возможно, из-за моей ногофобии. Ливень перемежался ураганными порывами ветра. Из камина доносилось зловещее завывание, а на втором этаже плохо закрытая ставня со всей силой била о стену дома. Мне было страшно подняться и закрепить ее. Ей-богу, я далеко не трусиха, но отчаянный вот ветра и шквальные потоки дождя, обрушивавшиеся на дом подобно гигантским волнам, стегали меня по нервам. Я чувствовала себя окруженной злыми силами и ждала с отчаянным нетерпением возвращения хозяев. Так как эта чертова ставня продолжала колотиться о стену, я все-таки решилась пойти прикрепить ее.

Стоило мне открыть окно, как я тут же удостоверилась, что на улице было еще страшнее, чем это можно было предположить по долетавшим до меня звукам. Небо ужасало: низкое, черное, пронзаемое отблесками, напоминавшими не столько молнии, сколько сполохи пожара. Буря не утихала. Иногда в недолгом просвете выступали из мрака залитые водой улица, дома, деревья, чтобы через несколько секунд снова исчезнуть в потопе… Я высунулась, чтобы схватить ставню, — по лицу вмиг хлестнули холодные струи.

В то время, когда я, преодолевая сопротивление шквального ветра, старалась притянуть створку, издалека донеслось нечто похожее на огромной силы взрыв, отозвавшийся долго не смолкавшим эхом. Так бы гремела гигантская железная цистерна, пусти ее кто-нибудь по лестнице от Сакре-Кер до подножия Монмартра. Я не могла понять, чем вызван этот грохот, но сердце у меня сжалось. Я поспешно закрепила ставню и спустилась вниз. Здесь все было спокойно, если не считать жалобных стонов ветра в камине. Поленья ярко горели, это я помню отлично. Я снова взялась за книгу. Любовный роман в любое другое время захватил бы меня, но теперь я была не способна следить за его перипетиями. Я просто ждала, понимаете? Я ждала того неизвестного, что все мое внутреннее существо уже давно знало. И вот оно: пронзительный звонок телефона. У Рулендов им мало пользовались — так, иногда, чтобы сделать заказы торговцам. Во всяком случае, ночью он не звонил ни разу. Я посмотрела на часы: двадцать минут первого. Этот взгляд, брошенный на часы, я унаследовала от мамы. У нас принято фиксировать необычное. Я медлила. В звонке телефона было нечто похоронное; в конце концов, я сняла трубку. Мужской незнакомый голос, хриплый от волнения, произнес:

— Бегите скорей на вокзал, случилось несчастье…

Больше ни слова. Он даже не удостоверился, что я его слышала, и резко бросил трубку. Несчастье! Ноги у меня дрожали, в груди была пустота, зубы застыли от холода. Да, именно зубам было холодно, не правда ли, странно? Я вспомнила о недавнем взрыве… Я чувствовала, что это и было несчастьем.

Я бегом припустила по лужам, спотыкаясь, задыхаясь, захлебываясь дождем, и каждый шаг отдавался внутри меня воплем: «Джесс! О, мой Джесс! Я не хочу! Джесс, любовь моя!»

Прибежав к железнодорожному переезду, я увидела, что это было хуже, чем несчастье: это была катастрофа. Насыпь была черна от людей. Поезд стоял там, где обычно составы никогда не задерживаются. Локомотив выплевывал в ночную дождливую темь большие клубы пара вперемежку с языками пламени.

Мама мне рассказывала о последней войне. Она попала под бомбежку, и теперь открывшаяся мне картина напомнила ту, что представилась мне тогда.

