home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Люси Корин

ГЛАЗА СОБАК

Дания. «Огниво» Ханса Кристиана Андерсена

Солдат шагал по дороге, усталый от битв с врагом, довольный, что все закончилось, безо всяких денег шагал он по дороге. Вдоль нее росли деревья, а на обочине там и сям торчали лачуги, нахохленные и сердитые, и перед каждой — дворик, что линялый мешок под ногами. Солдат думал, что идет домой, но в конце пути никто его не ждал. Он прошел мимо хижины, у которой тявкала на веревке собачонка. Не достать ей было до миски, и солдат посмотрел, как песик носится и лает, рвется к ней, а веревка хватает его за горло и дергает назад, и он скулит и снова бросается к миске, и дергается на шее воротник белой шерсти. Солдат видел, что в миске пусто. Шел он дальше, а деревья делались все толще да гуще, все собою заполняли, и кроны сходились все плотнее да выше. Прошел он мимо девочки — та присела перед почерневшей дверью лачуги и ломала ветки на растопку, а сама одета в красивое платье, что превратилось в лохмотья. Видел солдат за потрепанными лентами и драными кружевными бантами, что ткань платья была когда-то яркой, всех цветов радуги, и сверкала. Велики были глаза у девочки, потому что круги вокруг них, но кожа, чумазая от копоти, будто смутно светилась, как и ее платье.

У следующей хижины старуха мешала что-то в громадном железном котле на углях во дворе. На миг решил солдат, что это мать его, и вынул руки из карманов шинели, помахать ей, но тут заметил, что нет, не его мать это, а ведьма. Но все-таки похожа, и он даже подумал, что столько всего понаделал да повидал, и оно могло превратить его мать в ведьму. А еще он подумал, что хоть она и ведьма, все равно он будто бы верит ей и соскучился, как по матери, даже если она после всех этих лет стала ведьмой.

Ведьма окликнула его, а лицо у нее все словно бы ржавое да потное или от пара сырое, а в руке под накидкой — кривая ложка:

— Эй, солдат! Я смотрю, глядишь ты на меня чудными глазами. Я тебя насквозь вижу и знаю, чего тебе надобно.

Солдат говорит:

— Что в котле? — а про себя: «Ты, небось, думаешь, что я хочу стать человеком получше».

Ведьма отвечает:

— Я знаю, чего ты хочешь. Деньги — вот чего, и я знаю, где тебе их взять, и вся недолга, пойди да возьми, я знаю, где.

И впрямь. Этого он и хотел. Даже забыл спросить у нее, откуда ей знать про деньги, если сама живет в лачуге, но она ж и впрямь знала, что ему их надо, и солдат забыл спросить про это — да и про то, почему у ведьмы хижина покосилась на одну сторону, и почему на ней ведьминские обноски, и нет ли у нее сыновей, что ушли на войну, и забыл про котел и про то, что в нем может вариться и дымиться, может, что-нибудь жуткое или что-нибудь годное, чтоб поесть или чтоб узнать. Все у него повылетало из головы, кроме денег.

Огниво — это такая коробочка, она искрит, и получается огонь. Ну, чтобы поджигать.

— Повяжи веревку вокруг пояса, — сказала ведьма, — Прыгай в дупло этого пустого дерева. Я тебя буду держать. Не бойся того, что увидишь. Ха! Ты и не такое видал. Увидишь собак. Подмигни первой, моргни второй, а перед третьей зажмурься и жди. Найдешь маленькую кожаную мошню там под землей и принеси ее мне — больше ни о чем не прошу. Не принесешь — я тебя не подниму, и вот тогда будет тебе чего пугаться.

Намотал он веревку вокруг пояса, а ведьма взялась за другой конец. Прыгнул в дупло в пустом дереве и упал в самую его глубь и дальше, под землю. Хрясь! Врезался ногами в землю, а вокруг темень и не видать ничего. И подумал он впотьмах про ту собачонку бестолковую, что дергалась на веревке. И про девочку подумал — и понял, какой вихрь жутких мыслей возник у него в голове, когда он ее увидел: порубить ее на куски, накормить супом и укачать на ручках, чтоб заснула, сожрать ее да одеть прилично. Взялся за веревку, потому что она дышать ему не давала, будто удавливала ему самые потроха, но вскоре глаза привыкли. Он увидал вертлявые тени внутри дерева, всего источенного жучком и осами так, что вокруг во всех стенах выпуклые лабиринты, но не отличить бугра от рытвины. Но не только глаза его обвыклись — и свет поменялся. И шагнул солдат туда, откуда свет на него пер из тьмы. Свет пораскинулся — и место с ним, и вскоре увидал он целую келью, озаренную сотней горящих огней.

