home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



VI

Я обессилено стоял перед дверью, пока сторож закрывал окна и прибирался в зале. Едва он появился в коридоре, я кинулся навстречу.

Следуя установившейся традиции, предложил сигарету, поднес огонь и только потом спросил, стараясь скрыть растерянность:

— Вы не можете сказать, какова высшая мера наказания у Комитета?

Старик покачал головой:

— Комитет — не суд.

— Знаю. Меня интересует, что ОН считает высшей мерой наказания.

Старик задумчиво уставился в пол под ногами.

— Это зависит от многих обстоятельств.

— Да-да, разумеется…

Он со значением прошамкал:

— Каждое дело — особое!

— О, несомненно…

— В вашем деле, за которым я внимательно следил, речь может идти только о съедении.

Сначала показалось, что это — шутка и надо рассмеяться, но в горле пересохло, и смеха не получилось. Я растерянно молчал.

Тем временем сторож взял свой продавленный стул и направился с ним к двери в зал.

— Кто съест? Кого съест?

Он внимательно посмотрел мне в лицо неожиданно цепким взглядом и ответил, твердо выговаривая слова:

— Вы съедите сами себя.

Дверь за ним захлопнулась, а через миг погас звук шагов. Все.

Я долго стоял в темном коридоре, но странного старика не дождался. Гулкое эхо собственных шагов катилось за мной по пустому зданию до самого выхода.

Спешить было некуда и незачем.

Я брел, равнодушно скользя глазами по витринам магазинов, подъездам домов, встречным прохожим. Большинство из них страшно торопилось, по-видимому, в погоне за счастьем и богатством. Повсюду торговали «Кока-колой», и к ее продавцам выстраивались длинные очереди. Кого только в них не было: торговцы, дворники, даже аптекари. Хотелось пить, поэтому пришлось пристроиться в один такой хвост, тянувшийся к лавке, битком набитой ящиками. Вынесенный из помещения большой холодильник со снятой верхней крышкой перегораживал тротуар. Импровизированный бассейн был доверху заполнен водой, в которой покачивались и кувыркались бутылки.

Торговец легко сновал вдоль прилавка, не глядя запускал руку в холодильник, вылавливая очередную бутылку, едва заметным движением другой руки с зажатой в ней открывалкой отбрасывал крышечку и быстро вкладывал бутылку в протянутую руку.

Наконец, подошла моя очередь. Прежде чем продавец успел откупорить мокрую бутылку, я выкрикнул:

— Холодная?

Он на секунду замер, глядя исподлобья, потом ухмыльнулся:

— Как лед.

Уже через секунду рука ощутила теплое стекло.

— Нет, я хочу холодную.

Продавца это желание нисколько не заинтересовало; оттесненный следующими, я отошел к холодильнику и долго копался в мутной, тепловатой жиже, пытаясь отыскать бутылочку похолоднее. Увы, такой не нашлось, как, впрочем, и льда.

Торговец окончательно забыл обо мне, бойко рассовывая «Кока-колу» тяжело дышавшим, изнывающим от жажды людям.

Мне было хорошо видно, как все они пробуют «волшебный напиток», потом недоуменно ощупывают бутылку, словно не понимая, холодная она или теплая. В конце концов, не желая ввязываться в скандал и махнув рукой, залпом выпивают ее и платят двойную цену за якобы существующий в холодильнике лед. Платят покорно и торопливо, тупо глядя перед собой.

Зато торговец… Какие ловкие, быстрые, уверенные движения!

Не сомневаюсь, что этот хищник быстро добьется своего. Скоро в его лавчонке появятся импортные сигареты, шоколад, потом другие товары получше — магнитофоны, кейсы.

Очередь не уменьшалась.

Я задумчиво поднес ко рту липкое горлышко, отхлебнул. Молча заплатил ту же цену, что все, и побрел к автобусной остановке. Здесь — другая очередь. Простоял в ней до прихода «Картера». Автобус этой модели прозвали именем американского президента не за форму большого червя, не за непомерную длину, не за оглушительный шум, сопровождавший его движение, не за неслыханную цену билета (в пять раз выше, чем в обычном), не даже за то, что он прибыл из Соединенных Штатов. Странная кличка приросла к нему из-за яркого рисунка на боку рядом с передней дверью — на фоне американского флага две руки, соединенные в рукопожатии, символизировали дружбу. Два или три года назад, в самый разгар ожидания добрых перемен, «Картеры» появились на наших улицах. О, как радовались мы этим первым ласточкам обещанного благоденствия!

Люди охотно прощали издаваемый автобусами страшный лязг, поскольку шум и грохот привычны в нашей отсталой стране.

Стоимость проезда, по легко установившемуся общему мнению, была не вопиюще высокой, а всего лишь на уровне мировых стандартов.

Что касается густого вонючего дыма, валившего из выхлопной трубы, то отравление окружающей среды должно беспокоить только развитые страны. И, наконец, пассажиры, будто исполнявшие во время езды некий бесшабашный танец из-за полного отсутствия поручней и стояков, подбадривали друг друга замечаниями о скучной, монотонной обыденности, скрашиваемой, разве что, такими поездками.

Спустя неделю автобусы странно переменились — подпорки, части обшивки и гвозди из стен выпали, куда-то навсегда пропали передние панели, так что любопытные могли подробно рассматривать внутренности.

Газеты единодушно молчали по поводу творившихся с «Картерами» чудес, зато народ привычно бранил наше халатное отношение к технике, никудышные отечественные дороги и низкую квалификацию египетских водителей.

Правда, другим автобусам, включая и те, что собраны на местных конвейерах, удавалось сохранять приличный вид в течение нескольких лет, хотя тряслись они на одних маршрутах с «Картером».

Согласитесь, этот факт заставляет усомниться в правильности адреса, выбранного для упреков. Так или иначе, но по вечной привычке простого люда искажать имена и приспосабливать их к своим ограниченным понятиям и убогим представлениям, автобусы сменили свое громкое имя на «Тыртыр».

Все последнее время мне приходилось вникать в суть событий и находить им объяснение, поэтому можно понять мой интерес к феномену «Картера»-«Тыртыра». Я стал умышленно часто ездить на этих развалюхах, пытаясь разобраться в их устройстве.

В итоге нескольких малоприятных поездок обнаружилось, что изготовлены они из самых дешевых и некачественных материалов, начиная с металла корпуса и кончая гвоздями для крепления пола.

Невозможно представить такую уродину на улицах Нью-Йорка, даже в Гарлеме, где живут только негры.

Смехотворно предположение, что эти автобусы изготовлены специально для нас (как и в случае с лекарствами). Вообще невероятно, что промышленность самой богатой и могучей державы мира может, хотя бы даже преднамеренно, производить таких чудовищ.

Если допустить, что Штаты поставили только моторы, а остальное собрано уже здесь, у нас, то результат все равно должен быть иным — чему-чему, а сборке мы научились хорошо.

До сих пор многие счастливчики гоняют на прочных и сильных машинах, собранных у нас еще в шестидесятые годы.

Дойдя в размышлениях до этой точки, я сделал стойку, как хорошая легавая, тренированная на газетную дичь, однако несложившиеся отношения с Комитетом пресекли возможность докопаться до корня загадки «Тыртыра». Ситуация с ним осталась непонятой. Все это я вспоминал, толкаясь с другими пассажирами у двери автобуса. Нас было слишком много.

С трудом нашлось место на подножке только для одной ноги, а пухлая дама передо мной втискивала себя внутрь так медленно и неловко, что найти опору для второй я не успел — автобус вдруг резко тронулся. Мы потеряли равновесие. Все та же госпожа (которая, повторяю, худой не была) ухватилась за железный стояк, который тут же прогнулся от тяжести. Она качнулась, чуть не упала и повисла на мне. Широко расставив ноги, я выдержал этот вес.

Госпожа с трудом восстановила равновесие и немного продвинулась вперед. О, что она вытворяла на движущемся в разные стороны полу — против своей воли отплясывала нечто невероятное вслед за колебанием его разболтанных частей. Да это и не удивительно, ведь большая часть заклепок выпала.