Я вошла в толпу тихо переговаривавшихся людей. Они отступали, не протестуя, освобождая мне проход. Я почти без труда добралась до того места, вокруг которого и теснились люди, — где лежала на боку прекрасная зеленая машина месье Руленда или скорее то, что от нее осталось, так как ее раздавило и сплющило пополам. Кузов машины, подобный смятой в комок бумаге, больше не сверкал. Шпалы и насыпь были усеяны кусками рваного железа. Я различила бампер, заметила сумку мадам из крокодиловой кожи, руль, клочки белой кожи… Служащие вокзала суетились вокруг каркаса автомобиля. Я подошла к ним. Здоровяк, лицо которого было мне знакомо, спросил, что я тут делаю. Я промямлила, указывая на остов:

— Это месье и мадам Руленд…

Он промок до нитки. С козырька шлема струилась вода. На красной физиономии, перечеркнутой черными усами, отразилось понимание.

— Так вы та малышка, о которой говорил этот человек…

— Какой человек?

— Да тот, что был в машине, водитель одним словом!

Еще со времени телефонного звонка я потеряла способность мыслить связно, как бы оказалась на карусели, с бешеной скоростью крутившейся под яростным дождем. И вот внезапно при этих словах на меня снизошел удивительный покой.

— Он жив?

Я представила Джесса, его сердечную и немного сокрушенную улыбку, его светящуюся кожу, нежный взгляд. Я думала, что его навеки поглотило небытие, в которое нет доступа посторонним. Для меня это и было истинное несчастье. Если он остался жив, несчастья не существовало.

— Да, можно сказать, что ему повезло… Вы его родственница?

— Прислуга.

Другие спасатели не обращали на нас внимания. Они ухали в такт, пытаясь поставить машину на колеса, чтобы открыть дверцу… Теперь я увидела, что внутри кто-то есть… Я узнала фиолетовое платье и белую меховую накидку Тельмы. Служащий с красной физиономией сумрачно смотрел на меня.

В руке он держал двухцветный вокзальный фонарь и, продолжая говорить со мной, светил своим товарищам. Сначала я не обратила внимания на эту подробность. В моем сознании удручающе медленно восстанавливался порядок вещей, фиксировались мелкие детали, их взаимосвязь. Происходившее напоминало игру-головоломку, которую я как бы рывками разгадывала.

— Как это случилось?

— Толком еще не известно… Шлагбаум, видимо, не был опущен. Из-за дождя он не увидел поезда, который только что тронулся от вокзала, тот прямо в него и врезался… К счастью для него, от удара дверца с его стороны раскрылась и его выбросило…

— Он ранен?

— Не думаю, что серьезно…

— Где он?

— Его увезли в больницу. Он не хотел из-за жены, там внутри… Но его силой заставили, и тогда он попросил, чтобы вас предупредили…

Совсем рядом, из темноты донеслось рыдание. В красном свете фонаря, среди молчаливой группы людей, я заметила толстую сторожиху переезда.

Она была в бумазейном халате, босая; мокрые волосы облепили нездорового цвета лицо. Она плакала, постанывая, и время от времени качала головой из стороны в сторону. Присутствующие стояли неподвижно, не замечая бури. Они выглядели взволнованными, торжественными и немного осоловевшими вокруг изуродованной машины.

— Она мертва?

— Вероятно. Сейчас увидим…

Больше я не заговаривала и молча стояла рядом со служащим с фонарем. Картина была зловещей. Время от времени фонарь или красные отблески стоявшего неподалеку локомотива высвечивали мадам, скрюченную посреди кучи железа.

Я представляла ее себе свернувшейся клубочком на диване в оранжевых шортах и зеленой блузе, слушающей «Лавинг ю» и попивающей виски. Или сидящей в кухне, когда она вытирала посуду, и рассказывала мне о своей супружеской жизни, напоминавшей ей прогулку в зимнем лесу… Так значит, теперь это все кончено? Потеряло значение? Время поглотило эти мгновения, эти образы, эти слова? Как отныне сложится жизнь Джесса?

— Оп, взяли! Оп, взяли!

