home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Большой бизнес

В углу зала «Отдыха удильщика» разгорелся бурный спор между Светлым Элем и Бархатным Портером. Их голоса звучали все более гневно.

– Мис-си, – сказал Светлый Эль.

– Ми-сси, – сказал Бархатный Портер.

– Спорю на миллион фунтов: мис-си.

– Спорю на миллион триллионов фунтов: ми-сси.

Мистер Муллинер снисходительно поднял голову от своего горячего виски с лимоном. В подобных случаях ему обычно отводилась роль арбитра.

– О чем спор, джентльмены?

– Об этой песне, о «Мис-сисипи», – сказал Светлый Эль.

– О «Ми-ссисипи», – отчеканил Бархатный Портер. – Он говорит, что надо петь «мис-си», а я говорю «ми-сси». Кто прав?

– По моему мнению, – сказал мистер Муллинер, – вы оба правы. Мистер Оскар Хаммерстайн, написавший эту лучшую из всех подобных песен, предпочитал «мис-си», но, насколько мне известно, оба варианта считаются одинаково верными. Мой племянник прибегал то к первому, то ко второму, в зависимости от настроения.

– Это который племянник?

– Реджинальд, сын моего покойного брата. Он постоянно исполнял эту песню, и в момент внезапного перелома в его судьбе был как раз приглашен исполнить ее на ежегодном деревенском концерте в Нижних Болтунах-на-Виссере в Вустершире, где находилось его скромное жилище.

– В его судьбе, значит, наступил внезапный перелом?

– И самым замечательным образом. Как-то утром он вполголоса репетировал свой номер над яичницей с грудинкой, как вдруг услышал стук почтальона и подошел к входной двери.

– А, привет, Багшот, – сказал он. – Бери-ка сундук.

– Сэр?

– Тащи этот тюк.

– Какой тюк вы имеете в виду, сэр?

– Выпей немножко, и ты… Ах, извините, – сказал Реджинальд. – Я думал о другом. Забудьте, что я говорил. Это письмо мне?

– Да, сэр. Заказное.

Реджинальд расписался в получении и, перевернув его, увидел на обороте, что письмо было отправлено Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном, Уотсоном и Уотсоном из Линкольнс-Инн-Филдс, этой обители лондонских нотариусов. Он вскрыл конверт и нашел внутри послание с просьбой безотлагательно навестить эту шайку в удобное для него время, и тогда он услышит нечто к своей выгоде.

Он всегда был рад услышать нечто к своей выгоде, а потому сел в лондонский поезд, явился в Линкольнс-Инн-Филдс, и вы могли бы сбить его с ног зубочисткой, когда Уотсон – или Уотсон, или Уотсон, или Уотсон, а возможно, что и Уотсон – сообщил ему, что по завещанию его родственника в Аргентине, которого он не видел уже много лет, ему положено получить сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Неудивительно, что, услышав эту новость, он пошатнулся и упал бы, если бы не успел ухватиться за проходившего мимо Уотсона. Тут кто угодно зашатался бы, а уж тем более тот, кто, подобно Реджинальду, никогда особенно умом не блистал. Если не считать его способности исполнять «Миссисипи», возможно врожденной, он не был особо одаренным молодым человеком. Аманда Биффин, девушка, которую он любил, хотя и восхищалась его внешностью – ибо, подобно всем Муллинерам, он отличался выдающейся красотой, – но оставалась неколебимой в своем убеждении, что будь мужчины костяшками домино, он, вне всяких сомнений, оказался бы костью «пусто-пусто».

Едва покинув обитель Уотсонов, Реджинальд, естественно, позвонил в Нижние Болтуны и рассказал Аманде о необыкновенной выпавшей ему удаче, так как она вносила новый оборот в историю их любви. До сих пор их помолвка хранилась в глубочайшей тайне, поскольку ни ей, ни ему никак не хотелось возмущать душевный покой сэра Джаспера Тодда, дяди и опекуна Аманды, удалившегося на покой финансиста. Реджинальд был обладателем одного из тех кругленьких доходцев, которые обеспечивают холостяку три обильные трапезы в день, а также возможность травить лисиц, стрелять фазанов и удить форель, однако до падения этих пятидесяти тысяч с неба он ни в каком отношении не мог сойти за матримониальный приз, и теория Аманды, что сэр Джаспер, узнай он про помолвку, выдаст не менее пятидесяти семи припадков гнева, без сомнения, соответствовала истине.

– Кто звонил, моя дорогая? – спросил сэр Джаспер, когда Аманда вернулась от телефона, и Аманда ответила, что звонил Реджинальд Муллинер из Лондона.

– Чудеснейшая новость! Он получил в наследство пятьдесят тысяч.

– Да неужели? – сказал сэр Джаспер. – Ну-ну! Только подумать!

Когда финансист, пусть даже удалившийся на покой, узнает, что молодой человек с умственным калибром Реджинальда Муллинера стал обладателем пятидесяти тысяч фунтов, он не просто говорит «только подумать!» и машет на этот факт рукой. Нет, он удаляется в свой кабинет, обвертывает лоб мокрым полотенцем, распоряжается, чтобы ему принесли черного кофе, да побольше, и начинает разрабатывать планы, как изъять эту сумму.

У сэра Джаспера было много расходов, и, как набожный человек, в том, что на его молодого друга свалились такие деньги, он усмотрел прямой ответ на свои молитвы. Он частенько сетовал на горькую иронию, скрытую в том, что такой суперлох, как Реджинальд, столь явно созданный Природой быть облапошенным на всю имеющуюся у него наличность, вовсе не имеет наличности, на какую его можно было бы облапошить.

Несколько дней спустя он позвонил Реджинальду в его бунгало.

– Доброе утро, Муллинер, мой мальчик.

– Наше вам с кисточкой, сэр Джаспер.

– Аманда… Прошу прощения?

– А?

– Насколько я расслышал, вы сказали: «Картошки не сажает, хлопка не сажает». Кто не сажает картофеля и каким образом они вместе с хлопком пробрались в наш разговор?

– Извиняюсь на всю катушку. Сегодня вечером я пою «Миссисипи» на деревенском концерте и, наверное, продолжаю машинально репетировать.

– Ах так! Комические куплеты?

– Нет, скорее песня, берущая за душу или, можно сказать, проникновенная. Она про негра с Миссисипи, который весь дрожит, когда видит работу, которую нужно сделать.

– Абсолютно. Насколько мне известно, так происходит с очень многими неграми. Ну да пусть их. Аманда мне рассказала про вашу удачу. Мои сердечнейшие поздравления. Я вот подумал, не найдется ли у вас часок, чтобы навестить меня нынче утром? Посидели бы, поболтали.

– С величайшим.

– Но не прямо сейчас, если вы не против, так как я жду звонка от страхового агента об увеличении страховой премии за мой дом. Скажем, через часок? Превосходно.

В назначенный час Реджинальд соскочил со своего новенького мотоцикла у дверей Виссер-Холла, резиденции сэра Джаспера, и увидел, как сэр Джаспер на крыльце прощается с человеком в котелке. Окотелоченный удалился, а финансист задержал взгляд на мотоцикле – неодобрительный взгляд, как почудилось Реджинальду.

– Дорогая игрушка! Уповаю, Муллинер, вы не из тех молокососов, которые, внезапно разбогатев, теряют голову и начинают транжирить наличность на всякие глупости и безделушки.

– Боже великий, нет, конечно, – сказал Реджинальд. – Я намерен прилипнуть к доставшейся мне конфетке как перцовый пластырь. Нотариус, от которого я услышал нечто к моей выгоде, рекомендовал вложить ее в штуковину, которая называется «Ссудный фонд». Не спрашивайте меня, что это такое. Я понятия не имею, но только им заправляет правительство. Покупаешь ломоть и получаешь по столько-то дважды в год, будто на улице находишь. Выплачивают четыре с половиной процента годовых, что бы это там ни значило. И по словам упомянутого юридического орла, мои пятьдесят тысяч будут приносить мне больше двух тысяч за год. Очень даже ньям-ньям, по-моему, и даже хочется узнать, давно ли это заведено.

К его изумлению, сэр Джаспер словно бы не разделял его восторга. Пожалуй, было бы преувеличением сказать, что он презрительно фыркнул, хотя явно находился на грани фырканья.

– Две тысячи это не так уж много.

– Правда?

– В наши дни инфляции и роста цен – жалкая подачка. Неужели вы не предпочтете двадцать пять тысяч?

– Да, это было бы очень мило.

– В таком случае все очень просто. Вы изучали нефтяной рынок?

– По-моему, никакого такого рынка нет. Я покупаю бензин в гараже.

– Но вы же знаете, как важна нефть для нашей промышленности?

– А как же! Фонтаны там и всякое такое.

– Вот именно. И нет более надежного помещения для капитала. А у меня завалялся пакет обыкновенных акций «Пахучей реки», возможно самых высоко котируемых на рынке, и я, пожалуй, уступлю их вам за пятьдесят тысяч фунтов, поскольку вы – могу ли я так сказать? – близкий друг. Они будут приносить вам верные пятьдесят процентов.

– Годовых?

– Именно. Годовой доход будет составлять что-то между двадцатью пятью и тридцатью тысячами.

– О-го-го! Потрясенц! Но вы уверены, что не обделяете себя? Вы же понесете убытки?

Сэр Джаспер улыбнулся:

– Когда вы доживете до моих лет, мой мальчик, вы поймете, что в жизни деньги – это далеко еще не все. Как однажды сказал некто: «Я полагаю, что пройду по этой юдоли лишь один раз. А потому любую услугу, какую я могу оказать ближнему, любой добрый поступок, какой я могу совершить ради него, я не стану откладывать, ибо больше этим путем я уже не пройду». Распишитесь вот тут, – сказал сэр Джаспер, извлекая из внутреннего кармана пачку акций, бланк чека, авторучку и промокашку.

Полный ликования, Реджинальд отправился на поиски Аманды. Он нашел ее в тот момент, когда, облаченная в теннисный костюм, она намеревалась сесть в машину, чтобы отбыть к соседям, и сообщил ей замечательную новость. Его доход, сказал он, будет теперь составлять двадцать пять тысяч фунтов или около того за календарный год, а это, нельзя отрицать, хороший запасец на черный день, и таким превосходным положением вещей они обязаны исключительно доброте ее дяди Джаспера. Он без колебаний, добавил Реджинальд, призовет благословение Небес на сэра Джаспера Тодда.

К его огорчению, любимая девушка не только не заплясала, хлопая в миниатюрные ладошки, а взмыла в воздух, словно кошка, по оплошности плюхнувшаяся на слишком горячий радиатор.

– Ты хочешь сказать, – вскричала она, возвратившись на землю и вперяя в него пылающий взгляд, – что отдал ему все пятьдесят тысяч?!

– Не отдал, старая бисквитина, – со снисходительной улыбкой ответил Реджинальд. Женщины ну совсем ничего не понимают в финансах! – В таких случаях бывает вот что: один типчик, например я, всучивает другому типчику, например твоему дяде, чуточку наличных, а взамен получает так называемые акции. И эти акции по какой-то причине, в которой я еще не разобрался, становятся источником несметного богатства. Простые акции «Пахучей реки», например…

Аманда испустила фырканье, которое прозвучало в тишине сада как выстрел.

– Позволь мне кое-что тебе рассказать, – произнесла она сквозь стиснутые зубы. – Вот одно из самых ранних моих воспоминаний: я сижу на коленях у дяди Джаспера и с округлившимися глазами слушаю его печальную повесть о том, как в момент, когда, чувствуя себя не вполне в себе после удара бутылкой по голове, нанесенного ему недовольным собратом на общем собрании акционеров, он позволил какому-то ползучему прохиндею всучить ему эти простые пустышки «Пахучей реки». Я все еще помню, каким огнем горели его глаза, когда он высказал твердое намерение когда-нибудь где-нибудь отыскать простофилю и всучить их ему. Он отдавал себе отчет, что это должен быть Сверх-Простофиля, какой встречается лишь раз в жизни, но это был солнечный зайчик, за которым он терпеливо следовал год за годом, никогда не забывая о своей цели и не сомневаясь в конечном успехе. Он рассказал мне эту историю, желая на конкретном примере показать, что именно подразумевал Теннисон, когда рекомендовал подниматься по ступеням наших мертвых «я» все выше.

Ввергнуть Реджинальда Муллинера в уныние было не так-то просто, но эта conte [18] произвела на него именно такое действие. Слова Аманды, казалось ему, могли иметь только одно толкование.

– Ты хочешь сказать, что эти чертовы акции не стоят ни черта?

– Как обои они, возможно, могут внести изящный штрих в отделку кабинета или детской, но в остальном, должна сказать, их ценность равна нулю.

– Так как же мы можем пожениться?

– А мы и не можем. Я не намерена, – холодно добавила Аманда, – связать свою судьбу с человеком, который по всем данным мог бы занять почетное место в семье Джуксов, славных преступной дегенеративностью. Если вас интересуют мои дальнейшие планы, я кратенько набросаю их для вас. Я еду играть в теннис с лордом Наббл-Нопским в его поместье Набблские Башни. Между сетами, а может быть, подавая мне джин с тоником после игры, полагаю, он попросит меня стать его женой. Во всяком случае, до сих пор так было всегда. Но на этот раз мой ответ будет утвердительным. Прощайте, Реджинальд. Было очень приятно с вами познакомиться. Если вы пойдете по дорожке вправо, то она вас выведет на улицу.

Реджинальд не отличался быстротой мысли, но, читая между строк, он, казалось, уловил то, что она хотела сказать.

– Это похоже на поворот от ворот.

– Так оно и есть.

– Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

– Вот именно.

– Ты отшвыриваешь меня как… что там отшвыривают?

– Старую перчатку. Полагаю, вы искали это идиоматическое выражение.

– Знаешь, – сказал Реджинальд, пораженный внезапной мыслью, – по-моему, я никогда старых перчаток не отшвыривал. Я всегда жертвую их Армии Спасения. Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что ты разбила мое чертово сердце.

– Девушка с меньшим самоконтролем, – сказала Аманда, поигрывая теннисной ракеткой, – разбила бы твою чертову башку.

В таком вот положении оказался Реджинальд Муллинер в этот солнечный день, и ему мнилось, что в положении этом трудно найти положительные стороны. Он обеднел на пятьдесят тысяч фунтов, он потерял любимую девушку, его сердце разбито, а на шее у него вздувается прыщик, которого ему не хватало для полного каре. Только одно могло рассматриваться как положительный момент: душевные муки привели его в идеальное состояние для исполнения «Миссисипи» на деревенском концерте.

Наши величайшие умы уделяли слишком мало внимания исполнению «Миссисипи», хотя это интереснейший объект для исследования. Насколько известно, еще никто не указал, что исполнить ее в полную силу практически невозможно, если певец готов кувыркаться от радости и пребывает на седьмом небе. Добиться полного букета и выжать сок до последней капли способен только человек, который душевно надорван и погружен в угрюмые размышления о жизни как таковой. Гамлет спел бы ее бесподобно. Как и Шопенгауэр, и Д.Б. Пристли. И вот так ее спел в восемь часов вечера на эстраде деревенского клуба Реджинальд Муллинер, имея под боком аккомпанирующую ему миссис Фрисби, учительницу музыки, а за спиной – государственный флаг Соединенного Королевства.

Он и с самого начала не чувствовал себя особенно счастливым, а когда перед его глазами предстала Аманда, сидящая в первом ряду в тесной близости с молодым человеком, в ком благодаря лошадиному лицу, большим ушам и отсутствию подбородка он незамедлительно узнал лорда Наббл-Нопского, мрачное отчаяние и вовсе поглотило Реджинальда, придавая каждой низкой ноте интонацию призрака отца Гамлета. К тому времени, когда он дошел до «река что-то знает, река не скажет», в зале не нашлось бы сухих глаз – или, во всяком случае, весьма малое их количество, а аплодисменты, которыми разразились места за два шиллинга, один шиллинг, шестипенсовые, а также трехпенсовые стоячие в глубине зала, иначе как громовыми не назовешь. Он трижды бисировал, шесть раз выходил на вызовы и, если бы занавес не опустили для антракта, мог бы спроворить и седьмой. Прославленный орган театрального мира «Вэрайти» не освещает любительские концерты в населенных пунктах вроде Нижних Болтунов-на-Виссере, но если бы освещал, отчет о выступлении Реджинальда Муллинера в тот вечер, несомненно, предварялся бы таким вот заголовком:


предыдущая глава | Парни в гетрах. Яйца, бобы и лепешки. Немного чьих-то чувств. Сливовый пирог (сборник) | cледующая глава