home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

— Что-то мне этот кашель не нравится, — сказала наша Милуш.

Смотри-ка, заметила, хотя в последние два дня перед уходом Любоша в армию она переживала второй медовый месяц и, как едко заметил папа, была потеряна для остального мира (а заметил это папа потому, что в холодильнике кончилось пиво).

Мама же почти не показывалась дома, она только что приехала из «чудесного лагеря», организованного шефами, и ей еще предстояла поездка со своим классом на уборку хмеля. Через год у нее выпуск, вот когда у нас будут радость и веселье, прямо-таки подарочек — выпуск у мамы в классе в качестве бесплатного приложения к спартакиаде… Я не удержалась и хмыкнула, но им было все равно.

— Похоже, у нее действительно бронхиальный кашель. Выпей горячего! — запричитала мама. — Ты слишком легко одеваешься по вечерам. Больше так не делай. А сейчас ложись в постель.

Спорить бесполезно, хотя у меня даже нет температуры, только кашель. Делать нечего, пришлось подчиниться. Компрессы со сливовицей — так рекомендует одна тренерша из Моравии. Вообще-то к обычному кашлю и Милуш, и я, не говоря уже о малышах, относились спокойно. Настоящая сливовица домашнего приготовления всегда была у нас под руками для таких случаев (ею нас снабдила другая тренерша, которая всплеснула руками, узнав, как мы ее используем).

На этот раз испытанное средство не помогло. Компрессы следовали один за другим, но безрезультатно — кашель не прекращался. Он уже начал мне мешать: по возвращении из Венгрии он мучил меня беспрерывно, першило в горле, дышать стало трудно. Ничего приятного.

— У тебя это давно? — спросила мама.

— Кашель со времени поездки в Будапешт, но…

— Что «но»?

— У меня так было один раз во время сельскохозяйственных работ. И еще припоминаю, что на последних соревнованиях тоже что-то не клеилось и я задыхалась.

— Ты ничего не сказала Дуде? Он ничего не заметил?

— Можно подумать, что ты не перехаживала простуду на ногах! Будто ты не знаешь, что я всегда здорова! Буду я еще всякую мелочь принимать всерьез. Дуда, конечно, послал меня к врачу.

— Ходила?

— Наш врач в спортивном центре в отпуске.

— Видишь, что вышло. Я-то думала, что у тебя есть голова на плечах. Переоденься, пойдем вместе — в таком виде с тобой выйти на улицу стыдно.

Неужели она не видит, как я во время сборов поправилась и загорела? Подумаешь, кашель, уговаривала я себя.

— Хоть бы не туберкулез! — послышался шепот Милуш.

Смешно. Этой болезни из сентиментальных романов давно уже не существует! Если она и была у Бетти Макдональд, о чем она написала великолепную книжку, то у меня должно быть что-нибудь попроще. В то же время Я лихорадочно думала, что мне на себя надеть, чтобы не оскорблять маминых понятий о приличиях. Летом это для меня всегда проблема. Будто бы мама не знает, что «мини» мне не идет. Это Мирка может так одеваться — она намного ниже меня, только ноги длинные. А я? Думай не думай, такой дылде, как я, только брюки с майкой и можно носить.

Мама взглянула на меня, вздохнула, взяла за руку и потащила в поликлинику. По чистой случайности наша участковая врачиха в студенческие времена жила вместе с мамой в общежитии.

Очереди не было: какой смысл болеть во время каникул?

— Зато что здесь творится в октябре, в ноябре или во время эпидемии гриппа, — сказала врачиха. — Так что с тобой, Геленка?

Докторша поняла, что я уже большая, и, к моему удовольствию, не задала детского вопроса: «Что у нас болит?» Я долго рассказывала ей, что со мной случилось, а она внимательно слушала, и по лицу ее ничего нельзя было понять. И нечего было сюда тащиться! Желудок тут ни при чем — даже мне ясно, но все же непонятно, какое решение примет врач. Когда у меня что-то не ладилось, обычно говорили, что это болезнь роста. Я и сейчас продолжала расти! Все проходило, и это пройдет.

— Все понятно. Раздевайся, я тебя послушаю, — сказала она наконец.

— Не сердись, что я тебя побеспокоила, но кто-то при мне сказал, что если у человека боль справа, то ему прописывают холагол, а до этого и не знаешь, что у тебя есть желчный пузырь. Я бы и на этот кашель не обратила внимания, но теперь… — трещала без передышки мама, а я удивлялась, почему врач ее не остановит: неужели она может что-то услышать?

Осмотр продолжался долго. Потом врачиха вздохнула.

— Я не удивляюсь, мне это тоже совсем не нравится. Выдох явно затрудненный. Вот вам направления на рентген и спирометрический анализ.

Потом меня выставили из кабинета, как будто бы я маленькая и при мне нельзя говорить ни о чем серьезном. Неужели все-таки туберкулез? Даже если и так, теперь от этого никто не умирает.

Сколько бы я ни думала, так и не смогла придумать, чем это я заболела. Но по маминому перепуганному виду и по тому, что она стала тут же названивать Дуде по возвращении домой, я поняла: дело обстоит не так просто. Всего-навсего кашель, стоит ли так паниковать?

Поскольку Дуда был в отпуске, со мной и мамой на спирометрию пошел Мартин. Сначала я ужасно испугалась, но потом решила, что это обычные докторские штучки, которыми они стращают людей, чтобы не задавались. Своего рода шаманство.

Ничего особенного там не было. Меня вертели, как куклу, и обращались со мной соответственно, а ведь это были знакомые Мартина. Вообще-то Мартин — врач, и Дуда говорил нам, что мы для него подопытные мышки, что на людей он смотрит, как на объект исследований. В данном случае все было не так. Мартин звонил каждый день и сообщал какие-то очередные результаты, а мама все больше сходила с ума. Она даже не поехала на летние работы со своими учениками, и уже одно это должно было меня насторожить, а я отнеслась к этому несерьезно. По правде говоря, я просто не хотела ни о чем думать. Может быть, на меня повлиял ряд обстоятельств: отъезд Любоша, дурное настроение Милуш, напряженная работа отца над рукописью, хотя он сдал ее в издательство в срок; оттуда пришло пожелание расширить, прежде чем ее сдать в производство, так что отец даже перестал заниматься розарием.

Как-то раз я встретила Мартина у нас во дворе, когда мама развешивала белье. Надо же, ведь это обычно делает Мила!

— На специалистов по аллергии у меня надежда слабая, — говорил он. — Было бы огромным счастьем, если бы удалось обнаружить аллергическую реакцию на какой-то конкретный раздражитель. Это бывает крайне редко. Намного чаще аллергия многопричинного характера.

— Как же так, ни с того, ни с сего?.. — Качая головой, мама положила мокрое полотенце среди сухого белья.

— Таков результат функционального исследования легких. Астма может возникнуть беспричинно.

— Астма? У меня астма? А что это, собственно, такое? — задала я вопрос нарочито небрежным тоном. А как еще я должна говорить?

— Сужение бронхиальных дыхательных путей, — произнесла мама учительским голосом, но тут же осеклась. — Незачем тебе в это углубляться!

До меня дошло, что такой испуганной я маму еще никогда не видела. Мне даже пришлось ее успокаивать.

— Брось, мама! Болезни существуют для того, чтобы их лечили. Как эти бронхи сузились, так и расширятся. Это тебе не чума и не чахотка. А лечение не болезненно?

Ну и китайские церемонии! Уж, наверное, ничего хорошего в астме нет. Вчера я об этом понятия не имела, а сегодня — на тебе! С ума сойти! Что с того, что у меня аллергия не на что-то одно, а на целую кучу вещей? Так вот почему резь в глазах, вот почему насморк — от запаха воды, который мне так нравился, а до этого из-за соломы, а до этого — стоп! До этого мне стало плохо на соревнованиях, в зале. А кто не знает, что в спортзалах огромное количество пыли, несмотря на то, что их часто убирают и вылизывают дочиста? Получается, что мне туда нельзя?

— Вы мне не сказали, — обратилась я к маме, — вы мне не сказали, что я должна перестать играть. На какое время?

— Святая простота, — вздохнула мама, сказав обо мне то, что я думала о ней.

Папа перестал стучать на машинке, как дятел, и убежал, буркнув, что забыл запереть сарай. Наша Милуш зашмыгала носом.

— Тебе этого никто прямо не скажет, Гелча, — наконец произнесла мама, — но придется свыкнуться с мыслью, что игра для тебя больше не существует.

— Я не ослышалась?

— Собственно, тебе еще и повезло, что болезнь схвачена в самом зародыше, — ведь при приступе астмы иногда человек не может сделать выдох, и происходит разрыв бронхов. Счастье, что с тобой так не случилось. Будем надеяться, что и не случится. Надо беречься. И избегать того, на что у тебя аллергия. Исключить нагрузки большого спорта. Никто не говорит, что тебе нельзя будет играть в баскетбол для собственного удовольствия, если тебе это так нравится, но ты не можешь позволить себе повышенные физические нагрузки большого спорта и усиленные тренировки.

В таком духе вела со мной душеспасительные беседы Милуш. От отца она, по-видимому, унаследовала способности к теоретическому мышлению, но воплотить это на практике она была не способна. «Если тебе нравится играть в баскетбол!» Баскетбол-то мне нужен настоящий, лишь в нем я могу доказать, что я не только Жирафка, но и личность! Не хватало мне еще играть в баскетбол ради собственного удовольствия, как пузатые дяденьки в профсоюзных домах отдыха или как мамины ученицы, — плевать я на все это хотела! Как она смеет предлагать мне такое?! Ненавижу ее…

— Я знаю, ты будешь меня ненавидеть за то, что я тебе сказала, но ты должна узнать правду, и, как видишь, Милуш показала рукой на окно, за которым папа бегал вокруг давно запертого сарая. А рядом со мной сидела мама, закрыв лицо руками, — никого это не радует.

— Кроме тебя, конечно, — прошипела я.

Милуш, однако, оставила мою реплику без внимания. Итак, дело дрянь.

Но я упрямо считала дни до начала тренировок.

Однако Дуда пришел к нам раньше. Он не успел и рта раскрыть, как я, увидев его у калитки, все поняла. Оставь все надежды, Лени. Эту фразу незачем было писать на плакате — она читалась у него на лице.

— Больше я не мог откладывать наш разговор, Лени, хотя мне очень тяжело. Так бездарно потерять центральную нападающую, лучше которой у меня никогда не было! Видишь, какой я эгоист: ты-то потеряла больше. Когда ты была в группе начинающих, затем в подростковой группе, в первой лиге, попала в сборную, я тебе ничего подобного не говорил из чисто педагогических соображений, потому что у тебя всегда была склонность к «звездной болезни». Лени, я мог бы, конечно, покормить тебя сладкой ложью надежды, но не буду этого делать, так как презираю обман. Когда ты выздоровеешь — а я в этом ни минуты не сомневаюсь, для тебя это сейчас самое главное, и ты не имеешь права думать ни о чем другом, — так вот, даже когда ты выздоровеешь, большой спорт для тебя закрыт навсегда. Со всеми его нагрузками, со всем, что вызывает у тебя аллергию.

— Никто же точно не знает, отчего это у меня! Я готова не ездить на сельскохозяйственные работы, готова даже отказаться от воды и не мыться, но не отнимайте у меня спортзал! А если со мной это случилось на Балатоне, то, может быть, и лечить эту аллергию нужно именно там!

— Откуда я знаю? Я не терапевт и не фтизиатр[13]. Я только думаю, что астма — это не конец света. Я все время ругаю себя за то, что ничего не заметил, но Мартин утешил меня и заверил, что меры приняты своевременно, так что с этой стороны все в порядке.

В порядке, само собой, в порядке! Это с вашей совестью все в порядке, товарищ тренер, а как же я, как же я? Мне хотелось кричать, вопить, плакать. Им хорошо говорить, болтать, переливать из пустого в порожнее, а мне-то что делать? Превратиться в обыкновенную девочку! А я не обыкновенная, я Жирафка, Забойщица, Эйфелева башня, Восклицательный знак, Жердь и тому подобное. Разве это можно, разве бывает, чтобы так сразу полностью уничтожить человека? Ведь для меня остаться без баскетбола — это превратиться в абсолютное ничтожество! Без баскетбола, ради которого я жила. Что делать дальше? «Для тебя самое главное — здоровье!» А зачем? Для чего?

— Да, чтобы не забыть: с Марией я уже обо всем договорилась, для Гелчи так будет лучше, — выпалила мама.

— Какая Мария? Что такое? Это что, новый врач? — спросила я с отвращением.

Другое мне не приходило в голову. Если мне вообще что-то приходило в голову.

— Нет, она преподаватель философии и истории. Поедешь к ней, будешь у нее жить и учиться. У нее два взрослых сына, оба женаты и живут отдельно. Мартин уже все выяснил у специалистов, там в горах тебе будет хорошо, а в Праге жить с твоим заболеванием противопоказано.

— Разве нельзя было предупредить о ваших планах заранее? Что же, у меня теперь и прав никаких нет?

— Не смей так разговаривать с нами! — заиграла свою старую пластинку Милуш, но папа бросил на нее устрашающий взгляд, и она замолчала.

Конечно, теперь я как теленок с двумя головами, инвалид, которому уступают место в трамвае, но на которого не засматриваются, чтобы не расстраиваться.

— А ведь она права. Вы ставите ее перед свершившимся фактом, — изрек отец. — Она скоро станет совершеннолетней.

— Думаешь, с ней есть смысл что-либо обсуждать? Тоже мне цаца, слова ей не скажи. Ей все равно, ей на все наплевать — разве это нормально? Она, наверное и выздороветь-то не хочет, мне приходится думать за нее, а она меня еще и попрекать будет! И, кроме того, я ничего до сих пор точно не знала, это был только план, Мартину нужно было переговорить с доцентом, а Марии — с директором школы, на все это нужно было время, а теперь приходится торопиться, так как скоро начало занятий, — оправдывалась мама.

Теперь ясно! В другое время меня бы все это позабавило.

— Хорошо, что ты не поступила в спортивную школу, — подала голос Милуш. — Тогда все было бы намного сложнее, а теперь никаких дополнительных экзаменов: переведут — и все.

Она делала вид, будто ей не все равно. А вот мне все равно. И школа меня сейчас интересует меньше всего. По окончании гимназии я собиралась поступать на тренерское отделение факультета физической культуры. Теперь мне часто придется слышать, как было бы хорошо, если бы моя жизнь не была так тесно связана со спортом. А наша Милуш всегда думает только о худшем: о травмах и заболеваниях, о возрасте и ожирении. Это ее дело, не мое. Даже сейчас, когда я получила такой удар ниже пояса. Конечно, надо иметь в виду, что именно в любительском спорте травмы неизбежны. Сколько ног поломано на горных лыжах, сколько у велосипедистов ободранных коленок и поврежденных носов! Настоящий спортсмен тренируется именно для того, чтобы избежать столь банальных травм, чтобы знать, как остаться целым. Его, однако, подстерегает нечто иное: повышенные нагрузки на отдельные части тела в зависимости от конкретно избранного вида спорта. В баскетболе это лодыжка, колено, нижняя часть позвоночника — для нас это азбука, так же как нагрузка на брюшной пресс у гимнасток, на голень у футболистов, на пятки у мастеров тройного прыжка. За исключением из ряда вон выходящих случаев, все это поддается лечению! Зато пятнадцать, двадцать лет спортивной карьеры стоят того, чтобы все выдержать! Другие же выдерживают! А что взамен? Поездки за рубеж? Тренировочные костюмы, майки, гетры фирмы «Адидас»? Бесплатное питание и призы? Если Милуш думала, что меня привлекает именно это, то она ошибалась. Мне интересен сам баскетбол. Я и баскетбол, я в баскетболе, один лишь баскетбол — вот что мне нужно! Что такое Жирафка без баскетбола? Просто Жирафка.

— Без баскетбола мне все равно, где я буду. Могу хоть на заводе работать, — высказалась я.

— С ума сошла? С твоей подготовкой? Не возьмут.

Разве на текстильный комбинат, а туда с астмой нельзя, — отрезала мама.

— Не видишь, она нас просто дразнит! — заметил папа.

— А ты, сестричка, когда-нибудь была на текстильном комбинате? Ты хоть представляешь себе, какая пыль стоит от хлопка? А химикалии при окраске ткани? Что ты знаешь о жизни, ты, тепличное растение? — высказалась Милуш.

— Хоть теперь перестань мне завидовать! Радуйся! Ты же себя поедом ешь, что не стала ни выдающейся спортсменкой, ни доктором биологических наук, а всего лишь женой военнослужащего срочной службы!

— Опять ругаетесь! Поглядеть на вас со стороны, в голову не придет, что вы сестры, — застонала мама. — Ты же старше, Милуш, тебе не надоело задираться?

— Я не задираюсь, — слабо, для вида защищалась Милуш. Ага, я инвалид, и за меня заступаются. — Если она не может понять, что я ей никогда не завидовала, то у нее не все дома. А вы перестаньте ее оберегать, иначе из нее ничего не выйдет.

— Кому-нибудь может прийти в голову, как тяжело мне?

Тут наша Милуш разревелась и выскочила из комнаты. Можно подумать, что Любошек за тридевять земель. Вот и конец, поговорили.

— Она права, — обратилась ко мне мама. — Тебе пора уже научиться владеть собой. Мы понимаем, что ты многого лишилась, но жизнь не только спорт, жизнь многообразна. И в первую очередь важно здоровье.

Говорит, а я прямо слышу Дуду. Меня бы кто послушал! Не надо ходить передо мной на цыпочках — меня понять надо. Сочувствия я и не жду. Плевала я на все. Что мне еще остается? Они вещают о важности здоровья, когда все надежды погибли! Где все эти красивые слова о коллективе, о взаимопомощи? В общем, все это разговоры. Как что-то случится, все равно останешься одна… Даже Ивета не зашла, хоть она, наверное, все знает: встретила Дуду или кто-нибудь ей позвонил. Мне, конечно, не до нее, но все же…

Вдруг пришло письмо.

«Лени, дорогая, я в ужасе. Я хотела зайти к тебе, но Дуда сказал, что не стоит. Письмо же, я надеюсь, ты прочитаешь. Не бойся, я не буду говорить, что ты не одинока, — это все болтовня. Я понимаю, что многое ты должна пережить сама и никто тебе не поможет. Тебе, наверное, и в голову не приходило, что у меня тоже нелегкая жизнь. Думаешь, просто с моей матерью? Ты сама знаешь, сколько у меня было „папочек“. После Балатона она отослала меня к бабке, а сама поехала в Югославию. Конечно, ничего страшного, у бабушкиной соседки живет внучка всего на год моложе меня, очень хорошая девчонка. Мы ездили на велосипеде к пруду, и это была неплохая тренировка. Но тебя это больше не интересует… Мартина научила меня собирать грибы, я много насушила, дам и тебе. Я же помню, что у вас творилось, когда ты отказалась собирать „сокровища наших лесных кладовых“. Я ужасно огорчена тем, что с тобой случилось. Если бы мне пришлось отказаться от баскетбола, ничего бы не произошло… Но ты! В команде без тебя очень плохо, сплошная скука. Нападающими играют по очереди Павла и Пимча. Кое-как получается. А третьей взяли одну из запасных. Меня же хотят сделать капитаном. Ты понимаешь, что все это ерунда, на руинах команды трудно что-нибудь построить. Мне совсем не хочется — не так уж я болею за баскетбол, и с девочками я всегда привыкла по-доброму, для капитана это не годится. И вообще, нет у меня авторитета при общении с другими. У нашего директора на меня просто аллергия. Понимаешь, на девочку из такой семьи, как моя, смотрят как на потенциальную проститутку. Но я-то не проститутка! Значит, ты не вернешься. Дуда не перестает говорить о тебе. Для наших нападающих ты просто недосягаемый образец. Пожалуй, он даже с этим перебарщивает. Ты меня извини, что я все время к этому возвращаюсь, но мать утверждает, что от судьбы не уйдешь и надо смотреть правде в глаза. И вот я написала. Перечитывать не стану. Написала я тебе то, что никогда не сказала бы в лицо. Но мне без тебя и из-за твоего несчастья правда очень плохо. Держись. Когда встретимся, я расскажу, какая у меня летом была любовь. Конечно, уже все прошло, и, к сожалению, вообще совсем не то, о чем я мечтала, но все равно стоило. Пока. До свидания. Ивета». Я читала это письмо и чувствовала себя ужасно. Боже, какой стыд, ведь это я во всем виновата! Именно Ивета могла бы стать той подругой, о которой я мечтала всю жизнь! Ну почему она все время валяла дурака, почему всегда скрывала, что способна страдать? Какая несправедливость! Мало того, что я приобрела астму, я еще теряю то, что никогда и нигде больше не найду. Не слишком ли много для меня? Сразу потерять баскетбол, подругу, Прагу… Что ж, все так. И даже не известно, что впереди. А я и не знала, как мне все это дорого, как больно все это терять, даже Прагу, где я чуть-чуть не доросла до двух метров. Жила вот здесь, среди этих домиков, утопающих в садах, даже не подозревая, насколько все это мое и насколько я пражанка. В школе нас учили, что привязанность к месту рождения бывает сознательная и бессознательная. А теперь у меня все это отнимают, даже Ивету.

Что же остается? И так всего стало жалко, что был один выход — зареветь. И вечером было так же плохо. Но знать об этом никто не должен. А то подумают, что я не хочу с ними расставаться. Это с ними-то! Маму-училку я почти не вижу, отец пропадает в студенческом научном обществе, или как это у них там называется, и никогда не приходит раньше десяти, а Милуш без Любоша как душа без тела или, скорее, тело без души. Если бы я осталась дома, она бы на мне только зло срывала. Милая моя семейка, никто из вас моей слезинки не стоит!


Глава 6 | Жирафка | Глава 8