Спасатели скандировали это, как всякие занятые тяжким трудом люди. Несколько дней назад на нашей улице меняли деревянные столбы на бетонные, и рабочие точно так же кричали, чтобы действовать в унисон.

Автомобиль поставили на колеса. Какой-то высокий тип застучал молотком по металлу.

— Осторожнее!

— Освободите сначала ноги…

Они переговаривались едва слышно, но иногда, как бы отслаиваясь от фразы, под действием прилагаемых усилий, то одно, то другое слово вылетало в пронзительном крике:

— Молло![1]

Это жаргонное словечко придавало всей сцене какой-то скрытый смысл, понятный только мне.

— Молло! Она еще дышит…

Я говорила про себя: «Ну что ж, разбитая машина с моей хозяйкой, застрявшей внутри… Сейчас ее достанут… Поезда пойдут, как прежде. Завтра Джесс купит новый автомобиль… Послезавтра мадам, возможно, пойдет на костылях… Некоторое время на путях будут еще валяться осколки стекла…»

Теперь я знала, что жизнь продолжается, несмотря ни на что и вопреки всему. Раны земли зарубцуются. У земного мира нет неизлечимых болезней.

Группа копошившихся, как муравьи, людей, отступила от машины. Я увидела, что им удалось высвободить мадам. Они не стали класть ее на землю, а начали спускаться с насыпи в сопровождении освещающего дорогу типа с фонарем.

На шоссе около путей уже некоторое время ждала скорая помощь. Человек с фонарем, поддерживая меня под руку, помог забраться внутрь. Он объяснил:

— Это их прислуга, муж хотел, чтобы она сопровождала его жену…

Внезапно я оказалась внутри железной клетки, залитой резким светом голой электрической лампочки. Дверца захлопнулась. Я осталась один на один с Тельмой, присев на откидное сиденье прямо перед носилками. Только теперь я на нее посмотрела.

Пострадали прежде всего ноги. У щиколоток они напоминали изрубленное мясо. Кровь тошнотворными струйками сочилась из разодранных рук на резиновую подстилку носилок. На лбу над правым глазом синела опухоль шириной в ладонь, а кровь из открытой раны на макушке окрасила волосы, придав им странный оттенок.

Мадам была бледна, нос ее заострился, а дыхание показалось мне прерывистым и хриплым. Скорая помощь мчалась, не тормозя на поворотах. Меня бросало из стороны в сторону, и кроме стен не за что было ухватиться. В какой-то момент я потеряла равновесие и почти упала на носилки. Именно тогда она и открыла глаза. Это не был растерянный взгляд кого-то, кто только что пришел в себя и не может понять, что с ним случилось и где он находится, но осмысленный взгляд все понявшего человека.

— Это я, мадам…

Тельма смотрела на меня точно так же, как в тот первый раз, когда я пришла наниматься к ним. Боже милостивый, о чем она думала? Мне почудилось, что она хотела сказать мне что-то очень важное.

— Вам больно?

Я наклонилась над раненой и постаралась закрыть спиной лампочку, чтобы глаза ее оставались в тени. Мне не хватало мужества выдержать ее слишком проницательный взгляд. Мне казалось, что она свободно читала то, что происходило во мне, что она угадала ту великую истину, которая была мне неведома еще часом раньше.

Как она говорила? «Прогулка в зимнем лесу…»

— Вам больно?

Я не находила других слов. Впрочем, и эти слова я не произносила, а выкрикивала. Это было сильнее меня, я вынуждена была защищаться от этого направленного на меня в упор колдовского взгляда.

— Вам больно?

У нее больше не было сил смотреть. Ее глаза медленно закрылись, как закрываются цветы с закатом солнца. Я некоторое время оставалась в том же положении, пока новый вираж не отбросил меня назад. Тогда я опустилась на откидное сиденье так, чтобы оказаться боком к носилкам. Я больше не осмеливалась смотреть на нее.


предыдущая глава | Моё печальное счастье | cледующая глава