home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лидия Миллет

СНЕЖКА И РОЗА

Германия. «Беляночка и Розочка» братьев Гримм

Девочки мне сразу понравились. Разве они могут не понравиться? Что может быть лучше девочек.

Все это было еще до ареста, до обвинения и газетной шумихи. Девочки — сестры, как вам, вероятно, известно, и летом они жили в таком шикарном особняке, что строили в глубинке бароны-разбойники, сколотившие состояния на железных дорогах, стали и нечестных делишках. Это было среди Нижних вершин Адирондака, в южной их части, где зеркальные озера, зеленые склоны, пятнистые олени. Девочки, совершенно невинные в изобилии богатства, ибо сроду ничего другого не видели, называли свою летнюю резиденцию «коттеджем», а «квартирой» — пентхаус площадью десять тысяч квадратных футов на Пятой Авеню рядом с парком на Вашингтон-сквер.

Отец их занимался недвижимостью, но его никто никогда не видел. Поправка: время от времени он мелькал на глазах у нас с девочками — выходил из длинного блестящего авто или садился в него. Из лесу я однажды видел, как он спускается к причалу — светло-серый костюм, возле уха мобильник.

Как фигурка жениха на свадебном торте. Так и хочется ноги оторвать.

В сумерках на участке вокруг особняка барона-разбойника — массивного, но по стилю все равно бревенчатой хижины — стояли десятки оленей, щипали траву, изящно выгнув шеи. Оленей здесь много, потому что охотники истребили всех хищников, что ими кормятся. Чего-чего, а оленей хватало, да.

И девочки, такие же изящные, длинноногие, легко и заразительно хохоча, крутили в фиолетовых сумерках светящиеся обручи или играли в крокет старыми облезлыми молотками. У старшей были медовые волосы и синие глаза, у младшей — волосы темные, а глаза янтарные. С виду и не скажешь, что сестры, но это так. Блондинку звали Ньеве — «снег» по-испански, а брюнетку — Роса, но на Розу она тоже отзывалась. Их мать — бывшая балерина из Мадрида, умственно отсталая и к тому же анорексичка — сама дала им эти имена, но частенько их забывала.

Мы с девочками встретились случайно — однажды вечером, когда я вышел из лесу. Вышел и пошел прямо по травянистому склону, расшугивая Бэмби. Над озером садилось солнце, легкий бриз пускал рябь по воде.

Должен признать, девочки, похоже, испугались. Потом Роза сказала мне вот что: в те первые секунды они приняли меня за медведя.

Им еще ни разу не приходилось видеть бездомного — так их опекали от внешнего мира, даже в центре Манхэттена это возможно, поверьте мне, — и хотя фактически я был не бомж, но на вид такой же грязный и нечесаный. Я мужчина не хилый — высокий и широкогрудый, и в тот июньский вечер на мне были какие-то засаленные обноски, плюс еще борода отросла, и помыться в озере тоже надо было позарез.

В лесу у меня был дом — ну, или временное пристанище; но для изнеженных и юных нет заметной разницы между стареющим хиппи и бродягой.

Так что сперва им было страшновато, но я еще издалека поднял руки, приближаясь к их террасе. Коттедж опоясывала такая широкая терраса с каменным полом, качелями, креслами, ковриками и цветами в горшках. Девочки попятились, поднялись чуть выше по лестнице и нерешительно встали на ступеньках в своих легких платьях, с фрисби и скакалкой в руках. Я так и шел с поднятыми руками, будто сдавался в плен.

Хорошо, что рядом не оказалось прислуги, а мать их, как обычно, легла рано. Если бы кто-то был — кухарка, например, та любила покомандовать, — меня скорее всего прогнали бы.

Конечно, я тогда перебрал с выпивкой. То было мое единственное развлечение тем летом перед разводом, странное, одинокое время. Я устроился в старом самолетном ангаре у одного из озер поменьше, ездил стопом в город за бухлом и закуской, стараясь не нарваться на свою почти уже бывшую жену. Недалеко оттуда был и наш летний домик, хоть и поскромнее.

Я тогда вот что сделал — взял и просто исчез. И не хотел, чтобы жена знала, куда. Единственная уловка, что мне осталась, — исчезать и прятаться. Хоть какое-то мизерное удовлетворение: вот, она не знает, жив я или нет, пусть беспокоится, вдруг я обманул все ее ожидания, оставил свое старое тупое «я» за спиной и улетел в далекую неведомую страну.

Девочки оказались хорошие. О дочерях богатых тузов такое нечасто скажешь, все знают. Но эти были невинны. Не знаю, как они умудрились такими вырасти с матерью, у которой не все дома, и отцом, которого нет дома вообще. Доброта их была так же неожиданна, как потекшее из камня молоко.

Снежка, как я ее звал, не желая заморачиваться с ее настоящим именем, любила читать и после обеда обычно сидела с книгой на террасе. Ее более общительная сестра проводила время, болтая со всеми подряд. Почти каждый день ездила на велике в соседний дом престарелых, помогала старикам.

Стоя на лужайке и глядя на них снизу вверх, я увидел то, чего издали не заметил: кожа у них светилась. У обеих такая кожа была — светящаяся.

Из-за этой чистой молодой кожи девчонки обычно и смотрятся такими аппетитными.

Не бойтесь, сказал я им. Сказал, как меня зовут, и они потихоньку расслабились, тоже назвали себя. У них была собака — старый ирландский сеттер, лежал там же и едва мог хвост поднять, даже чтоб отогнать мух. Я присел на ступеньки и почухал его.

Так мы и подружились. Понятно, у меня не было б ни шанса, не будь девочки так долго предоставлены сами себе. Время от времени к ним из города наезжали подружки-сверстницы, и тогда я туда не лез.

Но приезжали те редко. Так что на рассвете или закате, когда по лужайкам бродили олени и девочки, только я составлял им компанию. Я держался тише воды, ниже травы, не перебрасывался с ними фрисби, чтобы из дома никто меня не увидел. Чаще всего мы просто стояли вместе и разговаривали где-нибудь поодаль. Раз или два они сидели на причале, болтая ногами в воде, а я плавал туда-сюда — одна голова в теплом темнеющем озере.

Из высоких спаленных окон на втором этаже в таком нельзя было увидеть ничего предосудительного.

Девочки были со мной любезны. Разрешили брать байдарки из лодочного сарая, даже навязывали их мне, и порой по утрам я усердно греб в укромную бухточку, бросал весла и дрейфовал на байдарке, пытаясь удить рыбу под сенью дагласовой пихты. В лодочном сарае стояло несколько старых удочек, я их брал напрокат — своих-то не было.

Снежка оставляла мне сэндвичи, иногда выносила на террасу вазочку с мороженым. Роза давала мне шампунь в маленьких гостиничных бутылочках, просила не экономить.

Обе девочки были честны со мной.

— От тебя не очень хорошо пахнет, — сказала как-то раз Снежка. — Ты не чувствуешь?

Я ответил, что стираю одежду, как только представится случай, в городской прачечной-автомате или в озере. А также часто плаваю и пробую намылиться, но иногда забываю, когда последний раз так делал, ну и пропускаю пару дней.

— Жалко, — с тоской сказала Снежка.

От ночевок на бетонном полу ангара у меня разболелась спина, пришлось у сестер просить аспирин. Иногда шея со спиной жестоко ныли, а таблетки лишь притупляли боль, но и всё. Тогда Роза предложила мне ночевать у них в коттедже — там полно спален, всех и не сосчитаешь. В доме есть помещения для обслуги, сказали сестры, у него отдельный вход, и никто не живет там. Ночью можно потихоньку туда пробраться и спать в удобной постели с пуховыми подушками и добротными простынями.

Я сперва отказывался — боялся, что нарвусь на кого-то из домочадцев. Однако все было тихо, когда однажды я все же попробовал зайти уже после того, как девочки ушли спать. Тишина стояла такая, что мне даже померещилось, будто они живут здесь совсем одни, а пищу и воду им подают какие-то невидимые руки.

Постель была очень приятна после бетонного пола — до того приятна, что я чуть было не начал пересматривать текущий образ жизни: затаился в ангаре, немытый-небритый, прячусь от почти уже бывшей жены. Но мысль пошла по кругу — скрываться не так уж и плохо, ведь именно поэтому я здесь, в роскошном особняке с мягкими простынями и добрыми девочками.

Потом я частенько пробирался по узкой черной лестнице и спал в отдельной комнате, приткнутой под самой крышей. Ставил себе будильник на наручных часах и, едва забрезжит рассвет, украдкой выбирался наружу. Летом двери коттеджа не запирались, хозяева всегда были дома — ну или прислуга. Я за ними подсматривал, если был удобный случай. Садовник-мексиканец разъезжал на газонокосилке совершенно без толку — ничего не стриг, просто нравилось кататься. У беседки курила горничная, и оба порой исчезали в кустах — потрахаться.

Однажды у матери девочек в жизни случился какой-то просвет, и она надела белоснежный теннисный костюм. Бегала с Розой по глиняному корту, неловко отбивая мячи слабыми руками. Снежка сидела за боковой линией и фотографировала для семейного альбома.

То был редкий случай, когда мать можно было увидеть на воздухе, на солнышке, такую оживленную.

Однако уже через пятнадцать минут она снова ушла в дом, то ли разозлившись, то ли расстроившись. Швырнула ракетку, выпалила что-то, я не разобрал. Я видел лица девочек, когда она уходила. Грустные, но спокойные; видно, они смирились с тем, что у них такая мать — умственно отсталая красавица с паучьими руками и ногами, с беспричинными истериками.

Может, никакая она не балерина, подумал я. В мире не так уж много умственно отсталых балерин, насколько я могу себе представить, а таких полоумных анорексичек, как эта, наверняка хватает.

Тем же вечером, уже в сумерках, девочки пришли поплавать со мной в озере. Роза намылила мне голову шампунем. Один из очень редких случаев, когда сестры меня касались. Они вообще не были склонны к физическому контакту. Обе явно выросли без особых ласк, да к тому же я был для них старый хрен, часто еще и вонял, в общем — ничего привлекательного. Вдруг я решу, что они заигрывают: без сомнения, этого они и опасались.

Но тогда у причала Роза с хохотом толкнула под воду мою намыленную голову, а когда я вынырнул, отплевываясь и отдуваясь, Снежка снова нажала ладонью мне на макушку, и обе принялись в шутку топить меня.

Мы были счастливы.

А потом Роза сказала:

— Интересно, какой он будет без бороды?

Снежка тоже на меня посмотрела, затем выбралась на причал, обмоталась полотенцем и умчалась в дом. Через минуту вернулась с бритвенным прибором. Даже ножницы не забыла — тут никакая бритва бы не справилась, — и старое ручное зеркальце, оправленное в тяжелое серебро.

Снежка состригла космы бороды. Потом обе смотрели, как я сажусь на мелководье и сбриваю оставшуюся щетину, глядя в зеркало, которое держала Роза.

— А что, он вполне ничего, — сказала она, когда я закончил.

Я макнул лицо в воду, протер глаза. По озеру плыли хлопья пены для бритья с девчоночьим запахом.

— Похож на того актера. — Снежка склонила голову набок. — Помнишь, такой верзила-француз с кривым носом?

— Да, похож, — кивнула Роза.

— Такой страшненький, — сказала Снежка. — А всем нравится, никуда не денешься.

— Точно, — воскликнула Роза. — Страшненький, как ты.

— Но очень милый, — добавила ее старшая сестра.

— Де-евочки, — сокрушенно протянул я, — вы б учились говорить правду чуть пореже, а?

— Зачем? — спросила Снежка.

— Ну, во-первых, этим можно обидеть.

— Извини, — сказала Роза. — Мы не хотели.

— Знаю, — ответил я. — Знаю. А во-вторых: если вы заведете привычку говорить мужчинам правду — никогда не встретите настоящую любовь и не выйдете замуж.

— Я и так никогда не выйду замуж, — сказала Роза.

— Я тоже, — сказала Снежка.

— Откуда вы знаете?

— Это полная дурость, — сказала Снежка.

— Все равно что ногу себе отрезать, — сказала Роза.

— Браки бывают разные, — сказал я.

— Да ну тебя, — сказала Снежка.

— Ты ж сам женат вроде, — сказала Роза. — Но сейчас твоей жене больше нравится кто-то другой.

— Поэтому скоро ты будешь уже не женат.

— В общем-то, правда, — сдался я.

— Тогда почему ты защищаешь эту глупость? — спросила Снежка.

— Раньше ты был почти совсем нормальный, — добавила Роза, — а теперь таскаешь рулон туалетной бумаги в грязном вонючем рюкзаке. — И она даже вздрогнула от отвращения.

— Мы просто рассуждаем, — сказала Снежка, как бы извиняясь.

Тут до нас донесся необычный звук — для наших тихих летних вечеров он действительно был редок: шорох шин на гравийной дорожке перед домом.

— Ни фига себе, — выдохнула Снежка.

— Папа… — сказала Роза.

— Это третий раз за все лето, — сказала Снежка.

— В первый раз он приехал на час, — сообщила мне Роза.

— Второй был на мой день рождения, — добавила Снежка.

— Он пробыл пятнадцать минут.

— Привез мне подарочный сертификат.

Я здорово напрягся, опасаясь, что меня с ними застукают. Вся моя одежда валялась кучей на берегу, кроме трусов на мне. Если папаша свернет за угол, я окажусь в зоне прямой видимости. В ангаре у меня была сменная одежда, так что оставалось только уплыть — на берег, скрытый от дома деревьями, а оттуда отступить в ангар.

— Мне пора, — сказал я сестрам.

— Не волнуйся. Мы его сейчас заболтаем, — сказала Роза.

Обе вскарабкались на причал, капая водой с длинных ног. Накинули полотенца и пошлепали к сланцам, оставляя мокрые следы на сухих досках. Потом зашагали вверх по травянистому склону — не бегом, безо всякого нетерпения. Просто потому что так надо.

Мысленно я возблагодарил судьбу за отсутствие детей — некого разочаровывать. Хотя мне хотелось бы, чтобы сестры были моими дочерями — даже я засиял бы на фоне такой серой куклы.

Правда, у меня нет его богатства. И тем не менее.

Я как можно глубже ушел в воду и подсматривал за ними — вода плескалась прямо под носом. Губы я плотно сжал.

В этот раз костюм был черный, как у похоронного агента, и в сумерках я различал только серебристую головную гарнитуру. Он говорил по телефону, пока дочери взбирались ему навстречу по склону. Роза неловко шагнула к нему, словно хотела обнять, но он отгородился ладонью, покачал головой и, не прекращая разговора, развернулся и опять стал ходить туда-сюда.

Роза отошла.

Мне пришла мысль, что девочкам было бы даже лучше, если б он умер — теоретически, без угрозы лично ему. Да и ко мне все это не имело отношения.

Секунду спустя снова мысль: если бы кто-нибудь разорвал пополам эту фигурку со свадебного торта, их не ранило бы его постоянное холодное равнодушие, а деньги остались бы.

С другой стороны, потерять отца — все же горе. Даже такого отсутствующего. А при умственно отсталой матери, которую то и дело приходится откачивать из-за голодовок, и нередко даже в больнице, бедняжек сирот могут запросто сплавить родственникам. Порознь.

Словом, мысль об убийстве как пришла, так и ушла. Сами знаете, порой в голове мелькает желание кого-то убить, а потом испаряется без следа. По-моему, это нормально.

В любом случае, та моя мысль не имела отношения к дальнейшим событиям.

Через несколько минут папаша закончил разговор со своей гарнитурой. Девочки уже поплелись в дом, не дождавшись, насколько я понял, даже улыбки или приветствия. До меня долетали обрывки его разговора — точнее, монолога — несколько странных слов в сумерках: «экономическая целесообразность», «структура сделки» и, кажется, «красная селедка».

Потом и он скрылся в доме.

То, что произошло дальше, объясняется просто, о чем я и свидетельствую.

Около часа ночи, когда я пытался заснуть на полу в ангаре, у меня разболелась спина. Болело очень сильно — в основном из-за того, что подстилкой на потрескавшемся бетоне был только старый спальный мешок, который я стянул из благотворительной корзины в Олбани. Решив исчезнуть, я не хотел обнаруживать себя, пользуясь банковской картой с совместным счетом. Обезболивающие из запаса сестер закончились. Наконец бессонница и боль меня доконали, и я поплелся на раскисшую дорогу, шаря по ней лучом громоздкого допотопного фонарика.

На первом этаже особняка горел приглушенный свет нескольких ламп, но в окно было видно, что при нем никто не читал. Все спали. Я зашел за угол, поднялся по черной лестнице, снял башмаки и пошел дальше в носках. Благополучно нашел свою комнату и сам завалился спать — на удобной кровати мне стало до того легче, что я и думать забыл о спине.

Но проспал я недолго. Меня разбудил громкий и страшный звук. Спросонок я ничего не разобрал. Думал, кошка — то ли наступили на нее, то ли она спаривается. Затем сообразил: это человеческий голос, женский. Я тут же вскочил, ошпаренный страхом за девочек. Надо что-то делать — я схватил фонарик и выбежал в коридор.

Я совсем не знал дома — только дорогу к своему тайному уголку. Спотыкаясь, бежал по каким-то узким коридорам, как в лабиринте, почти наугад, стараясь выйти на крик. Он вдруг умолк, и я помедлил — отчасти в смятении, но больше из-за растущей уверенности, что никто из девочек не мог бы так кричать. Голос был слишком дикий, слишком хриплый. Но вскоре он снова раздался, и я побежал, кидаясь в панике то туда, то сюда, ведь наверняка ничего не известно.

В конце концов я выскочил в широкий холл, где ярко горел свет; на полу лежал большой ковер и на нем — мать девочек. Совершенно голая и жутко истощенная — выступающие ребра были как полоски у зебры. Поневоле я заметил, что внизу она гладко выбрита. Папаша в пижаме из сирсакера то ли не давал ей орать, то ли душил. Они катались по ковру, и кричала, видимо, мать, хотя теперь рот ей зажимали его пальцы. Папаша явно брал верх, он же мужчина и к тому же — не истощен ни психически, ни физически. На меня напал страх — хотя в глубине души мне стало легче: опасность угрожала не Снежке и не Розе, — и я не раздумывая бросился в схватку.

Единственным моим оружием был старый фонарик — довольно тяжелый, как я говорил.

Не успел я опомниться, как фигурка со свадебного торта уже валялась на полу с проломленным слева черепом.

Осознав серьезность ситуации, мы бросились его реанимировать. Я стал делать искусственное дыхание и массаж сердца — научился в семидесятых на курсах пляжных спасателей; Роза в ночнушке с мишками и кружавчиками побежала звонить 911; Снежка горестно села рядом с отцом и держала его за руку — мягкую, белую, почти женоподобную из-за великолепного маникюра. Только истощенная мамаша тормозила — так и сидела голая, поджав шишковатые колени к подбородку, спиной прижавшись к панелям дальней стены под парадным портретом какого-то мордастого предка.

Как вы, может быть, уже знаете, если следите за криминальной или светской хроникой, папаша не умер. На самом деле — и об этом практически не пишут — он вышел из больницы в гораздо лучшем состоянии. Похоже на изменение личности — типа тех, что могут быть вызваны, к примеру, лоботомией. После выздоровления он стал куда более приятным человеком. У него появилось время на жену и дочерей.

Я даже слышал от своего адвоката, что он ищет специалистов для матери девочек. Не насчет умственной отсталости, это вряд ли, там особо ничего не вылечишь, — а насчет проблем с едой.

О девочках я больше ничего не слышал. Мы с тех пор не общались. Думаю, сейчас им тоже лучше.

Потому что отец их, уже заработавший на то, чтоб семья всю жизнь была в шоколаде, перестал интересоваться бизнесом. Эта часть его характера просто исчезла — то ли от удара фонариком, то ли от последующего мозгового кровотечения. Причем, как меня уверяет адвокат, умственные способности потерпевшего per se[7] не пострадали. Все стандартные проверки показали полную адекватность.

Нет, тут скорее идет речь о внезапном изменении характера.

А у меня все не так благополучно. Нищенство в момент совершения преступления считается отягчающим обстоятельством, плюс злоупотребление алкоголем и тому подобное, даже если преступление совершено при защите уязвимой стороны. Ну и вторжение в дом — хотя девочки, надо отдать им должное, не бросили меня в беде. Полиции они заявили, что в ту ночь я спал в доме с их разрешения. Жаль, что из-за их возраста — одиннадцать и двенадцать лет — их свидетельство не могло снять с меня обвинение о вторжении.

Иногда я прокручиваю в голове мои последние минуты с девочками. Да, мы сидели на старом ковре, залитом папашиной кровью, между темными стенами с мрачными, даже осуждающими портретами их покойных родственников. Да, наша одежда тоже была вся в крови, отвратительна, и между нами лежал без сознания их отец — жуткая картина.

Но когда я огляделся, кончив делать искусственное дыхание — у отца, похоже, было нечто вроде комы, хотя в больничной реанимации она продолжалась недолго, — я увидел умственно отсталую мать. Помню, я подумал тогда: даже балерина не заслуживает, чтобы ее задушили, и хорошо, что я пришел ей на помощь. Она смотрела на меня огромными, как блюдца, глазами, что-то бормотала на родном языке. Какой-то испанский диалект, где все шепелявят. Я увидел Снежку, чье милое лицо, словно освещенное изнутри, было исчерчено дорожками слез, увидел дрожащую Розу, нервно грызущую ногти у настольной лампы от «Тиффани», лучезарной от розово-оранжевых цветов.

И меня накрыло странной собственной уместностью и удовлетворением, будто мы плотно поужинали и готовимся к долгой зимней спячке. Вместе с неподвижной фигурой отца, распростертой в сине-белой полосатой пижаме, мы все были точно на своих местах, а композицию этой картины скрупулезно выверили очень и очень давно. Что бы потом ни случилось, я помню эту мысль — мы в теплой пещере, полной мягких, безвредных вещей.


* * * | Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад | * * *