home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 19

— Ты рвешь мне волосы, я сама причешусь! — Катка орала, Милуш нервничала.

— Могу представить себе, как бы это выглядело! — раздражалась Милуш, но все-таки стала работать гребнем осторожнее. — И перестань меня мучить, а то возьму сейчас ножницы и отрежу тебе волосы!

— Нельзя резать, учительница сказала, что для нашего костюма нужны длинные волосы, — возразила Катка, вырвалась из рук Милуш и отбежала в сторону.

Милуш без сил опустилась на стул.

— Хоть бы кончилась эта спартакиада, я не доживу, — вздохнула она.

Только тут она обратила внимание на нас с Евой. Но все равно у нее на лице осталось выражение мировой скорби.

…Хорошо, что я не живу здесь. Правда, нас поселили не очень далеко от нашего дома, но на стадион из общежития ездить легче. Потом я обязана присматривать за девчонками, раз я как-никак педагог. И от репетиций меня никто не освобождал даже после возвращения Богунки. Как-то я столкнулась с Гаврдой у главного входа, которым учащиеся не пользуются, но я очень спешила, и на тебе! Он улыбнулся без обычного ехидства (или мне только показалось?) и сказал:

— А я вас жду.

Я посмотрела на него, чтобы понять, права я или ошиблась, но взгляд его был, как всегда, непроницаемым. Ну что тут поделаешь, такой уж он есть!

— Наверное, вас надо теперь называть «коллега», — продолжал он. — Правда, для этого мне пришлось бы не уходить на пенсию, однако я, видимо, уйду, когда вы кончите школу. А потом вы будете преподавать. Вам следует серьезно подумать. Коллега Ганоусек так вас хвалил, что я уже подумал, не имеет ли он в виду кого-то другого.

Как я ни спешила, замедлила шаг, прежде чем бежать в раздевалку.

Такой у нас классный руководитель: только решишь, что он тебя воспринимает всерьез, как он начинает насмешничать. Но подумать над его словами придется. А не стать ли и правда учительницей? Ведь это ненамного отличается от моих первоначальных планов. Я ведь допускала возможность совмещения тренерской работы с преподаванием в школе. Например, приходила же мне в голову такая комбинация: преподавание физкультуры и географии. Да, география — хорошо. Чешский язык был бы еще лучше, но для этого надо поступать на философский факультет, а это трудно совмещать с физкультурой. Иностранные языки мне тоже нравятся: и русский, и английский — они хорошо сочетаются с чешским. Об этом еще есть время подумать. Главное — ответить самой себе на основной вопрос: смогу ли я всю жизнь быть учительницей? На этот вопрос я, кажется, ответила прежде, чем задала его себе. И этим самым я выбила оружие из рук Милуш. Больше она не станет говорить, будто моя судьба — вечно бегать по спортивному залу. Специальность я еще успею выбрать, главное — я больше не боюсь быть учительницей. И больше не буду неприкаянной.

Когда я рассказала Богунке о разговоре с Гаврдой, она только рукой махнула.

— Мне бы твои заботы! Я разрываюсь, не знаю, за что взяться, а ты рассуждаешь о том, что случится в будущем…

— Что делать, я привыкла все планировать. Я начала строить планы, еще когда добилась первых успехов в баскетболе.

— И видишь, что из этого вышло. Не прибавляй себе проблем, их и так хватает.

— Я тоже считаю, что хорошо, когда человек знает, чего он хочет, даже если ситуация меняется, — поддержала меня Ева.

Как удачно, что мы понимаем друг друга с полуслова, что мы в чем-то схожи, и хорошо бы так было подольше! А может быть, наша дружба надолго, навсегда, только нужно делать друг для друга все, что в наших силах. Теперь женщина должна все решать сама и быть активной, и не только с парнями, но и вообще. Я для себя это осознала и постараюсь никогда от этого правила не отступать. И пусть меня Богунка замучила со своей спартакиадой, в этом все-таки что-то есть.

— Я собираюсь писать диссертацию на тему «Роль астмы в процессе превращения Жирафки в человека», — смеялась она, когда областная начальница похвалила моих девочек за прекрасно исполненную композицию, за общее художественное впечатление, которое произвело их выступление, несмотря на то что было холодно и небо затянуто тучами. Я была на седьмом небе, но не из-за этой похвалы, а из-за того, что мне удалось убедить ожидающих девочек не покидать стадион. Во время выступлений я ужасно боялась, что у меня снова будет приступ, нет, он не повторился, но я все равно ношу с собой все лекарства; стадион посыпан какой-то искусственной крошкой, которая не вызывает доверия, а погода как глубокой осенью, но отказаться невозможно — этого бы никто не понял.

— Мы тут окоченеем, — опасалась я.

— И промокнем, — ворчали остальные.

Они говорили и другое. А кто первый предложил разбежаться, я уже и не помню.

— Репетиция сейчас начнется, — пыталась я их задержать.

— Она должна была начаться час назад, и это всего лишь репетиция, — отрезала Ганина.

— В прошлую спартакиаду на Страгове женщины и девушки выступали под проливным дождем, — пыталась помочь мне Ева.

Поскольку я никогда не смотрела спартакиады, я таких примеров не знала.

— В Праге-то ладно, а тут, подумаешь, только районная!

Такие разговоры продолжались довольно долго, потом я услышала, что перед нами должна выступать группа родителей с детьми; родители выступили одни, без детей, и задержка произошла потому, что ждали, пока высохнет поле. Хуже, если бы мы выступали перед ними! Я просто не знала, как выйти из положения; девушки продолжали возмущаться и отказывались репетировать.

И все-таки они остались. И это моя заслуга. Вовсе не потому, что я была так уж красноречива, но мне удалось каким-то образом расколоть их, и они не объединились против меня. Критический миг миновал, и на поле вышли солдаты. Тут уж я выиграла. Началось кокетство, разговоры, обмен адресами, и когда после нашего выступления солдаты хлопали девочкам, махали руками, орали, все неприятности забылись.

— Ничего подобного, я ничуть не изменилась. И спартакиадой я занимаюсь не из-за астмы, — защищалась я. — Меня всегда учили все делать всерьез.

Тут Ева подпустила шпильку.

— Стоит спросить любую из наших девочек, и каждая скажет, что ты помешалась на этой спартакиаде.

Пожалуйста, пусть так думают, спорить мне, что ли… Они собрались в Прагу гулять — посмотрим, как запоют, когда ими займутся настоящие преподаватели и девочки поедут на стадион в час «пик» в переполненном автобусе… Что скажут, когда поломаются все планы: всюду побывать, все купить, потому что везде будет полно народу и ни к чему не подойдешь. Кроме того, на репетиции будут покрикивать и гонять, как новобранцев (возможно, маминым голосом), а на головы низвергнется поток солнечных лучей или дождь.

Мама всегда говорит:

— Если во время главного выступления польет ливень, даже хорошо. Только бы не во время репетиции!

Как она пришла к этой мысли — не знаю, думаю, что на собственном опыте. Конечно, к трудностям мне не привыкать, но тут их предстоит слишком много; и у баскетболисток жизнь не сахар, но выносить все ради спартакиады? Не знаю.

Получилось так, как я и предполагала. Плюс адское путешествие в специальном поезде и опоздание. Плюс спартанское существование в помещении какой-то начальной школы. Плюс далеко до столовой. Плюс одна особо противная тренерша из краевого штаба.

— Где Богунка? — набросилась она на меня.

— Возится с подростками и женщинами. Школьную композицию готовила я.

— Ты? — Она уставилась на меня, выпучив глаза, а мне хотелось показать ей язык. Хорошо, что я этого не сделала, потому что на «гражданке» она оказалась инспектором средних школ.

Она не только была грубиянкой наподобие нашего классного руководителя, но и обращалась на «ты» ко всем без исключения.

Когда я рассказала все дома, Любош отреагировал так:

— Не повезло тебе, жаль — ты сама не участвуешь в спартакиаде.

Он держал на коленях своего третьего потомка. «Наконец-то у меня есть дети!» — до омерзения часто повторял он каждому, кому показывал своего новенького сыночка. Он подбрасывал его, а Милуш наблюдала за обоими с гордостью, и глаза ее предательски блестели. Но я-то помню, как она рыдала на лестнице!

— У нас есть один такой боров — командир отделения. Так вот, в одной композиции я у него стою на плечах. Ну, я ему покажу, я ведь тоже не пушинка!

— Любо! — ужаснулась Милуш, противная, как всегда. — Что за выражения, ты не в казарме!

— Подумаешь! — отреагировала я. — Я что, в первый раз в жизни слышу слово «боров»? Я тоже кое-что знаю. И вообще, служба в армии пошла ему на пользу, — ты посмотри, как он загорел.

— Да, — согласился Любош, — из-за спартакиады. Загар — прямо как у Катки, — хохотал муж моей сестры. — Но должен признаться, загорать в феврале — удовольствие ниже среднего.

— Однако все говорят, что солдат, участвовавших в тренировках, часто отпускали домой, а ты ни разу дома не был — пожаловалась Милуш.

Я не утерпела:

— Ты еще заплачь! Он дома, а ты сейчас начнешь реветь, что долго его не видела.

— Ленда, успокойся, — остановила меня Ева.

Когда мы возвращались в общежитие, Ева стала меня уговаривать:

— Она ведь только что родила, ты должна быть с ней терпеливой, ребенку всего шесть недель, и состояние матери физиологически естественно.

— С ума от тебя сойти можно! Ты что, всю медицину выучила наперед?

— Мне очень интересно. Надо договориться, чтобы на лето нас послали поработать в больнице — там всегда не хватает санитарок.

— Мне-то зачем? Я ведь не собираюсь в медицинский институт!

— А я бы с тобой поехала куда угодно, хоть в спортивный лагерь. В августе мама опять ляжет в больницу, и, наверное, мы в сентябре на курорт уже не поедем.

Она еще будет мне сыпать соль на раны! Я даже остановилась посреди потока спешащих людей, что было небезопасно. Хоть Ева была очень грустна, я все равно не вытерпела:

— Ты что, решила, что я сейчас же должна стать учительницей? — Я говорила с трудом и начала задыхаться. — Это еще когда будет, не сегодня же мне начинать!

— Все равно летом надо где-то работать! Разве тебе это повредит?

— Я тебя знаю. Ты уже придумала для меня работку! Я сердилась, но чем занять каникулы, если нет баскетбола?

— Конечно. Мы поедем с детьми в лагерь, ты будешь вожатой, а я — санитаркой.

Это, безусловно, не противоречило моим планам. Даже ближайшим, которые я намеревалась осуществить немедленно. И, насколько возможно, еще во время спартакиады, пока у мамы, по всем данным, должно быть очень хорошее настроение (если мне вообще удастся ее увидеть, но я уж постараюсь).

Правда, дело немного касается и Милуш. Надо признаться, она ведет весь дом. Ева права: нечего к ней цепляться по мелочам.

На другой день я приступила к осуществлению своих планов. Еву с собой не взяла — с Милуш я ее познакомила, пока достаточно. Тут как раз в общежитие пришли наши ребята и предложили пойти на какую-нибудь дискотеку. Это тоже мне на руку.

Прекрасно, а я пока сбегаю домой, — сказала я.

Ева, однако, захотела снова поглядеть на маленького, она уже купила нашу Милуш тем, что брала ребенка на руки и забавлялась с ним. Но я ей объяснила, что Томаша нельзя оставлять без присмотра.

— Пожалуйста, побудь с ним, тогда я буду спокойна. Надо признаться, теперь Томаша не узнать. Конечно, никаких признаний — не такой Томаш человек (и я тоже), но теперь нет никакого сомнения, что мы дружим. Даже Шеф заметил.

— Позвольте обратить ваше внимание, Фома Фомич, что доска впереди, а Сохорова вам не картина. И нечего, шеф, на нее так таращиться. Я уже поставил в своем блокноте жирную точку.

Ева пожаловалась:

— А я у вас для отвода глаз, что ли? На что я ответила:

— Не беспокойся, окончательный выбор впереди. Теперь самое время напомнить ей об этом.

— Маму можно когда-нибудь здесь увидеть? — любезно спросила я.

Отец удивился.

— А что, разве она когда-нибудь проживала по этому адресу?

Подала голос наша Милуш.

— Ты знаешь, Бара наотрез отказалась ходить со мной на тренировки. Она хочет только с дедушкой. Чем это ты ее так приворожил? — ядовито осведомилась она. Потом обратилась ко мне: — И тебя очень хочет видеть. Она просила разыскать ее на Страговском стадионе. Даже план нарисовала, как ее найти.

Этого только не хватало! Мало того, что я Жирафка, мало того, что не участвую в спартакиаде. Значит, как только я избавлюсь от своих подопечных, меня снова пошлют на стадион?

Не познакомить ли Еву с папой? Пожалуй, рановато.

Тут пришел Любош с малышом.

— Вот глядите: наивысшее достижение моей жизни!

Интересная у тебя служба, Любош. Ты дома чаще, чем в казарме, — заметил папа. — Дай сюда! — С этими словами он вырвал из рук Милуш полотняные штаны, которые она зашивала. В них он ходил на тренировки и, естественно, порвал. — Хватит, сколько можно шить, и так сойдет: они еще годятся, чтобы лазить под машину или работать в саду.

Любош рассказывал:

— Мне удалось узнать, где занимаются младшие группы, но какой-то распорядитель не захотел меня туда и близко подпустить. Такой упрямый осел! Мне даже слезу пришлось пустить, что я год не видел собственное дитя.

— Бару тоже тянет туда, — ответил папа. — Стоит мне пригрозить, что мы не поедем на этот шабаш ведьм, она все готова сделать, даже в комнате у себя убрать.

— Надо же, — удивилась Милуш, — а мне и в голову не приходило. То-то я никак не могу понять, как тебе удается добиться от нее абсолютного послушания.

Никто больше не обращал на меня внимания, и я ушла. При первой возможности я стала разыскивать маму на стадионе.

— Геленка! — заметила меня мама и бросилась мне на шею.

В глазах ее стояли слезы.

С какой бы это стати она плакала? Оказывается, от восторга, что спартакиада в полном разгаре, и у мамы душевный подъем. Теперь главное — держаться, не проговориться о моих спортсменках. Надо справиться, раз уж я даже с нашей Милуш заключила перемирие!

Мама предложила:

— Пойдем где-нибудь посидим, я с утра ничего не ела и умираю от жажды!

Все оборачивается намного лучше, чем я ожидала. Достаточно только взглянуть на маму, и сразу станет ясно, как она закрутилась (она даже похудела, и это ей очень идет). Понятно, она нарочно сказала, что хочет есть, чтобы посидеть со мной. Это надо ценить, и я так обрадовалась, что она ради меня забыла о своих любимых занятиях, что пренебрегла всякими тактическими ухищрениями: как только нам принесли ветчину и сок, я все ей выпалила.

Она слушала очень внимательно и долго молчала. Она продолжала молчать и тогда, когда к ей выложила все до конца, и смотрела мне прямо в глаза. Это было даже неприятно.

— А тебе не кажется, что Ева взрослая для удочерения? — спросила она наконец.

— Ни о каком удочерении речи нет, у нее есть мать. И отец у нее есть, только из-за матери она с ним не видится. Я не очень во всем этом разбираюсь и знаю об их отношениях только со слов Марии. Когда пани Моравкова бывает дома, Мария часто ходит к ней. А еще к нам приходила Женщина — инспектор опекунского совета — ясно, что из-за Евы.

— Как же Мария тебе не объяснила, что нужно для этого сделать? Я даже удивляюсь.

— Но я с ней не говорила, я хотела раньше посоветоваться с тобой.

— Со мной? Странно.

И мама снова посмотрела на меня долгим, непонятным взглядом.

Потом выпила полный стакан сока, облокотилась о стол и спросила:

— А что скажет Мила?

— Я сама боюсь, — призналась я. — Ты лее знаешь ее.

— Да, — сказала мама. — Похоже, я знаю, что она ответит.

Конечно, известно, что скажет Мила.

— Вот новость! Первый раз в жизни Жирафка придумала что-то путное.

— Еще чего! — не удержалась я.

— Опять ссорятся! — засмеялась мама.

Она полулежала в кресле, задрав ноги на стол. На голове — холодное мокрое полотенце. Все это ей очень шло.

— А я-то думал, что ты наконец выросла, — проговорил папа.

— Тебе мало, ты хочешь, чтобы я еще подросла?

— Папа имел в виду не твой рост, а твою зрелость, — сухо и ядовито прокомментировала Милуш.

— И что Ева подумает о нас? — прошептала мама. Чтобы ее обнять, мне пришлось опуститься на колени. Мама спрятала лицо у меня в волосах.

— Ты только подробно узнай, что надо сделать. Не помешает ли, что мы живем в разных городах? А ты хочешь вернуться? Я боюсь, что не хочешь. Ну ладно. Как только кончится этот сумасшедший дом, я позвоню Марий. Наверное, она в курсе дела. Еве пока ничего не говори, потому что неизвестно, получится ли. Однако я думаю, что в ее возрасте главное не проблемы, связанные с органами опеки, а совсем другое.

— Но Еву и эта проблема мучит, — заметила я. — Прямо удивительно: наша Лени переживает не за себя, а за кого-то другого! — воскликнул папа с иронией.

Мама взглянула на него с упреком, но не успели они вступить в спор, как вмешалась Милуш в полном соответствии со своим характером:

— Ничего, за два дня не замучается.

— Да, сейчас не время мучиться, — сказала мама. — Вы знаете, в нашей группе есть одна цыганка. Замечательная девушка! Вот она приходит ко мне и говорит, что приехала ее родня из Словакии, хочет на нее посмотреть, и попросила меня достать билеты. Я, понятно, говорю, что попробую, а она потребовала шестьдесят билетов!

— Ладно, я пойду, — сказала я. На меня опять перестали обращать внимание.

— У меня есть для тебя билет, — сказала мама вместо прощания. — Пойдешь смотреть?

— Не беспокойся, билет у меня есть. Я буду репетировать с девушками и постою там минутку, ладно уж.

Так и быть, постояла я немножко. Тут мне и рост пригодился — по крайней мере, все видно. Тем, кто стоял за моей спиной, пришлось гораздо хуже. Они там коридор сделали. Странно, никто не ругался, никто не требовал, чтобы я нагнулась. Это вообще был день чудес. Когда мы поднимались в гору на стадион, нас даже автобус подождал.

А вообще, это был день, полный глупостей. Моих, конечно, глупостей. Я так устала, что ног под собой не чувствовала. Ясно, от глупости — могла бы спокойно сидеть на трибуне.

— Неужели не видишь, какая красота? Прямо плакать хочется! — Это ко мне подошла мама.

— Точно, мне плакать хочется, как я устала. Правда, надо было пойти и сесть на трибуне, — сказала я, отвернувшись, чтобы не видеть сияющее мамино лицо. — Однако не надейся, в группы общефизической подготовки я не пойду, — продолжала я свирепо. — Я еще не окончательно свихнулась!

Жирафка


Глава 18 | Жирафка | Примечания