Это ему кое на что намекнуло — келья да проходы из нее. И тут он вспомнил: как в бою вспорол человеку живот саблей, а потом увидел себя будто в животе у того человека, как глядит он на сияющие потроха того человека, а те лежат перед ними обоими на земле и бьются. И, будто принесло его этими мыслями, явился пред солдатом огромный синий пес, и сторожил он золотой сундук, полный денег.

А глаза у пса здоровенные, как снежные шары, сияли они и плескались водянистым огнем, но ведьма не наврала: видал солдат много разного, и мало что его тревожило. Ему и вспоминать не пришлось ее наставления — будто рядом с ним она, будто чует он ее через веревку. Бросай мамкину юбку, живи своим умом! Так люди ему говорили, когда он дрова для матери колол, об этом он и думал, когда шел в армию, — оно и пришло ему на ум, а не ведьма вовсе, когда подмигнул он здоровенному псу, и пес лег и склонил голову набок, и снег в глазах у него осел, в одном — на Эйфелеву башню, а в глубине другого — на Золотую пирамиду, и дал он солдату открыть сундук и набить карманы векселями.

Вот те на. Векселя. Придется ему, что ли, изображать кого-то, чтобы получить по ним деньги? Всю жизнь ему, что ли, мотаться в костюме из акульей кожи от должника к должнику и вытрясать из них долги? Это ж прям работа, а не волшебство, но все же путь к деньгам, хоть и извилистый. Солдат глянул на учтивого пса. «Твоя взяла», — сказал солдат, но карманы векселями все-таки набил. Пес башкой покачал, и внутри у шаров пошел снег и осел на Статуе Свободы и Великой китайской стене, видимой словно бы издалека. Но тут громадные песьи веки смежились, и свет померк.

Солдат растерялся и рассердился, почуял, будто его предали. Впотьмах запаниковал. Потянулся было подергать за веревку, собрался уже подняться да высказать все ведьме, но тут келья посветлела — на сей раз снизу, тугими веерными столбами, как из-под тени взлетающего самолета, и вздыбился перед ним пес еще громадней, еще синее; этот пробудился бурчливо ото сна, зевая и потягиваясь, здоровенные лопатки зашевелились будто горы во времени, а глаза огромные, все равно что купол у капитолия, и волшба светилась из-под век, а те поднялись — и света прибавилось. Этот пес был такой великий, что голова его уперлась в свод, но и келья точно раздалась вся, чтобы вместить его и глаза его, и солдата пробрало дрожью до самых сапог. Ум у него опустел, и лишь по счастливой — или божественной — случайности моргнул он.

Пес сторожил драгоценности, которые солдату еще только предстояло заложить, и все же так на них глядеть красиво, и столько в них историй про края, откуда они родом, золотые иконы, на некоторых — стихи или имена семей или предков их на бесчисленных языках и символах. Браслеты и броши, часы и запонки, отголоски довольных людей за ними, хороших времен, о каких рассказать не грех, утоленных страстей. Всё вещи, какие люди хотели себе, создали или получили.

Вытряс солдат векселя и увешал себе шею и руки драгоценностями. Наваливал их на себя кучами — вещицы отделанные, отдельные, так, чтоб человек сквозь них сиял. Что-то было такое в их весе у него на голой шее, тяжесть, потянувшая к земле его члены, — почуял он свое величие, ощутил, каково это — владеть всем этим, наследовать всем. Одна вещь затмевала другую, и все они будто стали одинаковые — пряди стольких жизней, и, пусть лишь на миг, солдату помстилось, что любая такая жизнь могла быть его.

Что он рассчитывал обресть в конце пути? Объятья матери или смерть ее?