Последние недели затворнической жизни лишили меня удовольствия поездок на «Тыртыре», поэтому, едва попав в него, я сразу заметил перемену в настроении попутчиков. В те времена, когда яркие автобусы были новинкой, дикие телодвижения людей, пытавшихся сохранить вертикальное положение, вызывали неловкость и смущенные улыбки и у тех, кто плясал, и у тех, кто сидел и наблюдал.

Теперь, когда усложнившиеся условия езды в полуразвалившихся салонах требовали от пассажиров почти акробатического мастерства, это уже никого не развлекало, — юмор иссяк.

Мне показалось, что мысли людей заняты другим. Все мрачно поглядывали на нарядные рекламы, празднично оживлявшие улицы. Нам предлагали самые последние изобретения человеческой мысли во всех областях, в том числе автомобили новейших моделей с приспособлениями для защиты от шума, грязи, жары, холода, посторонних взглядов — в сущности, миниатюрные танки.

Я рассматривал бледные, усталые лица. Полностью ушедший в невеселые думы мужчина. Молодой человек с прилизанными волосами и золотой цепочкой на шее. Еще один, прижимающий к себе заграничный паспорт. Женщина в фиолетовых очках в тон платья и часами в форме ракеты на запястье. Рядом с ней мужчина с неопрятным пакетом на коленях. От свертка резко пахнет рыбой — наверняка, купил по дешевке в лавочке на окраине. За ним клюет носом щеголь, украшенный атрибутами современной моды: очками-хамелеонами, атташе-кейсом, часами с калькулятором, календарем и будильником. В самом углу две черные фигурки, закутанные, — чтобы полностью отгородиться от нашего пошлого мира, — с головы до ног в широкие одеяния с прорезями для глаз. То ли совы, то ли космические пришельцы. Степень их униженности и обездоленности известна, терпение — просто невероятно.

Я задумался и долго не замечал, что творилось, буквально, под боком, пока мне не отдавили ногу.

К приятной даме средних лет прилип верзила в расстегнутой рубашке, с деланным безразличием уставившийся в окно. Женщина всячески пыталась отодвинуться от него, но при каждом движении натыкалась на меня. Я, насколько позволяла толкучка, освободил ей некое пространство и вместе со всеми, кто стоял рядом, посмотрел на узкую щель между ее задом и его ногой. Великан тут же выставил колено вперед и снова приплюснулся к даме.

Хочу сразу пояснить, что являюсь почитателем прекрасной части женского тела и высоко ценю подобные приятные мгновения, случающиеся во время давки. Многие считают такое поведение распущенностью, но мне кажется, что это лишь арабский эквивалент западных танцев, соответствующий национальной самобытности.

В других странах люди делают то же самое, стоя лицом друг к другу. Наш вариант многофункционален: он и средство удовлетворения подавляемых желаний, и способ борьбы со скукой и усталостью во время долгих, частых остановок на забитых транспортом улицах. Кроме того, он, по крайней мере, для меня, способ познания, хотя и сопряженный с неудобствами. Женщина загадочна всегда, мысли ее скрыты привычной надменной или отчужденной миной. И это непонятное существо раскрывается как книга, стоит лишь слегка дотронуться до нее коленом. Либо покорность и готовность, либо яростная враждебность. В дорожных развлечениях я всегда придерживался одного из давно установленных правил — не причинять зла. Достаточно одного-двух прикосновений к любому заду, особенно, если речь идет об опытном мужчине, вроде меня, чтобы точно понять, разделяет ли дама это удовольствие. Если нет, я немедленно прекращал всякие попытки и тут же забывал о ее существовании.

В поведении верзилы меня возмутила грубая настойчивость в приставании к женщине, которой он был явно неприятен. Ясно, что нравственные принципы этого субъекта существенно отличались от моих, ибо тупое прижимание продолжалось. В конце концов, она повернулась и громко сказала:

— Может быть, хватит?!

На секунду верзила растерялся, потом заорал:

— О чем ты говоришь, женщина?

Дама раздраженно отрезала:

— Вы отлично знаете, о чем.

Моментально все замолчали и повернулись на крик. Случай становился интересным.

Оказавшись в центре напряженного внимания, мужчина поднял руку и с криком «Шлюха!» отвесил женщине тяжелую пощечину. Бедняжка едва не упала на головы сидевших перед ней, закрыла лицо руками и громко заплакала.

Пассажиры продолжали свое невозмутимое наблюдение. Гигант бросил в пространство:

— «Не остается ничего другого».

Я трезво оцениваю свои физические возможности и поэтому стараюсь не ввязываться в подобные приключения, но сегодня был особенный день.

Трусость, заткнувшая мне рот перед Комитетом и не давшая сказать все, что я о нем думаю, постыдные попытки оправдаться перед ним, покорность, с которой я позволил оборвать себя наглому продавцу «Кока-колы», жара, давка.

Скорее всего, моя смелость объяснялась присутствием только одного противника — верзилы вместо привычной толпы Комитета, возможно, я рассчитывал на поддержку людей, видевших происшедшее с самого начала и, как мне представлялось, сочувствовавших беззащитной женщине. Совершенно неожиданно для себя я вдруг сказал гиганту:

— Госпожа вам ничего не сделала.

Он озадаченно уставился на меня, не веря своим глазам, и лениво прорычал:

— Что вы имеете в виду?

Я твердо и грозно продолжал:

— Все видели, как вы приставали к женщине. Она отвергла ваши приставания, и вы должны были оставить ее в покое.

Верзила злобно рявкнул:

— Ложь! Вы сговорились!

Одна половина пассажиров, как по команде, увидела вдруг что-то необычайно интересное у себя под ногами, другая — за окнами автобуса.

Мой неприятель не собирался выслушивать мнение других свидетелей, если такие нашлись бы, и, перейдя в решительное наступление, ударом огромной лапы по лицу свалил меня на сидящих. В голове стоял тонкий звон, вокруг в бешеном кружении вертелись сидевшие и стоявшие люди. Напряжением дрожащих ног почти удалось встать, тогда он рывком притянул меня к себе, а потом отбросил. Я ударился плечом о стояк, почувствовал, что пол ушел из-под ног и полетел головой вперед. В последний момент удалось выставить перед собой левую руку, так что на нее пришлась вся тяжесть моего рухнувшего тела. Локоть прошила нестерпимая боль.

Распалившийся верзила решительно двинулся в мою сторону, рассыпая по пути грязную брань и, скорее всего, добил бы; слава Богу, двое мужчин удержали его и тем меня спасли.

Не веря своим ушам, я слышал, как все наперебой принялись успокаивать хама, якобы обиженного мною.

— Не нервничайте из-за пустяков. Подумаешь, потаскуха и педераст клюнули на ваши мужские достоинства. Плюньте на них и не портите себе кровь!

Автобус остановился. Кто-то из пассажиров помог мне встать и подтолкнул к двери.

— Хватит скандалить. Проваливай, пока цел.

На мягких ногах, как во сне, я вышел. Помятый, испачканный костюм. Попытка стряхнуть с него хотя бы пыль вызвала острейшую боль в локте. Я посмотрел на него — сустав вывернут в обратную сторону, кости непривычно торчат вперед.

Некоторое время ушло на поиски ближайшей больницы, где в приемном покое можно получить врачебную помощь за сравнительно небольшую плату. Наконец, нашел. Хирурга на месте почему-то не оказалось. Ждать пришлось долго. Несколько раз решал плюнуть на все и уйти, но сверлившая при каждом движении боль возвращала на место.

Приблизительно через час появился санитар и бесстрастно предположил, что если врач до сих пор не пришел, то уже сегодня не придет вовсе, поскольку в это самое время принимает в своем частном кабинете. Отсюда недалеко, почти рядом. Заплатив за дельный совет, я тотчас отправился в приемную хирурга, где отдал еще пять фунтов за вход.

Уютная комната с кондиционером, откуда-то из-под потолка тихая европейская музыка.

После беглого осмотра доктор успокоил меня, сказав, что это обычный вывих. Резко дернул руку, отчего я заскрипел зубами, и вправил поврежденный сустав. С прописанным им обезболивающим я вышел на улицу. Вот и мой седьмой этаж; как трудно было добраться до него сегодня!

Прижимая к себе больной локоть, я скрючился на кровати и мгновенно провалился в тяжелый сон. Разбудила боль.

Выпил таблетку, потом еще — не помогли. Боль была терпимой, но постоянной и оттого изнуряла.

Передо мной стояло несколько неотложных проблем. Чтобы быстро решить их, нужна была ясная голова, а я не мог думать ни о чем, кроме боли.

На следующий день лучше не стало, и я снова поехал к врачу.

Ассистент врача, сидевший у входа в приемную доктора, потребовал с меня фунт.

— Вчера я отдал вам целых пять фунтов.

— Вчера вы заплатили за осмотр, а сегодня оплачиваете беседу с врачом.

Вот это новость! — «В первый раз слышу, что беседа с врачом стоит денег».

Он молча уткнулся в стол и, не повернув головы, указал пальцем на табличку. Объявление на стене было хорошо видно, но я почему-то не обратил на него внимания.

В нем говорилось, что больной имеет право один раз в течение недели после осмотра посетить врача за дополнительную плату в один фунт.

На мой возмущенный выкрик: «Это же просто грабеж!», он равнодушно бросил:

— У нас такой порядок. Если не хотите, никто вас не заставляет.

Другие больные и их родственники с каменными лицами слушали перебранку и молчали. Все те же тупые, покорные лица. Мне стало неловко из-за спора по поводу ничтожной, на их взгляд, суммы, да и боль усилилась.

Я вынул требуемый фунт.

Сегодня мне осмотр не полагался, поэтому очередь подошла быстро.

Первое, что бросилось в глаза в кабинете врача, было его, бледное от гнева, лицо. Стараясь держаться твердо, я прошел и сел на стул рядом со столом.

Доктор не выдержал первым:

— Итак, уважаемый, вы считаете меня грабителем и эксплуататором?

Отступать было некуда.

— А разве то, что вы делаете, не грабеж?

— До сих пор мне казалось, что я осуществляю высокую гуманистическую миссию — лечу людей.

— Послушайте, доктор. Вы взяли с меня пять фунтов за то же самое, что в государственной больнице (где вы в это время и должны были находиться) стоит всего несколько пиастров. О какой гуманистической миссии вы говорите?

Хирург перешел на тон, которым взрослые вразумляют непонятливых детей:

— Разве можно сравнить уровень лечения в государственной больнице и у частного врача? Такой приемный кабинет стоит недешево.

Эти рассуждения взбесили меня окончательно.

— Ради выколачивания денег в своих частных лавочках вы и вам подобные разорили государственные больницы. Это же заговор против больных, которые, попав в беду, вынуждены вам платить.

Он выпрямился и надменно бросил:

— Я имею право назначать любую цену за оказываемые услуги.

— А я один из тех, кто имеет право на бесплатное обслуживание.

Доктор поднял брови:

— Как это?

Перегнувшись через стол, я обвел здоровой рукой широкий круг, в который, по моему понятию, вошли и кабинет с кондиционером и музыкой, и сам врач, и вообще медицина. — «Все это — результат не вашей исключительной гениальности. Вы пользуетесь наследственными привилегиями, которых у меня нет, потому что их не было у моего отца и деда. Таких, как я, много. Кроме того, ваше поколение имело возможность учиться бесплатно, чего мы были лишены.

Таким образом, все ваши блага получены за мой счет и за счет подобных мне!»

Доктор вскочил, задыхаясь от ярости.

— Хватит. Я не желаю с вами спорить. Прошу немедленно освободить кабинет. Такие как вы не имеют права пользоваться моей помощью.

Он нажал кнопку звонка на стуле. О руке мы так и не говорили.

— Признаюсь, что ошибся, обратившись за помощью именно к вам. Верните фунт, и я уйду.

Хирург брезгливо поморщился.

— Я никому ничего не должен. Вы отняли у меня массу времени, а оно стоит дорого. Если не уберетесь немедленно, ассистент просто вышвырнет вас на улицу.

В эту минуту в дверях вырос широкоплечий крепкий молодец. Посещение врача грозило закончиться тем же, что и стычка в автобусе.

Я тяжело поднялся.

— Ухожу. Но не думайте, что на вас управы нет. Мои права защитят полиция и суд!

Разумеется, мысль обратиться за помощью туда, где меня никто не собирался защищать, ни на миг не приходила в голову, но сказав это доктору, я прибег к самому распространенному способу бесправных людей сохранить свое лицо — способу пустых угроз. Это помогло мне пройти через переднюю под насмешливыми взглядами маявшихся в ожидании пациентов и градом отборной ругани, исторгаемой дюжим парнем.

Я шел неизвестно куда, бурля от ярости и не видя ничего вокруг. Неловкий прохожий задел в толпе — из-за острой боли в локте перехватило дыхание. Пришлось повернуть к дому, с трудом пробираясь между лотками с импортными товарами и забившими тротуар ящиками «Кока-колы», оступаясь и обходя кучи мусора, которые давно никто не убирал, потому что это никому не было нужно. Шумела жизнь. Люди толпились на улицах, азартно торговались, щелкали орехи, слушали песни.

В какой-то момент до меня дошло, насколько пусты переживания по поводу позорного эпизода у врача в свете того, что ожидало меня впереди.

Я купил еды на несколько дней, предупредил привратника никого ко мне не пускать под предлогом отъезда, потом поднялся к себе.

Было необходимо быстро, не медля ни дня, закончить кое-какие дела, хотя боль в локте при каждом движении мешала этому. Сначала перебрал и привел в порядок старые документы, испытывая при этом странное, смешанное с горечью удовольствие, вспомнил все свои успехи. Сколько было вокруг них когда-то шума! Дипломы, анкеты, билеты, письма, чеки, расписки — мелкие вехи пути, пройденного с тех пор, как я встал на ноги.

Задумался над фотографией отца… Вот кто оставил тоскливое наследство из обид, недостатков, пустых мечтаний, бессмысленных упований на мое блестящее будущее! Им так и не пришлось сбыться. Слава Аллаху, что отец не дожил до сегодняшнего дня и не видит моего ужасного положения.

Весь день я просидел, перебирая фотографии людей, с кем был когда-то близок, вглядывался в лица женщин, которых любил в своей прошлой жизни и с которыми связывал большие надежды, всякий раз терпя неудачу. Неудачи, неудачи… Мне хотелось, размышляя об этом в последний раз, понять, наконец, в чем же состояла многократно повторенная ошибка. Как-то незаметно печальные воспоминания о женщинах повернули мои мысли в другую сторону. Я достал все имевшиеся книги «для взрослых», полистал их, напряг память и воображение, чтобы еще раз пережить короткие мгновения чудесного напряжения, когда в каждой клеточке тела пульсирует жизнь, а наслаждение кажется бесконечным.

Следующий день был отдан разбору старых записных книжек — куч бумаги, на которых увековечено нечто, когда-то давно казавшееся важным. Теперь почти все забыто, едва различимо. Грустный след… С тусклых страниц вставали сочиненные в припадке молодого энтузиазма грандиозные проекты; за каждым неизбежно следовало закономерное поражение.

Или вот разнообразные выписки из прочитанных книг, в основном, об идеальном: гармоничном и правильном образе жизни. Несколько часов не мог оторваться от строк Маяковского, написанных, скорее всего, незадолго до смерти:


надеюсь верую вовеки не придет

ко мне позорное благоразумие

в такие вот часы встаешь и говоришь

векам истории и мирозданию[42]


Трагедия поэта подтолкнула к мыслям о собственной судьбе. Я прекрасно помнил все — каждый день и каждую мелочь с тех пор, когда решил пойти на встречу с Комитетом, каждый понятый факт и весь опыт общения с ним.

Чудовищная истина открылась слишком поздно!

Теперь было обидно за свое малодушие перед НИМИ во время последней встречи, когда я побоялся сказать этому сборищу нелюдей все, что мог и хотел, наконец, должен был сказать. С отдельными негодяями — Коротышкой, верзилой в автобусе, врачом, я был значительно смелее. Попытки понять причину страха перед сидящим за административными столами отнесли меня в далеко ушедшие времена, когда я, совсем маленький, держал свой первый в жизни экзамен (какой именно — восстановить невозможно, да это и не важно). С тех пор каждый раз я чувствовал себя голым и беззащитным под равнодушными, холодными взглядами наделенных властью людей. Они жили в каких-то иных мирах свободно и легко, и наша встреча для них ничего не меняла, в то время как я был от нее полностью зависим.

Больше всего на свете мне хотелось теперь снова оказаться лицом к лицу с Комитетом, чтобы, наконец, сказать правду о нем. Представляя эту, уже невозможную встречу, я невольно начал подбирать слова, фразы, потом резко поднялся, вставил в магнитофон пустую кассету и выпрямился, будто видел ИХ перед собой. В пустой, темнеющей комнате гулко и твердо жил мой голос:

— С самого начала мною была допущена непростительная ошибка. Я должен был выступить против Комитета, а не искать с ним компромисса, ибо все честные люди на земле обязаны добиваться его уничтожения.

Понятно, что конец вашей власти еще не будет завершением борьбы — на место старого Комитета придет новый, цели и намерения которого будут прекрасны. Но и он не избежит разложения, тогда символ прогресса переродится в орудие реакции. Рано или поздно его тоже придется низвергать. Изучая историю, в которой человечество неоднократно переживало подобные события, я понял, что в самом этом процессе, процессе повторяющегося краха и попыток возрождения, вы постепенно слабеете и угасаете, а такие как я, накапливают силы для сопротивления. Приговор вынесен, и когда это произойдет, меня, к сожалению, не будет. Исход закономерен, ибо у того, кто пытался что-либо изменить и не имел для этого ни малейших возможностей, кто хотел понять суть происходящего, а значит, вашу суть и кто бросил вам вызов, хотя время для этого еще не подошло, — у того не было ни одного шанса выжить. Я ухожу, и мое отчаяние облегчает только уверенность в том, что рано или поздно вы сгинете. В этом логика истории и закон жизни.

Роль получилась выдержанной и точной, ибо сегодня ораторский пыл не смог занести меня в преувеличения.

Как будто издали, неторопливо и отрешенно разглядывал я все, что случилось со мной в жизни, пытаясь подвести общий итог утратам и приобретениям. Получилось, что моя судьба не так уж несчастлива, по крайней мере, по сравнению с судьбами сверстников. Жалко, конечно, что не увижу великого дня, но это не так уж важно, если я уверен в его неотвратимости. Мысли разом пресеклись, в голове осталась легкая пустота. Такого полного, блаженного покоя мне не удавалось испытывать раньше, разве что, слушая музыку…

Вновь остро захотелось испытать ее магию. Вот она, моя гордость, — пластинки!

Как теперь далеки мелодичные, нежные Моцарт и Григ, грустные Шуберт и Чайковский. Мне не хотелось грезить о волшебных мирах с Берлиозом и Скрябиным, а уравновешенная созерцательность Малера и Сибелиуса казалась чуждой. Наконец, я нашел тех, вместе с кем хотел бы пережить еще раз сомнения, блаженство веры, необходимость борьбы, торжество победы, пришедшее на смену страданию.

Сезар Франк, Карл Орф, Бетховен и Шостакович.

Стало совсем темно. Записи великих мастеров лежали рядом, в кресле у наружной стены. Музыка заполняла мой дом и меня всю ночь.

Рассвело. Я поднес ко рту больной локоть и начал себя есть.

Апрель 1970 — декабрь 1980

Каир


предыдущая глава | Любовь в изгнании. Комитет | Об авторах