home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава первая

Чем ближе подходил решающий день, тем тяжелее Егору было приходить на работу. И дело было не в том, что теперь на дорогу приходилось тратить почти два часа с тремя пересадками, вместо прежних получаса пешком. И не в том, что ему вдруг разонравилось то, чем он занимался — этого просто не могло быть, свою профессию он искренне любил и жизни себе без нее не мыслил. Нет, совсем не в этом.

А в чем было дело — Егор и сам еще не мог понять, только чувствовал, как неуклонно портится настроение и все в буквальном смысле валится из рук.

Вот и в это яркое апрельское, первое по-настоящему весеннее утро Егор подходил к дверям фирмы мрачнее тучи. Сегодня нужно было доработать последние детали важного проекта, затягивать, откладывать ни в коем случае нельзя, а у него мысли о чем угодно, только не о работе. Плохо…

К тому же он не выспался — уже давно стал плохо спать, несколько раз за ночь просыпался, выходил на кухню курить, крадучись, чтобы не потревожить спящую Иду, возвращался в постель и долго лежал с открытыми глазами.

Иногда это продолжалось до звонка будильника; в результате Егор вставал с тяжелой головой и покрасневшими глазами, мечтая только о том, чтобы день скорее закончился и можно было лечь и заснуть. Желательно без перерывов и без тревожных снов.

А ведь он никогда раньше не жаловался ни на плохой сон, ни на здоровье вообще. Засыпал моментально, едва только клал голову на подушку, никаких снов не видел или не запоминал их, просыпался бодрый и свежий, успевал до завтрака и собаку выгулять, и завтрак приготовить, и утренние новости по телевизору послушать.

Собаки теперь не было, завтрак готовить только для себя было неинтересно, Ида по утрам ничего не ела, только пила черный кофе, а события в стране и мире ее не интересовали.

Да и телевизора на кухне не было, он стоял в комнате, а туда лишний раз заходить было неловко: Ида любила поспать подольше и не терпела, когда ее будили, как она выражалась, «ни свет ни заря».

Немудрено: раньше двух часов ночи она никогда не ложилась, а до этого времени желала непрерывно общаться: обсуждать какие-то «жизненно важные» вопросы, рассказывать последние сплетни, вычитанные ею из бесчисленных глянцевых журналов, которые Вадим на дух не переносил, делиться соображениями о своей новой статье…

Возможно, она была замечательной журналисткой, хотя и работала всего лишь в какой-то муниципальной газете, но тонкостей ее профессии Егор никак не мог постичь и поэтому чаще всего отвечал невпопад, вызывая тем самым бурю упреков.

В результате — затяжные ссоры, бурные примирения и… практически бессонные ночи. Ида могла приходить в свою газету, когда ей вздумается, или вообще не приходить, сидеть и писать дома. Егору же приходилось вставать в шесть утра и ехать через весь город…

Если бы год тому назад кто-нибудь сказал ему, что его жизнь превратится в цепь непрерывных проблем и мучений, он бы искренне расхохотался: неразрешимых проблем ему прежде не встречалось, а мучиться чем бы то ни было в свои тридцать с небольшим лет еще не приходилось.

Если, конечно, не считать чисто физических мучений после удаления аппендицита или перелома ноги — был такой неприятный эпизод, слишком увлеченно играл с приятелями в волейбол, слишком самоуверенно решил взять мяч из абсолютно немыслимой позиции. Но страдания душевные… нет, к ним Егор был совершенно не готов, а точнее просто не представлял себе, что это такое.

Теперь представлял. Еще как представлял!

И бывали минуты, когда он жалел, что никто еще не изобрел машину времени. Вернуться бы назад лет на восемь, снова жить, ощущая себя хозяином жизни, а не каким-то во всем виноватым и ничего не умеющим существом, порадоваться первой настоящей зарплате, встретить Машу…

Машу он знал со школы. После выпускных экзаменов их дороги разошлись и вновь пересеклись только на последнем курсе института. Маша готовилась стать фармацевтом, а Егор заканчивал Экономико-лингвистический институт по специальности дизайнер. И, в отличие от многих своих однокурсников, очень хорошо знал, чем займется после института — ювелирным дизайном.

Ничего странного в этом не было: Егор вырос в семье потомственных ювелиров. Бабушка еще до войны работала на конвейере Московского ювелирного завода, дедушка — в заводской гарантийной мастерской, отец на том же заводе стал мастером высшей категории, мать трудилась там же контролером.

Егору было четырнадцать, когда на заводе изготовили первые ордена «За заслуги перед Россией». Он прекрасно помнил, как радовались отец с матерью, даже праздник дома устроили.

Наверное, именно в этот день он и решил тоже посвятить свою жизнь ювелирным изделиям, а именно часам. Только… совсем новым, таким, каких еще никогда не было. Собственным. А для этого нужно было учиться, тогда еще достаточно экзотической профессии, — профессии дизайнера.

Собственно, планировал Вадим поступать в «Строгановку» на соответствующий факультет. Благо с детства прекрасно рисовал, и отец с гордостью говорил приятелям:

— Егорушка у нас обязательно будет художником. Талантливый, чертяка.

Но профессия художника Егора не привлекала. По складу характера ему необходимо было делать что-то конкретное, вещественное. А стоять у холста и рисовать пейзажи-натюрморты-портреты — казалось ему лишь одной из форм досуга, не более того.

Но выяснилось, что талант талантом, а в «Строгановку» не принимают без диплома художественного училища или художественной школы-десятилетки, а Егор закончил обычную среднюю школу

Но ему очень повезло: за год до окончания школы совсем недалеко от его дома открылся Московский экономико-лингвистический институт, где тоже оказался дизайнерский факультет и нужно было сдавать только экзамен по рисунку и живописи.

Егор легко поступил и с упоением окунулся в учебу: в изучение истории культуры и искусств, рисунок, живопись, начертательную геометрию, информационные технологии в дизайне, цветоведение и колористику, даже в такие, казалось бы, далёкие от искусства дисциплины, как менеджмент и маркетинг.

Особенно нравилось ему все то, что было связано с компьютерными технологиями в дизайне. За время обучения Вадим неплохо освоил некоторые специальные программы, которые используют современные дизайнеры, художники, полиграфисты, овладел техникой верстки, умел неплохо работать с растровыми и векторными изображениями, осваивал 3D моделирование.

И ни на один день не забывал о том, что после окончания института будет создавать необыкновенные украшения. Запоем читал все, что имело отношение к истории ювелирного дела, к его особенностям, следил за появлением новинок.

Ему до тошноты надоели заполонившие российский рынок поделки азиатского производства причудливых форм и расцветок и убогого качества и вкуса. Тем более, что в основном это были копии известных марок, похожие на свои прототипы не больше, чем бумажный цветок — на живой. Когда Егор случайно оказывался возле витрины с такими «драгоценностями», то старался не смотреть в ее сторону.

Но в один прекрасный день именно возле такой витрины с блестящими уродцами он увидел знакомое лицо. Это была Маша, его бывшая одноклассница, первая ученица выпуска.

— Маша? — на всякий случай спросил он стройную русоволосую девушку. — Маша Новикова?

— Егор! — ахнула Маша, тоже узнавшая его если не с первого, то со второго взгляда. — Что ты тут делаешь?

— Проходил мимо, — честно ответил Егор. — И увидел тебя. Как живешь, Машенька?

— Хорошо живу. Учусь на фармацевта, еще год остался. А ты?

— А я заканчиваю институт, буду дизайнером.

— Красивая профессия.

— Интересная.

В тот день он пригласил Машу посидеть в кафе, они обменялись телефонами. И последние два месяца учебы, выпускные экзамены, защита диплома неразрывно переплелись с началом их романа. Пожалуй, первого серьезного романа в жизни Егора, до этого он не слишком много значения придавал общению с девушками, хотя и пользовался среди однокурсниц успехом. Но Маша…

Было в этой что-то такое, не бросавшееся в глаза сразу, а раскрывающееся постепенно, неторопливо и только для внимательного дружественного наблюдателя. Она прекрасно умела слушать, не болтала о пустяках, не любила часами разговаривать по телефону или бродить по магазинам в поисках «чего-то этакого». С удовольствием принимала приглашения Егора на дискотеки, и с еще большим удовольствием — на концерты скрипичной и фортепьянной музыки.

У них оказались близкие литературные вкусы, так что обсуждать прочитанное им всегда было интересно. Маша сама не умела толком рисовать, но тонко чувствовала и понимала живопись, так что ходить с ней на выставки и вернисажи было не менее интересно и приятно. С ней даже молчать было хорошо…

— Вот тебе прекрасная жена, Егорушка, — заметила мать, познакомившись с Машей. — Спокойная, умная, хорошая хозяйка…

— Откуда ты знаешь, какая она хозяйка? — усмехнулся сын.

— Во-первых, поговорили, а во-вторых, это же сразу видно. Не вертихвостка, лицо не размалевывает, не курит, со старшими почтительна… Отцу она, кстати, тоже понравилась.

— Я вроде не собираюсь пока жениться, — отмахнулся Егор.

— Смотри, не прособирайся. Такие девушки не часто сейчас встречаются.

Егор тогда не воспринял тему всерьёз. Но когда Маша уехала на два месяца в Крым к родственникам, вдруг понял, что ему отчаянно не хватает их ежедневных телефонных разговоров, встреч, прогулок. Он затосковал по её чуть низкому, «бархатному» голосу, по внимательному взгляду красивых голубых глаз, по тонкому аромату ее духов…

Правда, сам он в это время был занят устройством на работу: полученный им «красный диплом» предоставлял довольно богатый выбор мест и вполне приличную зарплату. Выбрал он, что вполне естественно, Московский ювелирный завод, чем очень порадовал родителей: хоть и не совсем ювелир, но все-таки можно считать продолжением семейной династии. И с головой окунулся в работу.

Увы, приходилось чуть модифицировать прежние заводские модели, а создавать собственные ему пока никто не предлагал. Это было первым разочарованием, но Вадим не привык зацикливаться на неприятных моментах, и в свободное время фантазировал, рисовал, творил, одним словом.

А потом пришла эсмэска. «Возвращаюсь… Поезд… Вагон…» И не было естественной, казалось бы, просьбы встретить. В этом была вся Маша: ненавязчиво сообщить самую суть, а дальше… дальше пусть уж человек сам решает, как ему поступить.

Егор сам удивился тому, как сильно обрадовался этому короткому сообщению. Маша возвращается, снова будет в Москве, возобновятся их встречи. На работе у него, конечно, появились приятели, да и вообще он многих на этом заводе знал с детства, но это было совсем не то. Маша — вот идеальный собеседник, слушатель, настоящий друг. И… и, кажется, он ее любит. Да, точно любит.

На вокзал он примчался с цветами задолго до прибытия поезда и никак не мог дождаться, когда же, наконец, прозвучит объявление по радио. Услышав «Поезд номер… „Симферополь-Москва“ прибывает…» кинулся на платформу, на ходу прикидывая, где же остановится нужный ему вагон.

Маша загорела, похудела и, как показалось Егору, очень похорошела. Она так явно обрадовалась встрече с ним, что он, не долго думая, выпалил:

— Машенька, выходи за меня замуж!

Кругом толпились люди, на них оборачивались — кто с недовольством, кто с откровенной завистью, — а они все стояли, обнявшись, на платформе возле опустевшего вагона.

Маша не стала кокетничать, ахать, что всё де так неожиданно, говорить, что должна подумать… Только кивнула и потянулась к Вадиму. Она всегда предпочитала обходиться без слов, если была такая возможность. Вот и теперь — обошлась.

— Я люблю тебя, — спохватился, наконец, Егор. — А ты?

— Гошенька, если бы ты был повнимательнее… Я тебя еще со школы люблю.

Она единственная называла его Гошей, а не Егором. И она действительно его любила: только его поглощенность своей профессией, вообще — творчеством помешало ему понять это давным-давно.

И родители Егора, и родители Маши восприняли их решение пожениться со спокойной радостью. Даже проблемы с жильем у будущих супругов не возникло: из двух трехкомнатных квартир сделали три двухкомнатные в одном и том же районе — около станции метро Коломенская.

Квартира молодых была в многоэтажном сине-белом здании, выходившем на набережную Москвы-реки. От вида из окон с непривычки к высоте кружилась голова, а будущее представлялось таким же безоблачным и великолепным, какими были эти предсвадебные недели удивительно ясного и теплого сентября. И даже несколько неожиданная для Егора просьба Маши обвенчаться не слишком его поразила, хотя до этого времени особой набожности в своей невесте он не замечал.

Маша оказалась права: церковный обряд был куда более ярким, торжественным и впечатляющим, чем состоявшаяся на несколько часов раньше, стандартная процедура регистрации брака в районном ЗАГСе на унылой, продуваемой, казалось, всеми ветрами, Кантемировской улице в неказистом типовом двухэтажном сооружении. Казенная роскошь помещения, ярко-розовые стены в сочетании с обильной позолотой положения не спасали.

Зато Царицынский парк, где стояла церковь, был прекрасен в багряно-золотой листве. И сама церковь, нежно-зеленая с белым, с невысокой колоколенкой и куполом, казалась такой уютной, теплой. Егор, чуть ли не впервые в жизни попавший в действующий храм, да еще в качестве одного из главных лиц церемонии, был не просто поражен — потрясен всем происходящим.

Священник благословил жениха и невесту. Потом подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.

«Бла-го-сло-ви, вла-дыко!» — медленно, колебля волны воздуха, начал речитативом дьякон.

«Благословен бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», — смиренно и певуче ответил священник…

Егор, досадуя на самого себя, никак не мог сосредоточиться на возвышенном и думал, в основном, о мирском. Он покосился на Машу: та стояла строгая, сосредоточенная и, судя по всему, повторяла за священником слова молитвы. Интересно, откуда она их знает?

Затем священник обратился к Егору, что-то сказал, но тот не понял смысла сказанных слов.

— Бери за руку невесту и веди, — негромко подсказал кто-то сзади.

Егор взял Машу за руку в кружевной белой перчатке. Священник зажег две нарядные свечи, затем взял с подносика кольца и со словами «Обручается раб божий Егор рабе божией Марии» надел обручальное кольцо на первый сустав пальца Егора, а затем благословил кольцом с теми же словами Машу.

Прочел еще одну молитву и надел кольца до конца. А потом повторил то же самое с кольцом Маши, только слова были чуть другими: «Обручается раба божия Мария рабу божьему Егору».

— Это был обряд обручения, — услышал снова чью-то подсказку Егор. — Впереди венчание. Держитесь, это не больно, только долго.

Егор с некоторым опозданием сообразил, что суфлирует его шафер, он же свидетель на гражданском бракосочетании, он же — ближайший друг по жизни еще со школьных времен. Вот уж не полагал, что Игорю известны такие тонкости церковных обрядов.

После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их ответов началась служба. Егор уже внимательно слушал слова молитвы, желая понять их смысл, но не мог. Вместо этого по мере совершения обряда его душа становилась все спокойнее и просветлённее.

И уж совсем легко, весело и светло стало, когда он увидел запредельно счастливое лицо Маши.

Второй раз такое же выражение было на ее лице, когда через год после свадьбы они в той же церкви крестили новорожденную дочь Викторию. И еще раз — через полтора года на крестинах долгожданного сына Павла. Выйдя из церкви, Маша сказала:

— Ну вот, этого на ноги поставлю — и можно спокойно работать. Все, что нужно для счастья женщине, у меня есть.

Егор и сам был счастлив, только тогда, похоже, не понимал этого. Он вырос в семье, где родители не то чтобы ссориться, голоса никогда друг на друга не повышали. И считал, что это — норма семейной жизни.

Как и то, что можно прийти на кухню и сказать:

— Машенька, послушай, что я тут прочитал.

И она тут же отрывалась от любого дела, готовая выслушать все, что ему захочется ей сказать. А если уж никак не могла оторваться, то извиняющееся улыбалась и негромко говорила:

— Прости, я тут завозилась… Но ты говори, Гошенька, я тебя внимательно слушаю.

Маша возилась с детьми, занималась домашним хозяйством, по выходным они все вместе отправлялись в гости к бабушкам-дедушкам или просто гуляли в Коломенском парке.

Лишних денег не было, но семья не бедствовала и не считала копейки от получки до получки. Из Егора за несколько лет получился классный специалист, модели часов, в создании которых он принимал участие, были востребованы. И он даже не вполне понимал стремление жены обязательно пойти работать.

Зачем? Он сам способен обеспечить семью.

Дочка Вика росла тихой и послушной девочкой. Сын же Павлик был источником неиссякаемой энергии с неуемной тягой к лидерству — чуть ли не с пеленок. Если в доме появлялась кухонная табуретка, первым на нее садился Павлик. И в ванную комнату он должен был попасть первым, и на прогулке тащил всех туда, куда хотелось именно ему.

Машу, по характеру тихую и уступчивую, сын немного беспокоил: трудно ему будет с людьми ладить, вечно попадает в конфликтные ситуации. Егор только добродушно посмеивался:

— Ничего, нормальный мужской характер. И за себя сумеет постоять, и других в обиду не даст. Не переживай.

Интереснее всего было то, как черты родителей передались детям. Неугомонный и шумный Павлик был внешне похож на Машу: русоволосый, с голубыми глазами и спокойно-безмятежным выражением лица, которое при первой встрече обманывало абсолютно всех. А Вика была копией отца — темноволосая, с серо-зелеными глазами и матово-смуглой кожей. А по характеру — вылитая мать.

— Вот кому-то жена достанется, — говорила мать Егора, души не чаявшая во внучке. — И красавица, и характер ангельский…

— Я тоже красавец, бабушка! — немедленно влезал Павлик.

— Красавец-то ты красавец, — вздыхала та, — только озорник. Темный озорник, а притворяешься блондином.

Время шло незаметно, огорчений, кроме неизбежных детских болезней, не было. Павлику исполнилось четыре года, когда Маша отдала его и Вику в детский сад, а сама пошла работать в аптеку, на полставки. Уходила из дома вместе с детьми, а после тихого часа в детском саду забирала домой.

— Ты бы отдохнула, Маша, — порой просил её Егор. — Я могу забирать детей, ты хотя бы несколько часов для себя выкроишь…

— Зачем? — возражала Маша. — Мне одной скучно. А тебе с работы ехать далеко, ты будешь нервничать, что опоздаешь.

— Не буду.

— Конечно, не будешь. Потому что это совершенно ни к чему. Я работаю в пяти минутах ходьбы от дома и в десяти — от детского сада. Мне так удобнее.

При всей внешней кротости, Маша прекрасно умела настоять на своем, особенно если это касалось благополучия ее детей и мужа. И Егор постепенно привык к этой обволакивающей заботе, привык к тому, что почти все бытовые проблемы решаются как бы сами собой, не затрагивая его, и дети вполне довольны, если отец проводит с ними только выходные, а в будни возвращается с работы тогда, когда они уже ложатся спать.

Жизнь плавно катилась по гладким рельсам на хорошо смазанных колесах. И вдруг кто-то из коллег сказал Егору, что в Москве появилась новая фирма, которая занимается производством эксклюзивных ювелирных изделий. Не таких, какие выпускал Московский завод, а каких-то совершенно новых и необычных.

Егор заинтересовался. Хотя его завод только что добился права на участие во Всемирной выставке в Базеле и даже получил диплом за женский браслет с драгоценными камнями, особыми личными достижениями Егор похвастать не мог: разработанные им модели в производство не брали, считали слишком новомодными. А тут — только такие.

Любопытства ради позвонил, договорился о встрече и поехал посмотреть. К его немалому изумлению, фирма ютилась в нескольких комнатах какого-то полуподвала, производство было полукустарным, чего, впрочем, руководство и не скрывало.

— Мы только разворачиваемся, — сказал Егору генеральный директор Александр Григорьевич. — А планы у нас… В общем, сами увидите.

— В каком смысле — сам? — удивился Егор.

— Вы же собираетесь у нас работать, правда? Нам дизайнеры очень нужны.

Честно говоря, Егор был скорее шокирован тем, что увидел, а в радужные планы будущего как-то не слишком верил. Но… Но перспектива — работать самостоятельно, тут же воплощать идеи в конкретные изделия — была очень заманчивой.

— Машенька, — сказал он тем же вечером жене, — как ты отнесешься к тому, что я перейду работать в другое место?

— Это смотря зачем, — отозвалась Маша, поднимая голову от вязания. — Тебе надоело твое нынешнее место?

— Не то, чтобы надоело… Отдачи мало. А тут мне обещают полную свободу творчества, плюс сам себе начальник. Денег, правда, поменьше.

— Выкрутимся.

— Ездить дольше.

— Ну, это тебе решать. С детьми я справлюсь.

— Перспективы радужные, но пока…

— Так ведь есть же перспективы!

Егор подошел к жене и нежно ее поцеловал. Собственно говоря, он и ожидал такой реакции — не было случая, чтобы Маша его отговаривала от чего-то из-за денег или из-за того, что он меньше времени будет проводить дома.

«Справимся», «выкрутимся»… А ведь справлялась и выкручивалась она одна, Егор мог позволить себе роскошь — целиком отдаваться любимой работе и не думать о том, что дома его ждет скандал или хотя бы недовольное лицо жены.

Его переход на новое место работы совпал с еще одним знаменательным событием — своеобразным прибавлением семейства. Появилась Элси — ирландский сеттер, девочка, быстро ставшая всеобщей любимицей.

Нашли они ее в собственном подъезде: лежал под лестницей крохотный грязно-рыжий комочек и даже скулить уже не мог — обессилел.

— Гошенька, давай его возьмем, — попросила Маша. — Ведь живая душа, жалко.

— А если он от кого-то сбежал? — как всегда трезво подошел к проблеме муж. — Мы его возьмем, дети к нему привяжутся, мы с тобой, кстати, тоже, и тут объявится хозяин…

— Мы завтра же повесим объявление. Может быть, действительно, хозяева его уже ищут. А пока…

Егор наклонился к щенку и на него глянули два карих глаза с такой тоской и таким отчаянием, что никаких сомнений относительно дальнейших действий даже у него не осталось.

Маша взяла в руки теплый комочек и понесла его домой. Там на свой страх и риск щенка вымыли, завернули в полотенце, высушили. А потом Маша позвонила одной своей подруге, завзятой собачнице.

— Какой породы? — прежде всего спросила она.

— Рыжей и лохматой, — честно ответила Маша. — Непонятно, словом. Может, обыкновенная дворняжка.

— Дайте ей сегодня на ночь теплого молока, а завтра попробуйте накормить овсянкой. Мяса пока не давайте, неизвестно, какого возраста ваша находка. Вдруг еще сосунок.

Когда «сосунок» высох, Маша аккуратно расчесала его шерстку, после чего он стал прехорошеньким. Точнее — прехорошенькой. Потом налили ей в миску чуть подогретого молока и, ко всеобщему великому облегчению, она почти все выпила. После чего заснула прямо на руках у Маши.

Находку устроили в прихожей, возле двери в кухню. Дети остаток вечера ходили на цыпочках, даже Павлик как-то присмирел и не рвался немедленно поиграть с «новой собачкой». А добросердечная Вика принесла кукольную подушку и одеяло, так и оставшиеся, правда, невостребованными.

Никто на объявления о пропавшем щенке, расклеенные по подъездам и столбам, так и не откликнулся. Подруга-собачница, заехав в гости, с ходу определила породу — ирландский сеттер. Тогда и придумали собачке имя: Элси. Почему — непонятно, но как-то это имя очень подходило щенку.

Конечно, дрессировать ее по полной программе никто не собирался: сеттер — собака охотничья, а это дело Элси всяко не грозило. Но очень скоро она уже не делала лужиц, понимала простые команды и оказалась удивительно неприхотливой в еде. А еще — очень доброй и отзывчивой на ласку…

…Егор с трудом оторвался от воспоминаний и обнаружил, что уже подходит к подъезду своей фирмы. И тут же понял, что ему — впервые за всё время его работы в ней — вовсе не хочется что-либо делать, и более того, просто стыдно идти в свой кабинет и изображать там занятость.

Если бы коллеги знали, что он собирался сделать в самое ближайшее время…


Светлана Игоревна Бестужева-Лада Превратности любви [1] | Превратности любви | Глава вторая