Пес номер три. Глаза — как планеты, одна опоясана кольцами, а другая с огромным красным пятном, что плавало в ней газообразно. Галлюцинаторный обширный свет, свет, исполненный огнем и призраками. До того свет дробный и мерцающий, что солдат зажмурил глаза и даже дыханье задержал — в ужасе, а ум его терзали кошмары, несколько разом: детские (в него тыкали палками), военные (в него тыкали саблями) и той девочки в потемневшем радужном платье, и как сделал он, что хотел, и синий трехголовый пес за его беззаконие рвет его в куски, а девочку спасает, несет в укрытие, девочка на спине синего пса, держит на коленях белую собачонку с воротом, и оба смотрят через плечо и пятятся, а он смотрит, как они пятятся, косится на члены свои, развешанные по деревьям леса, что вокруг, и все это промелькнуло в голове у него, да и много другого, покуда не напугался он мира под своими веками, а равно и чудища, что пред ним, и только из-за этого равенства открыл он глаза и увидел пса, лежавшего послушно, как океан, видимый из космоса, яростный, однако ж далекий, и совершенно довольный сам по себе.

А в сундуке его были наличные: большими купюрами — для хранения и помельче — чтоб тратить, — и все они обещали бесконечные возможности, что коренились в надежности, и на сей раз, когда солнце село в глазах величайшего и жутчайшего пса из всех, солдат угнездился на руках экономической системы, которой еще предстоит пасть, и было ему сонно и тепло во тьме трепетавшей кельи. В утробном свете этом выбросил он каменья и устелил сапоги и фуражку банкнотами, набил в беспамятстве карманы. А потом дернул за веревку.

Из-за денег он преисполняется спеси до того, что рубит мечом ведьму на куски и забирает огниво себе, не задумываясь толком, что это. Потом идет в город и там завоевывает всеобщее уважение, щедро тратит и в конце концов остается ни с чем — кроме огнива, тут-то его замечает. Чтобы поджечь огарок свечи, он высекает огонь, а сам думает о принцессе, которую король с королевой заперли от всех, — хоть немного света в темной коробчонке. Он наслышан о ее красе — свет ширится. С первым ударом по огниву появляется первый пес с огромными глазами. Чего солдату угодно? Ему угодно денег. Деньги добыты. От двух ударов является второй пес, с глазами побольше, и натура у него еще более устрашающа. Три — и третий пес призван. Очень-очень страшный, и глаза у него самые что ни есть здоровенные. Но и первого хватает. Первый приносит солдату денег, а потом, по его просьбе, — и смазливую принцессу, прямиком из ее постели посреди ночи, и в ночи этой солдат творит с ней, что пожелает, — а мы-то знаем, знаем, чего он желает, — и наутро девушка рассказывает о своем сне матери, и королева отправляет быстроногую фрейлину сторожить принцессу. Ночью является верный синий пес с глазами, и фрейлина бежит за ним и метит крестом дверь солдатской квартиры, да пес примечает знак и метит так же все двери в городе, но следующей ночью его одурачивают: за ним стелется след мукой, та сыплется из худого мешка, что приторочен под принцессиной юбкой, и солдата ловят и осуждают на смерть за все его проделки. И вот уж он у виселицы и просит дать ему покурить напоследок, и ему подносят курево. Высекает он искры из огнива — и раз, и два, и три, и являются псы, рвут короля и королеву в клочки, а также и большую часть города и его горожан. Те, кто остается в живых, делают солдата королем, он женится на принцессе, а ей, говорят, очень нравится быть королевой; все вполне достоверно, если не считать, может, той части, которая про муку.

Ведьма проорала сверху:

— Мошню добудь! — и он пошарил взглядом вокруг, пока не наткнулся в тусклом свете, оставшемся после пса, обмякший черный кожаный мешочек с перетянутым шнурком устьем и схватил его, как раз когда ноги его оторвались от земли. И потащило его за пояс наверх, порожнего, как пустое дерево. И вот уж стоит он на лесной дороге, лицом к лицу с ведьмой, и привыкает к свету, и хорошо ему. Стоял он и щупал свои деньги, стиснув сморщенную мошню в кулаке.

— Вот это тебе надо? — спросил солдат.

— Да, отдай мне. У тебя уже все есть, — ответила ведьма.

— Ты знаешь мою мать? — спросил солдат. Заглянул ей в глаза, а те — крысиные, кто знает, может, и впрямь то были глаза егозливых крыс, их ведьма вырезала да себе взяла. Кто ж знает, были у нее когда-нибудь свои или нет. Кто ж знает, что там за ними, потеряла она их или это ее мать их забрала. — Я как раз шел ее искать, — сказал солдат, держа мошню у ведьмы на виду и подпуская угрожающего скепсиса в голос, — и тут, поди знай, тебя повстречал.

— А почем мне знать? Отдай мошню. Я кое-кого знаю. Почем мне знать, что они там делают со своими чреслами. Я простая ведьма. Отдай мошню.

Солдат подобрал веревку, что упала с пояса и лежала кучей у его ног. Прижал он ведьму к дереву — так, чтобы ею закрыть дупло, — да и привязал ее.

— Отпусти меня, и я тебе расскажу про мошню, — сказала ведьма. — Я знаю — ты геенна бездонная, и ты это знаешь, дурак. Ты всю свою жизнь это знал. Ну-ка отпусти меня.

— Сначала скажи, ведьма. Выкладывай, или я всем расскажу, кто ты есть, потому что я знаю, кто ты, и знаю, что ты от меня прячешь.

— Ничего ты не знаешь, — сказала ведьма. Но потом добавила: — Когда понадобится тебе мошня, она скажет: «Я мошня, я стара, сжала уста, вся сморщилась сзади и впереди. Я мошня, ты в меня, как в котел, все что хочешь клади. Из меня все взялось и в себя я могу все забрать. Я пуста, я полна, вот и все, что тебе полагается знать».

— Вот так мошня и скажет?

— Вот так она и скажет. Когда понадобится, тогда она это скажет. А тебе знать ничего и не надо.

Солдат поразмыслил. Припомнил, что ему известно о ведьмах из слухов и по опыту.

— Но я ведь все равно не буду знать, что делать, — сказал он. Чем больше глядел, тем пуще ведьма и походила, и не походила на его мать. Не разберешь. Будто превращалась — с одной стороны, все больше в его мать, а с другой — все меньше. Он уж и забыл почти про свои деньги. Пытался цепляться за мысль про деньги, ведь сколько всего они значили для его будущего. Но мысль скользкая была.

— Приложи свой рот к ее устью, — сказала ведьма. — Не зови голосом, а зови умом да языком во тьму. Закрой глаза и почуй ее. Тогда и будешь знать, что делать. Захочешь того, что хочешь, и там оно и станет.

Солдат уж и не пытался ее понять, но смекал, что она потешается над ним и непотребное в нем пробуждает. Он собирался бросить ее тут на встречу с каким-нибудь услужливым зверем лесным, а то и пусть от голода помирает, но вместо этого достал охотничий нож — и пырнул ее разок в живот, и вся кровь и весь воздух тут же вырвались из ведьмы, покуда не остался пустой черный мешок тряпья, привязанный к дереву, как, ну, как много чего сразу, как все помаленьку, однако же не мог он точно сказать, на что.

Он отправился в город. Пошел в бар, там вызвал кого-то сыграть в дротики да и стал кружки пива одну за другой выигрывать. Была там девица, он узнал в ней одноклассницу свою, только она его не признала. Пошли к ней домой. Она постарела сильнее его. Попробовал он увидеть в той, что была, ту, какой она могла стать, но углядел лишь ее. Они поели сыра и крекеров, что нашлись по шкафам, и ей нравилось с ним почти что угодно из того, что можно придумать в сексе, чем они и занимались несколько часов, хоть кожа у нее была плоха, сама она — пьяна и так эмоционально запутана, что он перестал обращать внимание. Утром света натекло достаточно, чтобы увидеть всю грязь. В доме у нее пахло, как внутри тела.

— Ты что же, и позавтракать меня не сводишь? — спросила она.

Он ответил поначалу:

— Свожу-свожу. Куда хочешь свожу. Я тебя в такие места свожу, где ты не была ни разу, — но потом сунул руки в карманы, просто подержаться за наличные, а там — пусто, пригоршня праха, и в сапогах, и в фуражке. И он пошел в коридор, а сердце-то мечется, и уставился на мошню, пожелал, чтоб заговорила та, но уста молчали. Стал их драть мошне, пока не разомкнулись. И тогда приложил он свой рот к ее рту, хоть его и воротило от этого, как ни от чего на свете, — больше даже, чем от девицы и ее изъязвленной кожи, а до нее — от ведьмы, больше, чем от любой войны, какую он знал или о какой слыхал, и даже от всего, что его мать могла сделать или сказать, и неважно, что она вообще сделала или сказала, или от любой мысли, что возникала у него или что пытался он не думать. Не было никогда ничего столь же чудовищного, как приложиться ртом ко рту, а там — ничего. Господи, а собаки, а что же собаки, молчат они, такие синие, такие громадные, с глазами своими и со всем в мире, яростным, осоловелым, непостижимым. Никогда-то не приходят нас они спасать, даже если мы этого не заслуживаем.


* * * | Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад | * * *