home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сара Шун-льен Байнум

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

Германия. «Лесной царь» Иоганна Вольфганга фон Гёте

В точности на это она и надеялась. Старая тропа, колокольцы звякают над воротами. Громадные сосны роняют иглы, одну за одной. Сладкий грибной дух, гномы в зарослях, а с холма, с далекой вышины, слышно мандолину. Добрались, добрались, повторяет Кейт ребенку — та отстает, приходится тянуть ее за руку. Вот уж миновали ворота, вдоль по рябой дорожке, под великанскими соснами, через парковку, мимо будки с попкорном, к самому сердцу эльфийской ярмарки. Детку зовут Ундин, но откликается она только на Рути. Ее влажная ладошка — в материной руке, они смотрят, как мимо порскают две вздорные эльфки: та, что пошустрее, машет длинной лентой лотерейных билетов. Крылышки не хочешь нацепить? спросила утром Кейт, но Рути была не в настроении. Иногда они с ней заодно, а временами — нет. Огибают обширную тенистую лужайку, глазеют на потехи. Тут тебе и свечи льют, и пчел разводят, и плетут «око бога». Объявление пурпурной вязью гласит, что в полдень явится Король Артур. А вот и чайный садик, и музыканты играют блюграсс, и дядька с жидкой желтенькой бородой, в рубашке, увешанной сотней желудей на ярких лентах, и мальчишки лупят друг друга дубинками. Вся земля в сосновой хвое и сене. Стаканы для газировки — сплошь экологичные. Все в точности так, как должно быть, каждая малая эльфийская деталь учтена, и сердце Кейт преисполняется радостью от всего этого, радостью полноты мира, но ей не дает покоя чувство, что она могла, но не сумела дать это ребенку, и в этом ее просчет, а может — и серьезная ошибка.

Они даже в вальдорфскую школу не устроились! У Кейт в свое время были довольно приблизительные представления об этих школах, но и они нервировали: жонглируют «дьявольскими палочками», играют на блок-флейтах, но, случается, безграмотны. Ей казалось, она помнит, что слышала про мальчика, который мог нарисовать карту всей Монгольской империи, но при этом в девять лет еще палец сосал. Не дело это, верно? Всем рано или поздно придется таскаться в «Севен-илевен» и как-то крутиться в обычном мире. Потому она даже на обзорную встречу не записалась. Но ей никто не рассказывал об эльфийской составляющей. И вот на тебе, поглядите, что Рути упускает. Волшебство. Природа. Венки из цветов, летучие шелка для игр, чистая встреча с миром, безо всякого телевизора. Возможность коротать дни, переплетая книги и инсценируя сказки с дивными деревянными зверками, сделанными в Германии.

Одного Рути хочет забрать домой — жирафенка. Загадочным манером они оказались в единственном месте всей эльфийской ярмарки, где есть какая-то коммерция и принимают кредитные карточки. Рути на этого жирафенка даже не смотрит: она бестрепетно сунула его подмышку и уже трогает остальных зверей на столе.

— Ара! — вскрикивает она негромко и тянется к птице.

Кейт обнаруживает второго жирафенка — он застрял между бизоном и пингвином. Хоть существа на столе и представляют животное царство, все они, похоже, из одного очаровательного тупоносого семейства. Малютка-жираф легок у нее на ладони, но когда она переворачивает его и вглядывается в крошечный ценник, прилепленный к пятке, тут же кладет ее на место. Семнадцать долларов! Да на эти деньги целую эльфийскую семью можно месяц кормить. Ноев ковчег, громоздящийся на столе, начинает смотреться несколько зловеще. Дважды два, каждой твари по паре. Все логично.

Как родители-вальдорфцы вообще справляются? Как справляются родители вообще? Кейт протягивает свою «визу». Она говорит Рути:

— Это очень особенная штука. Вот тебе особенная штука с эльфийской ярмарки, идет?

— Идет, — говорит Рути и впервые смотрит на зверя, который теперь ее. Она знает, что мама любит жирафов: в зоопарке стоит по пять или даже десять минут у вольера с жирафами и толкует про их прекрасные огромные глаза и длинные дивные ресницы. Рути выбрала жирафенка для мамы, раз она их так любит. А еще потому, что знала: мама согласится, а мама не всегда соглашается, например, когда ее спрашивают про «Моего маленького пони». Рути хитрая, но и добрая. Подумала и о маме, и о себе. Ну и потом: на этой ярмарке нету «Моих маленьких пони», она проверила. А жирафенку нужна будет мама. На столе был жираф побольше, и, может, Рути спросит минут через пять, нельзя ли включить его в список подарков ей на день рождения.

— Мамочка, — говорит Рути, — а день рождения у меня до или после Рождества?

— Все зависит от того, что в твоем понимании «до Рождества», — отвечает Кейт, и от этого никакой пользы.

Держась за руки, они уходят с эльфийского рынка и забираются по травянистому склону к громоздкому старому дому на макушке холма; у него пологая крыша и мощные колонны, а из-под карнизов торчат балки, крашенные в зеленый. Кейт догадывается, что здесь когда-то давным-давно был санаторий для богатых туберкулезников, а ныне вот — центр детского самостоятельного обучения.

Садик, в который ходит Рути, размещается в скучной типовой конструкции типа трейлера, засунутого на парковку за корейской церковью. Он, в общем, по-своему милый, и оплетающий его вьюнок несколько все смягчает, а на стенке снаружи нарисованы лесные пейзажи — вместо настоящих деревьев. Да и с парковкой никаких проблем, что всегда плюс, потому как это ж целое дело — привезти в сад и забрать оттуда. В «Колодце желаний» родители по очереди надевают отражающие жилеты и висят на своих «уоки-токи», чтоб хоть как-то справиться с утренними пробками на подъездной аллее! А еще есть мрачный садик Монтессори «Дверь Пока-Пока» при Еврейском обществе — за порог его провожающему родителю переступать запрещено. По философским соображениям, разумеется, но любому, кто видал машины перед зданием, в любое буднее утро запаркованные вторым рядом, предположил бы и практический смысл. Подумать только — было время, когда Кейт почти решилась на этот вариант! Она бы не пережила ужасных расставаний и собственного рева, пока отключала бы аварийные мигалки и отползала прочь по улице.

Но как же ее обаял этот еврейский садик «Монтессори», безнадежно обаял, несмотря ни на какие жуткие (по правде сказать) истории о «Двери». Ей сразу полюбились и сводчатые потолки, и световые люки, и принты Фриды Кало на стенах, и изысканные подсвечники к Шабату, а повсюду — ощущение покоя и порядка. В день ее визита она присела на полотняный раскладной стульчик и завороженно глядела, как дети молча расстелили по всей комнате коврики и занялись каждый своими личными и всепоглощающими затейливыми задачками. Класс до краев налился прекрасной, деловитой тишиной. Она почувствовала, как сердце ее сбавляет ход, как ей становится легче — у гомонящего телевизора отключили наконец звук. С какой ясностью поняла она, что незачем было обременять себя все эти годы этой ее торопливой, бестолковой собой, что мысли ее могли быть изящнее, а ментальные тропы свободнее, если бы только ее родители все устроили иначе. Если б только они дали ей вот это!

Но вот поди ж ты: этот садик не произвел на Ундин никакого впечатления. Каждую субботу утром, десять недель подряд они вдвоем взбирались по лестнице вместе с двадцатью другими претендентами и подвергались длительному, доскональному собеседованию, замаскированному под занятие «Мамочка и я». Кейт мгновенно покрывалась испариной. Лишь время от времени Ундин выказывала интерес к перекладыванию ложкой фасоли из одной деревянной плошки в другую, побольше. «Это его работа, помнишь?» — торопливо шептала Кейт, когда Ундин хватала пипетку другого ребенка. Родителям предписывалось сторожить неприкосновенность рабочего пространства каждого малыша, а все их странные маленькие задания — фасоль, мыльная стружка, щипчики, жестянки для печенья и даже паззлы — должны были называться «работой».

Десять недель чудной возни — и на радужном бланке прибыло письмо с отказом. Кейт же, как полная идиотка, тут же накатала довольно устрашающей и слегка гламурной директрисе благодарственную записку — в надежде улучшить их шансы на следующий год. Никогда прежде ее так не прибивало. «Ты даже не еврейка», — весьма немилосердно заметила ее мать. Подруга Хилари, тоже неудачница «Мамочки и меня», призналась, что она за Кейт рада. «Тебе не показалось разве, что они там, ну, немножко роботы? Диккенсовщина какая-то. Детки на конвейере по чистке обуви». И напомнила Кейт про директорскую машину, припаркованную по субботам на специально отведенном месте. «Разве ты не рада, что не будешь платить за этот сливовый "порше"?»

Кейт рада не была. И она приняла это на свой счет — вопреки всеобщим советам. Неделю за неделей они представали пред оценивающими профессиональными очами директора, и при всем старании их все равно сочли ущербными. Какие такие изъяны или недостатки видела в них она, чего такого они все не разглядели сами? И хотя Кейт говорила это шутливо и с самоиронией, она примечала, что людям от такого вопроса неловко, а потому приучилась задавать его молча, самой себе, катаясь по городу на машине — одна или с Ундин, спящей на заднем сиденье.

— А можно мне маму-жирафу на Рождество? — спрашивает Рути под конец промежутка времени, который сама оценивает как пять минут. Она останавливается у нижней ступеньки лестницы к большому зеленому дому и ждет ответа. Ей нужен ответ, но еще она хочет потанцевать и делает быстрые маленькие шажки взад-вперед, взад-вперед, как снежинка из «Щелкунчика» в пуантах.

— По лестнице люди ходят, — говорит мама. — Ты на горшок не хочешь? Давай сходим поищем, где бы нам на горшок.

— Я просто танцую! — отвечает Рути. — Ты задеваешь мои чувства.

— Тебе надо на горшок, — говорит мама. — Сразу видно.

Но Рути знает, что мама не сосредоточена — смотрит на большую карту эльфийской ярмарки и находит что-то интересное, и Рути может удерживать внутри себя эту егозливую снежинку, сколько влезет. А значит, она выиграла, потому что когда она не ходит на горшок, самые обычные вещи — гулять или даже стоять на месте — будоражат сильнее.

— Тут написано, что есть кукольная комната. Здорово, да? Особая комната, где полно эльфийских кукол. — Мама вглядывается в карту, потом озирается, пытаясь сопоставить карту и местность. — Кажется, туда, — показывает она той рукой, которой не держит Рути.

Рути хочется поглядеть, куда показывает мама, но вместо этого она видит дядю. Тот стоит у края лужайки и смотрит на нее снизу вверх. Это не желудевый человек и на нем нет золотой короны, какая бывает у королей, или остроконечной шляпы волшебника. Она видела у лотерейной будки Деда Мороза, и это не он тоже. Не папа, не учитель и не сосед. Он не улыбается, как коричневый человек, который продает леденцы из фургона. Этот дядя длинный, худой, в плаще, завязанном под горлом, и плащ этот не черный и не синий, а промежуточного цвета, полуночного, и дядя сбрасывает с головы капюшон и смотрит на нее так, будто знает.

— Ты видишь, куда я показываю? — спрашивает Кейт и вдруг присаживается на корточки и вглядывается Рути в лицо. Иногда возникает такое вот запаздывание, она заметила, такой тревожный, рассеянный взгляд. Может, недосыпает — регулярный ранний отход ко сну, который так настоятельно рекомендует доктор Вайсблюс, все никак у них не получается. Простая вроде вещь, если о ней читать, но не на деле! Каждый вечер тикают часы — ужин, десерт, ванна, книги, последний неохотный «пись-пись», — и даже с учетом всех отвлечений, протечек и стычек Кейт кажется, что куда легче за то же время обезвредить бомбу. Поэтому Рути часто устает. А это вполне объясняет замедленную реакцию, упрямство, пугающие, унизительные истерики. Может, и палец она сосет из-за этого больше прежнего? А может, Кейт себя обманывает и на самом деле что-то всерьез не так.

Вечером покопается в интернете.

Кейт медленно встает и тянет Рути за руку. Они спускаются со склона — поискать кукольную комнату. У них сегодня особенный день — день их двоих. Обеим нравится эта связь, когда они держатся за руки, а мысли при этом ветвятся в разные стороны. Будто засыпают рядом, как это у них иногда бывает — вопреки советам доктора Вайссблюса, — и во сне соприкасаются, а сны ведут их по отдельности, но все же есть у них связь. Им обеим нравится не знать, кто кого сейчас ведет, взрослый или ребенок.

Но Рути знает, что сейчас никто не ведет. Дядя в плаще — вот кто вожак, и он хочет, чтоб они спустились к подножью. Он так смотрит на нее — по-доброму, но будто может немножко рассердиться. Надо быстро. Скорей-скорей! Ни на что не отвлекаться. Такие правила. Они идут через лужайку, мимо столов, где рисуют на лицах, мимо жонглеров и пчел, танцующих за стеклом, и Рути понимает, что маме-то, в общем, туда и не надо совсем. Только ей.

Ей смутно кажется, что у дяди под плащом есть для нее подарок. Сюрприз — маленький, хрупкий, как музыкальная шкатулка, но если ее открыть, она, как кроличья нора, поведет вниз, и внутри там все, все, что она только пожелает: наклейки, драгоценности, книжки, куклы, туфли на каблуках, ручные зверки, ленты, кошельки, пуанты, грим. А подарок еще и в том, что не нужно ничего выбирать. Там столько особенных и красивых вещей, и она хочет их все — и все они станут ее, и не будет больше этого безумного чувства: когда они приходят в «Таргет», и ей «Голова Барби — Принцессы острова. Для причесок», нужна так сильно, что, кажется, ее сейчас стошнит. Вот какой у дяди сюрприз. У дяди для нее подарок, и когда она его откроет — станет добрейшим и самым везучим человеком на свете. И самым красивым. Не понарошку, а по правде. Не шутка. Дядя — друг ее родителей, он принес ей подарок, так иногда делают друзья ее родителей из Нью-Йорка или Канады. Пусть дядя будет такой, она хочет, чтоб он стал похож на знакомого. Она спрашивает:

— Мама, а мы знаем вон того дядю или нет?

Мама отвечает:

— Вон того, с гитарой за спиной?

Да нет же, она все испортила. Нет у него никакой гитары.

Рути не видит, о ком говорит мама и почему вдруг у нее голос такой тихий.

— Ух ты, — шепчет мама. — Это же Джон К. Райлли. Забавно. У него дети, наверное, сюда ходят. — Потом она вздыхает и говорит: — Наверняка. — Смотрит на Рути странно. — Знаешь, кто такой Джон К. Райлли?

— Кто такой Джон К. Райлли? — переспрашивает Рути, но лишь маленькая ее часть разговаривает с мамой, а все остальная она думает о сюрпризе. Дядя уже отвернулся, и ей теперь видно только его плащ цвета ночи. А вдруг он уже не даст ей подарок? Мама все испортила, точно.

— Это человек из кино. Из взрослых фильмов.

Самый любимый у Кейт тот, где он играет высокого грустного полицейского — такой он там милый. Разговаривает сам с собой и весь день ездит по городу один под дождем. Прямо хочется дать ему полотенце и обнять. Что-то, конечно, в том фильме было не то — черная женщина в наручниках, жирная, крикливая, а еще то, что мальчишке пришлось вжарить рэп, но Джон К. Райлли сам по себе тут не виноват. Он просто делал свое дело. Играл роль. Даже те неловкие сцены пронизаны его обаянием. Его скромным великолепием! Под бугристой сенью его лба. С его большой головой, полной добрых мыслей и дурашливых шуток. Представить только: сидишь рядом с ним на родительском собрании или на вечере в честь начала учебного года! Она упустила возможность. Вот уж и он, и гитара его исчезают в соснах за парковкой.

Кейт вздыхает.

— Мы с папой очень его ценим. У него интересные актерские решения.

— Мама! — кричит Рути. — Замолчи. Замолчи! — Она вырывает ладошку и складывает руки на груди. — Я такая сейчас злая на тебя.

Потому что другая девочка, а не она, получит подарок. Дядя на нее даже не смотрит больше. Мама видела не его, а того, кого хотела видеть, и теперь все испорчено и разрушено. Ничего не получится.

— Ты меня ужасно злишь, — говорит ей Рути. — Ты специально! Я тебя сейчас стукну. — И Рути оскаливается.

— Теперь-то я что сделала? — спрашивает мама. — Что стряслось?

Она спрашивает воображаемого друга, взрослого, что стоит с нею рядом, а не Рути. Рути ей сказать нечего, и она хватает дочкино запястье и шагает вниз по склону, стараясь утащить их обеих от чего-то, от дурного настроения, может, и Рути того и гляди заревет, потому что день у нее не задался, запястью очень больно, саднит, все не по ее, но как только мать втаскивает ее в маленький сарай, она опять видит дядю с подарком, он повернулся и снова смотрит на нее, а когда протягивает к ней руку, она видит: у него длинные желтоватые ногти, а под плащом он весь из соломы. Он ей не спеша кивает. Все будет хорошо.

В сарае Кейт переводит дух. И впрямь получилось. Что может быть лучше некоторой силы и прыти! Рути удалось выдернуть из-под какого-то темного облака, которое она умудрилась наколдовать. Надо будет еще разок так попробовать. А вокруг весело мигает кукольная комната, увешанная рождественскими лампочками. Призрачно свисают с балок куски тюля и косматая пряжа. Когда глаза привыкают к сумраку и мерцанию света в сарае, она видит, что вокруг всюду куклы — всевозможных размеров, сидят в гнездах из листьев, свисают с березовых веток и спят в полированных колыбельках из ореховых скорлупок. Как и деревянные звери, эти куклы будто все одного бренда и с одним умилительным предком — большеглазым малоротым милягой, почти без носа и с копной волос-букле. И хотя все они почти безлики, но все же — такие милые, такие неотразимые, что хочется каждую прижать к себе, гладить их аккуратные войлочные туфельки. Маленькие картонные ярлыки висят у них на руках или лодыжках, и на них — имена их создателей, преданных мастеровитых вальдорфских матерей, что умеют, по слухам, даже прясть! На самых настоящих деревянных прялках. Какой волшебный, успокаивающий, практичный навык. Может, этого ей и не хватает — прялки? Кейт все еще ищет подходящие инструменты, надеясь, что с ними-то станет более подготовленной. Но стоит этой мысли только возникнуть, как тут же с идеальной сокрушительной ясностью она видит, как милая прялка тоскует рядом с генератором шума, детским ковриком для йоги и здоровенным мешком дорогущего органического компоста, предназначенного для теоретического огорода, — в коллекции больших надежд, ныне собирающих пауков в глубине ее гаража. Она бросает взгляд на Рути — очарована? довольна? — затем озирает комнату и все это милое сборище млечно-белых лиц, выглядывающих из-под крошечных эльфийских шапочек и шикарных вихров. Пожалуйста, пусть тут будут и смуглые куклы! думает она. И пусть, пожалуйста, они будут симпатичные. Пусть будут в просвечивающих, блестящих эльфийских костюмчиках, как и все остальные, но только не в комбинезонах или капорах, не в ситцевых платьях. Смуглая русалка тоже подойдет. Смуглая Ундина. Она стискивает дочкину руку в бессильном смирении: даже на эльфийской ярмарке, где все такое чарующее, и вдумчивое, и экологичное, она опять навязывает ребенку ядовитую пошлятину.

Но Рути даже не смотрит на кукол, потому что теперь ей очень-преочень хочется писать. А еще куда-то подевался жираф. Подмышкой — там, где она его оставила, — нету. Ее жирафенок! Где-то выскользнул. Но где? Совсем где угодно. Рути смотрит на пол сарая, неровно прикрытый соломой. Тут нет. У нее начинает болеть живот. Это была ее единственная особенная штука с эльфийской ярмарки. Мамин подарок. Может, даже последний, потому что мама может сказать: «Не умеешь следить за своими особенными штуками — значит, я тебе их давать больше не буду». Но ей они больше и не понадобятся! Ее ждет сюрприз, и он делается все больше, чем больше она о нем думает, потому что ей кажется, что дядя может такое, чего не умеет мама: например, поселить Рути в замке, который сразу и ферма, и там она будет жить в красивой башне с котенком, и построит ему домик, и даст игрушек. А еще у нее будет пять, нет, десять ручных бабочек.

Дядя стоит у сарая и ждет ее — и, может, если она сейчас же не выйдет к нему, он сам придет и ее схватит. Рути хочется закричать и убежать, она не понимает: это она просто счастливая или ей страшно, как никогда прежде. Неееееет! Она визжит, когда папа держит ее вниз головой и щекочет, но стоит ему перестать, как она пищит: «Еще, еще!» Ей всегда хочется еще, а мама с папой всегда слишком быстро перестают.

А дядя в плаще не перестанет. Куклы в комнате — дети, которых он превратил в кукол. Рути ему поможет, она будет с ним заодно. Она скажет: «Я тебя запру в тюрьму. Чик-трак! Ты в тюрьме. Ключик у меня. И ты не выйдешь, пока я не разрешу». Ее подружки из садика, учительница танцев мисс Сара, ее лучшие друзья Ларк и Хлои, ее тренер Таня, мамочка с папочкой — все ее любимые особнющие люди сидят, вытянув негнущиеся ноги, глаза нараспашку, и никто их больше не видит, только она. Выйдет на сцену и будет изображать Дороти, а они все будут смотреть, и она сыграет им «Волшебника из страны Оз», целиком, с самого начала, а дядя раскрасит ей кожу, чтобы получилась яркая, а не коричневая, и сделает ей гладкие волосы, и у нее будут косички, и она станет как настоящая Дороти. Вот это самый-самый сюрприз всей ее жизни!

Кейт точно знает: тут, в сарае, должна быть где-то смуглая кукла, и она, возможно, идеальна. Лишь вальдорфским мамочкам по таланту сделать именно такую куклу, какую она ищет: что-то приятное на ощупь, мечтательное, такое, что можно дать ее ребенку, и чтобы она полюбила это, оценила, а не просто примирилась. С учетом того, что она искала такую куклу с самого рождения Ундин, 130 долларов — не такая уж большая трата. А в этом сарае любую куклу, оказывается, можно купить — на обороте каждого картонного ярлыка выведена цифра карандашом, и даже интересно их сравнивать: почему эта рыжая кукла в платье в горошек на двадцать пять долларов дороже той, что в фартуке с вишнями. Она бредет вглубь сарая, всматривается в имена и цифры, праздно рассчитывая в голове: во сколько ей уже обошелся этот день (семнадцать долларов за жирафа, восемь за коктейли, два — за лотерейные билетики) и во сколько оно все в итоге встанет. Потому что если она все-таки найдет ту самую куклу, здорово будет еще добыть и белую полку, о которой она давно думает, белую полку из ИКЕА, там она гораздо дешевле, чем похожая из «Гончарных деток», и почти такая же симпатичная, и ее Кейт повесит в каком-нибудь задорном месте в желтой комнате Ундин, и с этой полки кукла будет глазеть на ее дочь своими добрыми вышитыми глазами и наводить на нее охранные чары. Итого, вместе с куклой, жирафом, коктейлями и полкой, этот день обойдется почти в 200 долларов, но она и глазом не моргнет, да? Это же для ребенка.

Дамы и господа! скажет Рути, Добро пожаловать на спектакль! И дядя в плаще отдернет занавес, и все так поразятся увиденному, что захлопнут ладонями рты и завопят. Но сюрприз Рути уже превращается в нечто иное — не в прекрасную тайну, а в то, что наверняка произойдет, хочет она того или нет, и с ней в сарае наверняка случится конфуз, и жираф потеряется, а мама будет все смотреть и смотреть на ярлыки у кукол на ногах, вглядываться в них, будто это какое-то важное объявление, вглядываться и не видеть, как растет лужа на полу. И когда это все произойдет, мама будет держать ее за руку — вечно она держит да тянет, да стискивает ей руку, но, вообще-то, больше не получится, потому что Рути — умной девочки, доброй девочки, танцовщицы, сосуньи пальца, смелой, сообразительной Дороти — больше нет.


* * * | Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад | * * *