home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Технология слежения

Не все гонки вооружений ведут к войне, как показала самая большая из них, между США и СССР. Важно скорее намерение, а не возможность. Но подпольная продажа оружия на сторону, беспорядочное его накопление, внезапное проникновение вооружений в напряженный регион и внезапные сдвиги военного равновесия — все это снижает предсказуемость, а потому повышает риск применения силы. В свете изложенного ООН предложила создать «регистр вооружений», который будет официально отслеживать экспорт и импорт оружия правительствами-участниками. В Америке некоторые поборники контроля над вооружениями предложили, чтобы США урезали помощь тем странам, которые отказываются сообщать в ООН о сделках с оружием.

В этой идее с регистром много дыр. Самые важные перевозки оружия — это как раз те, о которых меньше всего хотят докладывать участники, и еще: предполагается опять-таки, что правительства — единственные участники этой игры. Все же это предложение указывает на рост понимания важности организованной информации для поддержания мира.

И больше, а не меньше информации нужно, чтобы замедлить дальнейшее распространение оружия массового поражения. Особенно после перехода от технологий одинарного назначения к технологиям двойного (или множественного) назначения, не оружие надо отслеживать, а распространение технологий — в том числе и старых.

Пытаясь понять, строит ли Ирак ядерное оружие, инспектора МАГАТЭ и другие, в общем-то толковые эксперты, были обмануты не только Хусейном и недостатком данных слежения, но и на удивление глупым допущением. Они не стали даже рассматривать идею, что Ирак использует электромагнитные сепараторы для разделения урана-235 и урана-238, поскольку сейчас существуют более эффективные способы изготовления материалов оружейной кондиции. Но Саддам двигался к цели многими путями, и один из них заключался в использовании технологии, в хай-тековском мире единогласно признанной устаревшей.

«Это поразительно», — сказал Гленн Т. Сиборг, бывший глава министерства США по атомной энергии. «Это катастрофа», — сказал Леонард С. Спектор, специалист-ядерщик из Фонда Карнеги за мир между народами. Но самый резкий комментарий дал Дж. Карсон Марк, бывший сотрудник Лос-Аламосской лаборатории, где создали первую в мире атомную бомбу. «Зачем тратить столько денег на разведку, — вопрошал он, — если она самым очевидным образом ничего не может узнать?»

Иракский опыт в любом случае доказывает, что лучшие источники информации насчет распространения оружия — внутренние. Впервые на мысль об использовании у Саддама электромагнитных сепараторов навел Запад один иракский перебежчик.

Если информация играет все большую роль в самой сути антивоенных действий, почему не признается ее огромное значение? Почему бы Фонду Карнеги, или другому фонду, или ООН, или, если на то пошло, самой МАГАТЭ не объявить на весь мир о награде в миллион долларов тому, кто принесет достоверные свидетельства о ядерной контрабанде или распространении оружия? Такое предложение «кто хочет стать миллионером» немедленно породит достаточный корпус доносчиков. И премия доносчику может оказаться более эффективной, чем всяческий мониторинг, который, как считается, защищает мир от атомного ужаса. Если МАГАТЭ до сих пор не покупает таких сведений, то почему?

Однако помимо обнаружения расползания конкретного оружия, теперь будет необходимо закидывать куда более широкий бредень и собирать данные о поставках устаревших, а не только современных материалов и машин. Это ставит трудные, если вообще разрешимые, проблемы стратегии знаний. Например, может оказаться важнее знать, какое у потенциального агрессора программное обеспечение, чем какие у него машины. И что мы тогда будем делать? Антивоенным активистам придется думать о логике, искусственном интеллекте и даже альтернативных гносеологиях, призывая к миру.

Будущая торговля оружием будет обременена еще одной заботой — и это вынуждает нас переосмыслить отношение и к другим вопросам. Например, кто в будущем согласится верить умному оружию, приобретенному у других?

Может наступить день (если еще не наступил), когда оружие будет продаваться со встроенными компонентами, достаточно «умными», чтобы ограничить (или запретить) его использование в определенных обстоятельствах. Американские, французские, русские производители оружия или вообще страна с достаточно передовой экономикой сможет встраивать в экспортные самолеты, пусковые установки, ракеты и танки скрытые чипы самоуничтожения — на случай, если покупатель станет противником или перепродаст оружие противнику. Скрытые программы могут выбросить пилота из кабины или взорвать истребитель. С помощью технологий будущего, основанных на глобальной спутниковой системе позиционирования, могут запрограммировать системы оружия на промах или навигационные системы на ошибку, если такое оружие выйдет за пределы географических границ, установленных продавцом.

Научная фантастика? Нет, если верить одному знающему и высокопоставленному деятелю оборонной промышленности. На самом деле он нам сказал, что «мы могли бы кодировать все самолеты, которые продаем. Могли бы поставить опознавательную метку на все самолеты, которые действуют на Ближнем Востоке. В случае враждебной акции мы могли бы связаться с таким чипом и вызвать его отказ в той или иной форме».

И не один человек нам это говорил.

А не может ли покупатель найти этот элемент? Caveat emptor[4]. «Трудно, — сказал нам наш источник. — Очень трудно. Практически невозможно».

Если так, то вот пример весьма изощренного военного механизма. Но если производители оружия смогут так «частично лоботомировать» экспорт, не смогут ли какие-нибудь компьютерные «хакеры» или «крэкеры», предположительно в интересах мира, добраться до процесса изготовления и перепрограммировать некоторые системы так, чтобы они вообще в бою не действовали?

Нераскрытые завтрашние убийства

Есть еще, как мы уже видели, проблема утечки мозгов, которая, вероятно, будет расти. В частном секторе возникает целая новая область законодательства, касающаяся интеллектуальной собственности. «Дженерал Моторз» преследует по суду бывшего своего высшего администратора, который, как предполагается, прихватил с собой в «Фольксваген» четырнадцать коробок компьютерных дискет и документов. ИБМ судится с бывшим служащим, чтобы не дать ему работать на «Сигейт», производитель жестких дисков. Это попытки регулировать утечку мозгов в чисто коммерческих целях.

Дело идет всего лишь о деньгах. На более серьезном уровне мы уже видели фонды западных правительств, предназначенные, чтобы удержать определенных специалистов России от эмиграции в неустойчивые страны, куда они унесли бы свои ноу-хау под черепной коробкой — например, ядерные ноу-хау.

Есть и другая, более жесткая форма контроля знаний. В 1980 году Яхва Эль Мешад был найден мертвым в отеле «Меридьян» в Париже. В марте 1990 года другой человек по имени Джеральд Булл был застрелен в Брюсселе. Убийства остались до сих пор нераскрытыми.

Однако оказалось, что Эль Мешад, египтянин, был ключевой фигурой в гонке Саддама к атомной бомбе, а Булл, канадец по рождению, пытался построить для Саддама «суперпушку». Знание становится все более ценным с экономической и военной точек зрения, и вполне вероятно, что такие убийства будут совершаться по всему миру.

В мире анархии можно представить себе страны или даже частные организации, назначающие цену за головы определенных технических специалистов, ставящих свой опыт на службу создания запрещенного оружия. Такие убийства могут быть даже санкционированы региональной или глобальной властью как совершаемые в интересах сохранения мира — хотя куда вероятнее, что совершаться они будут «неофициально». Так или иначе, управление потоком знаний станет весьма важным вопросом для мира и миротворцев в завтрашней анархической заварухе.

Оружие в обмен

Завтрашние формы войны и мира поставят мучительные моральные вопросы и заставят принимать тяжелые решения. Например, помимо усилий не дать потенциальным смутьянам доступа к определенным техническим знаниям, со стороны наиболее технически передовых стран будет разумно самим передавать некоторые технологические ноу-хау совсем не дружественным государствам.

Если какая-то «страна-изгой» преуспеет в создании оружия массового поражения, остальной мир встанет перед лицом критического решения. Раз у нее теперь есть оружие, хотим ли мы, чтобы ее правительство, как бы мерзко оно ни было, сохранило контроль над оружием, или пусть оно лучше попадет в неизвестные руки? Если да, то должны ли мы действительно передать ему передовые технологии контроля, нечто вроде «списка допустимых действий»? Или пусть «плохое» правительство останется технически невежественным, даже если это грозит потерей контроля над оружием массового поражения? И снова-таки мы видим вопрос контроля над знаниями в самом сердце процесса сохранения мира.

Боле того, поскольку оружие Третьей волны более точно и, в теории, может убивать и ранить меньше солдат и мирных жителей, не лучше ли будет передовым странам продавать такое оружие менее продвинутым армиям — взамен оружия Второй волны, которое будет уничтожаться под международным контролем? Не обменять ли оружие массового поражения на оружие НЛД?

Это только намеки на весьма непривычные идеи, с которыми армиям и поборникам мира придется иметь дело завтра.

И когда мы говорим о стратегии знаний для мирных целей, какую роль здесь должно играть обучение? Будут ли международные центры обучения созданы для солдат, прикомандированных к ООН, или для других сил поддержания мира и борьбы с последствиями катастроф? Как насчет применения компьютерных имитаций для обучения посредничеству, ликвидации последствий катастроф, борьбе с голодом и разрешения конфликтов между культурами?

И более всего, как насчет всех видов моделирования, анализа и сбора данных, которые переместят центр внимания антивоенных действий из настоящего в будущее — предвосхищающее мышление, а не действия вслед пролитой крови? Здесь потребуется не только понимание военного равновесия сил, перемещения войск и так далее, но информация о политических фракциях и структурных напряжениях, выгодах и ограничениях, которые ведут к принятию решений в каждом государстве.

И наконец — и это приводит нас обратно к Балканам, — ни одна стратегия знаний для сохранения мира не может не учитывать один из самых серьезных источников информации и дезинформации, случайной и намеренной: СМИ.

Как начать (и как прекратить) войну

У правительств Европы и Америки есть длинный список причин, по которым они не станут рисковать ни солдатами, ни летчиками ради защиты страдающих людей на Балканах — что сербов, что боснийцев, что хорватов. Но ни одно правительство пока не объяснило, почему оно не предпринимает полностью безопасных и недорогих мер, чтобы удушить или хотя бы ограничить эту войну.

Это не был необъяснимый взрыв ненависти между народами, которые тысячу лет жили бок о бок и вступали в смешанные браки, — войну разожгли намеренно.

Коммунистические начальники в разных частях Югославии, стремительно терявшие авторитет после окончания холодной войны, решили уцепиться за власть, перейдя от марксизма к религиозно-этнической идеологии. Безответственные интеллигенты, рвущиеся к власти, вооружили их теориями религиозного и этнического превосходства и тоннами боеприпасов гиперэмоциональной риторики. Роль артиллерии сыграли СМИ.

Говоря словам Милоша Васича, редактора единственного независимого в Белграде журнала «Време», взрыв насилия оказался «искусственной войной, в действительности порожденной телевидением. Потребовалось только несколько лет свирепой, беспощадной, шовинистической, нетерпимой, экспансионистской, милитаристской пропаганды, чтобы породить достаточную ненависть, запустившую механизм войны».

Чтобы это было понятно, он так сказал американцам, посетившим его во время войны: «Представьте себе США, где каждая телестанция вплоть до самой мелкой дает одну и ту же передовицу — передовицу, продиктованную Дэвидом Дьюком. У вас тогда тоже через пять лет будет война».

С этим соглашается албанская журналистка Виолетта Ороси: «Распад Югославии начался как война СМИ».

Во всех регионах главные СМИ взяли под контроль фанатики, и они цензуровали, разрушали или намеренно оттесняли на обочину умеренных. Несмотря на это, группы борьбы за мир и мелкие газеты и журналы отчаянно пытались угасить пламя ненависти. Весна Песич, директор Центра антивоенных действий в Белграде, обращалась к внешнему миру с призывами признать существование «тех, кто не поддерживает политику межнациональной ненависти и войны». В Белграде происходили марши мира. Даже в Баня-Луке, оплоте боснийских сербов, в самой гуще битвы организовалась группа боснийцев, сербов и хорватов, назвавшая себя «Гражданский форум», — группа против этнической и религиозной ненависти.

Но ни одна западная держава — США, Англия, Франция, Германия, не говоря уже об остальном мире, — не подала финансовой или политической помощи противникам того самого кровопролития, которое правительства этих стран ежедневно осуждали. А ООН не создала ничего даже похожего на стратегию действий СМИ против пропаганды ненависти, чтобы хоть умерить насилие. Корабли ВМФ стояли возле берегов, надзирая за соблюдением эмбарго на поставки оружия. Но если бы поставить на палубы этих кораблей или на почву близлежащих Италии или Греции радиопередатчики, сама ООН могла бы дать голос заглушенным умеренным каждого региона, внося струю здравого смысла в безумие бывших республик Югославии. И почему бы вместе с эмбарго на оружие не ввести эмбарго на пропаганду ненависти? ООН или великие державы могли бы заглушить частоты местного вещания, если бы захотели. Они могли бы взять под контроль всю электрическую и почтовую связь воюющих государств. Но ничего этого не случилось.

Если американские специалисты психологической войны могли сбросить на иракцев 29 миллионов листовок, нельзя ли было сбросить несколько мелких и недорогих радиоприемников, настроенных на «Частоту мира», над зоной войны, чтобы бойцы услышали что-то кроме вранья собственной стороны?

В США Грейс Аарон, сопредседатель «Действия ради мира» из Лос-Анджелеса, умоляла, чтобы ЮСИА «начало вещание новостей и дало гражданам бывших югославских республик услышать уравновешенные и точные известия о войне», и не только в зонах боев, но и в Белграде и в Загребе.

Другие предлагали, чтобы радио «Свободная Европа» или «Свобода» взяли эту работу на себя. А где было Би-би-си? Или Си-эн-эн? Или Эн-эйч-кей из миролюбивой Японии? Простая трансляция регулярных радиопередач могла бы прийти на помощь тем, кто хотел остановить войну.

Два года еще ушло у США после начала войны, чтобы объявить о создании радиостанции «Свободная Сербия» — но только на коротких волнах. Прозвучало невнятное объяснение, что для передач на средних волнах нужны передатчики более мощные и поближе к зоне приема. В 1920 году компания «Маркони» из Англии передала концерт Нелли Мелба, который был слышен даже в Греции, а в 1993 году почему-то невозможно достучаться до Загреба или Белграда из Италии или, скажем, с соседних океанов. К тому времени в Сербии и Черногории было более 500 000 спутниковых тарелок, да еще 40 000 в Хорватии, но ни одно международное ведомство этим не воспользовалось.

В наш электронный век, когда стремительно наступает глобальная, интерактивная, мультимедийная сеть, а гигантские конгломераты СМИ спешат поскорее освоить новые технологии связи, пропаганда мира застряла в эпохе коротковолнового радио.

И совершенно ясно, что США — да и ООН, если она хочет сохранить претензии на звание миротворческой организации, — необходимы силы и средства на создание радиовещательного корпуса быстрого реагирования, и не только радио, но и телевизионного. Согласно Аарон, которая создала пять программ кабельного телевидения о войне и мире для США, балканские группы «неимоверно изощрены в пропаганде». Ей дали пропагандистские видеоленты всех трех сторон конфликта, и некоторые из них были явно отредактированы.

Некоторые были созданы сербскими телевизионными программами и переданы через спутники в США, где их распространяют американские про-сербские активисты.

Несмотря на преследования со стороны фанатиков и правительств каждого воюющего региона, журналисты, телекомментаторы, операторы и многие другие рвутся высказаться. Как говорит Аарон, «группам за мир и мирно настроенным СМИ можно хотя бы дать какое-то оборудование: лэптопы, восьмимиллиметровые камеры „Сони Хай“, видеомагнитофоны, лазерные принтеры, модемы, программное обеспечение и абонентский выход на мировые службы информации».

Она смотрит шире Балкан. «Нам предстоит увидеть эпидемию региональных конфликтов. При попытке подавить их военной силой передовые хай-тековские страны просто обанкротятся. Так не воспользоваться ли „умным оружием“ установления мира?»

Что, если в каком-то сериале героем станет не наркобарон, не сутенер, не гангстер и не продажный коп, а «голубая каска» ООН, или человек, который, рискуя жизнью, становится на пути этнической чистки?

Одно только «оружие знания», даже с использованием СМИ, никогда не сможет предотвратить войну или помешать ее распространению. Но отказ от создания систематической стратегии его применения — непростителен. Прозрачность, наблюдение, мониторинг оружия, использование информационных технологий, разведка, перехват средств связи, пропаганда, переход от оружия массового поражения к оружию НЛД, обучение и подготовка — вот все элементы будущей «формы мира».

Хотя чаще всего у них подход к любому вопросу диаметрально противоположен, но бывают случаи, когда интересы армий и движений за мир просто совпадают. Если бы были моральные и стратегические причины, по которым США предпочли бы стабильность на Балканах войне, то военные, следуя стратегии знаний для достижения этой цели, могли бы совместно с активистами борьбы за мир поддержать каждый своих коллег в зоне боев. Сторонники мира могли бы попросить у военных корабли, где разместить радиопередатчики, или самолеты, чтобы доставить аппаратуру связи балканским умеренным.

И конечно, есть и более глубокий уровень, на котором мир и его сохранение зависят от знания. В документе, подготовленным для совещания военных и разведывательных экспертов США, доктор Элин Уитни-Смит, директор фирмы «Микро информейшн системз инкорпорейтед» утверждала, как и мы в своих работах в течение многих лет, что широкий доступ к информации и средствам связи — необходимое предварительное условие экономического развития. Поскольку нищета с миром не дружит, Уитни-Смит предлагает использовать «нашу военную машину и мощь цифровой революции, чтобы дать как можно больше информации и информационных технологий остальному миру, чтобы люди из развивающихся стран вошли в мировое сообщество…

В интересах национальной безопасности, — продолжает она, — нам нужно использовать знания, чтобы нести процветание остальному миру, пока все его население не превратилось в иммигрантов, беженцев или пенсионеров Запада».

Для некоторых, несомненно, ее слова прозвучали утопией. Но потребуются все доступные нам идеи Третьей волны, совместные усилия сторонников мира и солдат, чтобы нам выжить в бурях, которые еще разразятся на линиях раздела нашего трехчленного мира.

Старый мировой порядок, построенный в промышленные века, уже распался на части. Мы все время говорим, что возникновение новой системы создания богатств и новой формы войны требует новой формы мира. Но если эта форма мира не будет соответствовать реалиям двадцать первого века, она может оказаться не только бесполезной, но и опасной.

Чтобы начертить форму мира для будущего, нам нужна хотя бы предварительная карта глобальной системы двадцать первого века. И мы набросаем ее на оставшихся страницах книги.

Глава 25. Глобальная система двадцать первого века

Мало какие слова употребляются столь же легко и небрежно, как «глобальность». Экология — «глобальная» проблема. СМИ создают «глобальную» деревню. Корпорации гордо говорят, что они «глобализуются». Экономисты диагностируют «глобальный» рост рецессии. А политики, чиновники ООН и медийные гуру — там вообще нет человека, который не был готов с места прочесть лекцию о «глобальной системе».

Конечно, глобальная система существует. Но это не то, что большинство себе представляет.

Усилия для предотвращения, ограничения или окончания войны, предпринимаемые армиями, сторонниками мира или вообще кем бы то ни было, требуют некоторого понимания системы, в которой эта война происходит. Если наша карта системы устарела и описывает ее вчерашний день, а не то, чем она быстро становится, то даже лучшие стратегии для поддержания мира могут привести как раз к обратному. Значит, стратегическое мышление двадцать первого века должно начинаться с карты завтрашней глобальной системы.

Виноват конец холодной войны?

Почти все попытки составить такую карту начинаются с конца холодной войны, поскольку это и была главная сила, изменившая систему. Конец холодной войны все еще оказывает на нее влияние. Но тезис данной книги состоит в том, что изменения, связанные с распадом Советского Союза, вторичны, а на самом деле глобальная система все равно бы рухнула в сегодняшнюю революционную неразбериху, даже оставайся на месте Берлинская стена и существуй до сегодняшнего дня Советский Союз. Относить все сегодняшние пертурбации на счет окончания холодной войны — это подмена мышления.

На самом деле мы — свидетели возникновения на планете новой цивилизации, с которой приходит интенсивное использование знаний для создания богатств, и эта цивилизация делит мир натрое и преобразует всю глобальную систему. В этой системе мутирует все, от основных ее компонентов и видов их взаимосвязи, от скорости их взаимодействия и интересов каждой страны — до вида войн, которые могут из-за этого произойти и которые необходимо предотвратить.

Возникновение расплывчатого государства

Начнем с компонентов. Последние триста лет основными единицами мировой системы были национальные государства. Но сейчас меняется и этот основной строительный блок. Удивительно, что среди всех сегодняшних членов ООН примерно у одной трети существует серьезная угроза со стороны повстанческих движений, диссидентов или правительств в изгнании. От Мьянмы с потоками эмигрантов-мусульман и вооруженных повстанцев-каренов, до Мали, где требуют независимости племена туарегов, от Азербайджана до Заира существующие государства сталкиваются с донациональным трайбализмом — хотя и под лозунгом национальной независимости.

Выступая перед комитетом Сената США по международным отношениям перед тем, как занять свой пост, государственный секретарь Уоррен Кристофер — уж никак не паникер — предупреждал, что «если мы не найдем приемлемого способа жизни разных этнических групп в одной стране, у нас скоро будет не сотня с чем-то стран, а 5000 их».

В Сингапуре мы говорили с Джорджем Яо, вице-премьером, получившим образование в Кембридже и Гарварде. Тридцатисемилетний бригадный генерал с лазерно-острым умом, Яо представляет себе будущий Китай как конгломерат сотен городов-государств вроде Сингапура.

Многие сегодняшние государства расколются или трансформируются, а получившиеся в результате единицы могут вообще быть не цельными нациями в современном смысле слова, а скорее этническими сущностями всех видов — от федераций племен до городов-государств Третьей волны. А сама ООН может оказаться частично клубом бывших наций или ложных наций — то есть политических единиц, замаскированных под нации.

Но не только эта перемена маячит на горизонте. В хай-тековском мире экономический базис ускользает из-под ног нации-страны. Как уже отмечалось, национальные рынки становятся менее важными, чем местные, региональные и глобальные рынки. В смысле производства уже почти невозможно сказать, какая страна производит тот или иной компьютер или автомобиль, поскольку детали и программы приходят из многих источников. Самые динамично развивающиеся сектора новой экономики — не национальные: они либо суб-, либо супер-, либо транснациональные.

Более того, пока бедные, бессильные и «притворяющиеся нациями» группы требуют «суверенитета», наиболее мощные и экономически передовые государства свой суверенитет теряют. Даже самые сильные правительства и центральные банки уже не контролируют курс своей валюты в мире, омываемом нерегулируемыми приливами и отливами электронных денег. Они даже свои границы не контролируют, как могли в прошлом. И хотя они пытаются захлопнуть дверь перед носом импорта и иммиграции — и то и другое бывает мучительно больно, — но в хай-тековские государства проникают из-за рубежа набирающие силу потоки денег, террористов, оружия, наркотиков, культуры, религии, поп-музыки, идеологии, информации и много чего еще. В 1950 году 25 миллионов человек совершили поездки за границы своих стран. В восьмидесятых это число добралось до 325 миллионов в год — это не считая неизвестного и неконтролируемого числа нелегалов. Бывшие когда-то прочными границы национального государства размываются.

Компоненты глобальной системы, которые до сих пор считались самыми основными, разваливаются. В системе стало больше государств, и многие из них, вопреки собственной риторике, никак не нации.

Некоторые, как шаткие кавказские республики бывшего СССР, на самом деле только притворяются нациями — это общества Первой волны, разрываемые на части местными воинственными вождями. Другой уровень — это нации Второй волны. А возникающий уровень Третьей волны состоит из политических субъектов совершенно нового вида — постнациональных государств с расплывчатыми границами. Так что на самом деле происходит переход от глобальной системы наций к трехуровневой системе государств.

Архипелаг Хай-тек

Вскоре в последний, третий уровень системы должны войти региональные «технополисы». Говоря словами Рикардо Петреллы, директора департамента по прогнозам науки и техники Европейского Сообщества, «транснациональные фирмы… создают сети, которые обходят рамки национальных государств.

К середине следующего века такие нации-государства, как Германия, Италия, Соединенные Штаты или Япония уже не будут самыми важными социоэкономическими субъектами и не будут определять политическую конфигурацию. Вместо них доминантный социоэкономический статус обретут зоны и города, такие как графство Орандж в Калифорнии, Осака в Японии, Лионский регион во Франции или Рургебите в Германии… Фактические силы, принимающие решения… это будут транснациональные компании в союзе с правительствами городов-регионов». Такие единицы, утверждает Петрелла, могут образовать «архипелаг Хай-тек… в море обнищавшего человечества».

Эти региональные единицы подразумевают экономическую жизнеспособность там, где сильнее всего поднялась Третья волна. Менее жизнеспособны они будут в экономике Второй волны, все еще построенной на массовом производстве для национального рынка. Они будут носить децентрализованный характер обществ Первой волны — но на основе высоких технологий.

Магнаты, монахи и муллы

Еще два очевидных конкурента в борьбе за власть в глобальной системе — это транснациональные корпорации и религии, достающие и те, и другие все дальше и дальше. Корпорации вроде «Унилевер», чьи 500 филиалов действуют в 75 странах, или «Эксон», у которого 75 % доходов получаются за границами США, или, скажем, ИБМ, «Сименс» и «Бритиш Петролеум» уже не могут считаться «национальными» компаниями.

Одна из самых больших телекоммуникационных фирм мира AT&T считает, что в ее глобальных услугах нуждаются около двух-трех тысяч гигантских корпораций. ООН считает транснациональными корпорациями около 35 000 фирм. У этих компаний 150 000 дочерних. Эта сеть стала такой широкой, что почти четверть всех мировых продаж происходит между филиалами одной и той же фирмы. Этот растущий коллективный организм, уже не привязанный накрепко к нации-государству, составляет ключевой элемент глобальной системы завтрашнего дня.

Точно так же растущее влияние мировых религий, от ислама и русского православия до растущих как грибы сект «Нью-Эйдж», вряд надо доказывать документально. Все это будут ключевые игроки мировой системы двадцать первого века.

От гольферов до металлургов

Помимо государств, региональных «технополисов», корпораций и религий, еще один тип единиц с возрастающим значением: тысячи межнациональных ассоциаций и организаций, вылезающих из-под каждого куста. Врачи, собиратели керамики, физики-ядерщики, игроки в гольф, художники, металлурги, писатели, промышленные группы от изготовителей пластмасс до банкиров, активисты здорового образа жизни, профсоюзы, защитники окружающей среды — все это выходит за пределы национального масштаба и становится глобальным. Эти НПО, неправительственные организации, играют активную роль в управлении мировой системой и включают в себя как подкласс целую армию транснациональных политических движений.

Очевидный пример — «Гринпис», хорошо финансируемая экологическая организация. Но это лишь единица из растущего числа действующих лиц на глобальной политической арене. Многие из них имеют достаточно сложную структуру, вооружены компьютерами и факсами, обладают доступом к суперкомпьютерным сетям, спутниковым передатчикам и другим передовым средствам связи. Когда скинхеды в Дрездене громили иммигрантский район, новости об этом тут же появились в КомЛинке — компьютерной сети, объединяющей около пятидесяти локальных компьютерных сетей Германии и Австрии. Оттуда вести попали в британскую сеть ГринНет, которая, в свою очередь, связана с «прогресивными» сетями от обеих Америк до бывших Советских республик. Поток факсов, протестующих против погрома, затопил дрезденские газеты.

Но у групп сторонников мира, протестующих против насилия, нет монополии на транснациональные электронные сети. Объединяются все — от экологических экстремистов до фанатиков непогрешимости Библии, дзэн-фашистов, преступных синдикатов и университетских обожателей перуанских террористов из «Сендеро Люминозо». Все это становится частью быстро распространяющегося «международного гражданского общества», которое не всегда действует цивилизованно.

И здесь тоже глобальная система делится натрое. Транснациональные организации слабы или вообще отсутствуют в обществах Первой волны. Более многочисленны они в обществах Второй волны. И размножаются с невероятной скоростью в обществах Третьей волны.

Итак, прежняя глобальная система, построенная из нескольких четко определенных национально-государственных «чипов», заменена глобальным компьютером двадцать первого века — трехуровневой «материнской платой», в которую втыкаются тысячи и тысячи самых разнообразных чипов.

Гиперсвязи

И компоненты этой мировой системы соединены друг с другом тоже по-новому. Привычный здравый смысл подсказывает нам, что сегодня нации мира становятся более независимыми.

Но это — в лучшем случае сбивающее с толку упрощение. Оказывается, что некоторые страны «недосвязаны» с остальным миром, а другие, наоборот, — «пересвязаны».

Государства Первой волны могут сильно зависеть от того, будут ли несколько других стран покупать у них сырье и сельскохозяйственную продукцию. Замбия продает медь, Куба — сахар, Боливия — олово. Но обычно экономике таких стран не хватает диверсификации. Монокультурное сельское хозяйство, сосредоточение на горсточке сырьевых ресурсов, застойный производственный сектор и недоразвитый сектор услуг — все это снижет потребность в связях с внешним миром. Обычно такие страны остаются на уровне низкой взаимозависимости.

Страны Второй волны, с их более сложным экономическим и социальным строением, нуждаются в большем разнообразии связей с миром. Но и между промышленными странами глобальная взаимозависимость ограничена. Еще в тридцатых годах двадцатого века США, скажем, были партнером других стран только по тридцати четырем договорам и соглашениям. В 1968 году, когда в стране только начался поворот к экономике Третьей волны, США участвовали лишь в 282 таких договорах. «Страны дымовой трубы», вообще говоря, имеют лишь ограниченную взаимозависимость.

А Третья волна подталкивает высокотехнологичные страны к «пересвязанности». Как мы знаем, эти страны переживают болезненный внутренний процесс демонтажа и реконструкции. Гигантские корпорации и правительственно-чиновничьи структуры реорганизуются, делятся или теряют свое значение. На их месте возникают новые. Мелкие организации всех видов множатся и вступают во временные союзы и консорциумы, преобразуя общество в совокупность легко соединяемых и разъединяемых модулей. Рынки делятся на более мелкие, и само массовое общество индивидуализуется.

Этот внутренний процесс, который мы подробнее описали выше, не может не влиять на международные отношения страны. По мере его развития компании, социальные и этнические группы, ведомства и организации развивают колоссальное число внешних связей. Чем более они разнообразны, чем больше они ездят, экспортируют, импортируют и обмениваются информацией с внешним миром, тем больше формируют совместных предприятий, стратегических союзов, консорциумов и ассоциаций, переходящих границы. Короче, они входят в стадию «пересвязанности».

Это объясняет, почему с семидесятых годов число международных соглашений США с другими странами растет экспоненциально. Сегодня США входят в примерно тысячу договоров и в буквальном смысле десятки тысяч соглашений, и каждое, естественно, считается выгодным, но накладывает ограничения на поведение страны.

Таким образом, мы видим новую сложную глобальную систему, построенную из регионов, корпораций, церквей, неправительственных организаций и политических движений. Все они конкурируют, у всех разные интересы, и все отражают различную степень взаимодействия.

Пересвязанность порождает интересный, но незамечаемый парадокс. Япония, США и Западная Европа требуют все больше связей, им нужно повышать степень взаимозависимости с внешним миром, чтобы поддерживать свою передовую экономику. Таким образом, мы создаем очень странный мир, в котором самые сильные страны оказываются одновременно и наиболее связанными внешними обязательствами. Малые государства, менее зависимые от внешних связей, могут иметь меньше ресурсов, но часто могут развивать их свободнее — вот почему некоторые микрогосударства могут не просто обогнать США, но и бегать вокруг кругами.

Глобальная «тактовая частота»

И более того, когда мы втыкаем разнообразные компоненты в глобальную «материнскую плату» и соединяем их разными способами, мы сбрасываем в ноль их внутренние часы. Новая глобальная система работает, как оказывается, с тремя резко различными «тактовыми частотами».

Ничто так резко не отличает сегодняшний период истории от прежних, чем ускорение перемен. Когда мы впервые отметили это в нашей книге «Шок будущего» много лет назад, мир еще надо было убеждать, что события ускоряются. Сегодня мало кто в этом сомневается. Ускорение событий чувствуется на ощупь.

И это ускорение, частично вызванное более быстрыми средствами связи, означает, что в глобальной системе возникновение горячей точки и военный взрыв могут случиться в буквальном смысле слова за сутки. И реагировать на такие события надо раньше, чем правительство успеет переварить известия. Политики все больше и больше бывают вынуждены все быстрее принимать решения по вопросам, где они знают все меньше и меньше.

Но, как и «связанность», ускорение в глобальной системе не одинаково. Общий темп жизни, включая все, от скорости деловых сделок и до ритма политических перемен, темп технологических нововведений и другие переменные, медленнее всего в аграрных обществах, несколько быстрее в промышленных и несется со скоростью электрического тока в странах, переходящих к экономике Третьей волны.

Эти различия порождают совершенно разные точки зрения на мир. Например, для большинства американцев с их одним из самых высоких темпов будней, с обрезанными историческими горизонтами, трудно сопереживать чувствам воюющих арабов или израильтян, защищающих каждый свою точку зрения цитированием двухтысячелетних прецедентов. Для американцев история уходит очень быстро, и остается лишь текущий момент.

Такие различия в осознании времени даже влияют на стратегическое военное мышление. Зная нетерпеливость американцев, Саддам Хусейн считал, что США не выдержат долгой войны. (Может, он и был прав, но получил он войну короткую.) Аналогично, как мы видели, в военном деле Третьей волны временные факторы превалируют над пространственными, и велика зависимость от быстроты связи и перемещений.

Иначе говоря, мы строим не просто трехуровневую глобальную систему, но еще и такую, которая работает в трех разных полосах частот.

Потребности выживания

Это разделение натрое также меняет факторы, от которых будет зависеть жизнь и смерть стран. Все страны стараются защитить своих граждан. Им нужна энергия, продовольствие, капитал и доступ к воздушному и водному транспорту. Но помимо этого и еще некоторых основных вещей, потребности у них различаются.

Для экономики Первой волны существенными для выживания были земля, энергия, доступ к воде для орошения, провизия в отчаянные времена, минимальная грамотность и рынок для продукции сельского хозяйства и промышленного сырья. В отсутствие промышленности и интеллектуальных услуг на экспорт главными предметами продажи считались национальные ресурсы, от тропических лесов и запасов воды до рыболовных полей. Государства уровня Второй волны, все еще строящие свою экономику на дешевом ручном труде и массовом производстве, — это страны с концентрированной и интегрированной национальной экономикой. Они более урбанизированы и потому нуждаются в массовом импорте продовольствия, из своей деревни или из-за границы. Нужно колоссальное количество энергии на единицу продукции. Нужно сырье, чтобы работали заводы, — железо, сталь, цемент, лес, химикаты и так далее. Эти государства — дом небольшого числа глобальных корпораций. Они — главные загрязнители природы. И более всего им нужны экспортные рынки для товаров массового производства.

«Постнации» Третьей волны образуют последний слой трехуровневой глобальной системы. В отличие от аграрных стран, им не нужна дополнительная территория. В отличие от промышленных, им не нужны собственные обильные ресурсы. (Лишенная их, Япония Второй волны захватила Корею, Маньчжурию и другие богатые ресурсами регионы. Япония Третьей волны стала неизмеримо богаче и без колоний, и без собственного сырья.)

«Постнации» Третьей волны, конечно, все равно нуждаются в энергии и продовольствии, но более всего им нужны знания, конвертируемые в богатства. Им нужен доступ или контроль мировых банков данных или сетей телекоммуникаций. Им нужны рынки для интеллектуальных продуктов и услуг, для финансовых услуг, консалтинга по менеджменту, программного обеспечения, телевизионных программ, банков, кредитной информации, страховки, фармацевтических исследований, управления сетями, интегрированных информационных систем, экономической разведки, обучающих систем, компьютерных имитаций, служб новостей и вообще всего, что требуют информационные технологии. Им нужна защита от интеллектуального пиратства. А в смысле экологии они хотят, чтобы «неиспорченные» страны Первой волны защищали свои джунгли, небеса и флору ради «общего блага» — иногда это даже тормозит экономическое развитие.

Противоречивые потребности экономики Первой, Второй и Третьей волны отражаются в радикально различных концепциях «национальных интересов» (термин сам по себе все более анахроничный), которые могут в будущем еще сильнее обострить напряженность между странами.

И когда мы начинаем сопоставлять эти перемены — различия в типах сущностей, которые составляют систему, степень их взаимосвязи, скорость, жизненные требования, — мы приходим к трансформации, которая далеко выходит за рамки того необходимого, что диктовалось концом холодной войны. Короче говоря, мы приходим к глобальной системе двадцать первого века, той арене, на которой завтра будут вестись войны и борьба за мир.


Глава 23. О формах мира | Война и антивойна | Конец равновесия (но не истории)