home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Арчибальд и Массы

– Этот вот, значит, социализм, – раздумчиво произнес Пинта Портера, – нынче только про него и слышишь. Выходит, вроде бы самое оно.

Ничто в предшествовавшей беседе – мы обсуждали турнепс – не подводило к этой теме, но, когда дело касается дебатов, мы в зале «Отдыха удильщика» не теряемся. Мы перестраиваемся. Мы перескакиваем. Мы делаем ход конем. Мы, как однажды заметил эрудированный Джин С Горькой Настойкой, подобны жене Цезаря – готовы ко всему. Быстро перенастроив свой мыслительный аппарат, мы взялись за новую тему.

– Ага, – согласился Светлый Эль, – что верно, то верно.

– Да уж, – сказал Бархатный Портер. – Расползается и расползается, социализм то есть. Может, в нем что-то есть? Я к тому, что как-то несправедливо получается. Мы, как говорится, купаемся в довольстве, а другие живут в нужде и не знают, где наскрести на насущные полпинты.

Мистер Муллинер кивнул.

– Именно это, – сказал он, – почувствовал мой племянник Арчибальд.

– Он что – был социалистом?

– Временно.

Светлый Эль наморщил лоб:

– Сдается, вы уже рассказывали нам про вашего племянника Арчибальда. Тот, у кого вышло недоразумение с охотниками на крупную дичь?

– Вы имеете в виду Осберта.

– Тот, который заикался?

– Нет. То был Джордж.

– Что-то много у вас племянников, как поглядеть.

– В этом отношении я на редкость счастлив, – согласился мистер Муллинер. – А что до Арчибальда, думаю, вы его вспомните, если я укажу, что он считался лучшим из лондонских имитаторов курицы, снесшей яйцо.

– Ну да, конечно! Он еще был помолвлен с девушкой по имени Аврелия Кэммерли.

– В дни, с каких начинается мой рассказ, он все еще был с ней помолвлен, оставаясь, вероятно, самым счастливым молодым человеком во всем Уэст-Энде. Но, как ни жаль, грозовые тучи уже скапливались за линией горизонта. Буря, чуть было не разнесшая в щепы барку Любви, должна была вот-вот разразиться.

Немногие великосветские помолвки (продолжал мистер Муллинер) заключались с такой блестящей перспективой на успешное завершение, как помолвка моего племянника Арчибальда и Аврелии Кэммерли. Даже цинический Мейфэр, этот оплот аристократии, был вынужден признать, что в виде исключения впереди маячил счастливый и прочный брак. Ибо для подобного союза нет более надежной основы, чем общность вкусов, а у молодой пары такой общности хватало в избытке. Арчибальд любил имитировать куриц, а Аврелии нравилось его слушать. Она повторяла, что могла бы слушать его весь день напролет, а порой даже позволяла себе это наслаждение.

Именно после одного такого концерта, когда охрипший, но счастливый Арчибальд торопился домой переодеться к обеду, путь ему преградил мужчина очень потертого вида, который без всякой преамбулы, если не считать короткого икания, сказал, что вот уже три дня, как он забыл вкус хлеба.

Арчибальда несколько удивило, что незнакомый человек избрал его в наперсники для сообщения о подобном симптоме, вместо того чтобы обратиться к своему лечащему врачу. Однако по воле судьбы он совсем недавно сам был не в состоянии ощутить вкус даже стилтонского сыра. И потому ответил, как приобщенный к тайне.

– Не тревожьтесь, старина, – сказал он. – Так часто случается при насморке. Это пройдет.

– У меня нет насморка, сэр, – возразил страдалец. – У меня есть боли в спине, слабые легкие, больная жена, пятеро детишек, внутренние вздутия, а также отсутствие пенсии после семи лет службы в армии его величества из-за зависти в высших сферах, но вот насморка нет. А вкус хлеба я забыл потому, что у меня нет денег, чтобы его купить. Хотел бы я, сэр, чтобы вы послушали, как мои детишки плачут и просят хлебушка.

– Я бы с большим удовольствием, – вежливо ответил Арчибальд. – И как-нибудь я вас навещу. Но расскажите мне про хлеб. Он очень дорог?

– Дело-то вот в чем, сэр. Если покупать его бутылками, выходит дороговато. Я всегда говорю, лучше брать бочонками. Но тут нужен капитал.

– Если я предложу вам пятерку, вы обойдетесь?

– Попытаюсь, сэр.

– Вот и ладненько, – сказал Арчибальд.

Этот эпизод произвел на Арчибальда Муллинера особое впечатление. Не скажу, что он заставил его глубоко задуматься – на это он способен не был. Однако в нем пробудилась непривычная рассудительность, странное ощущение, что жизнь реальна, жизнь серьезна, как метко выразился поэт Лонгфелло, и он все еще пребывал во власти своего нового настроения, когда вернулся к себе и Медоуз, его камердинер, явился, держа поднос с графином и сифоном.

– Медоуз, – сказал Арчибальд, – вы сейчас чем-то заняты?

– Нет, сэр.

– Тогда давайте поговорим на тему о хлебе. Вы знаете, Медоуз, что есть типусы, которые не могут приобрести хлеб? Они хотят его, их жены хотят его, их детишки целиком «за», но, несмотря на подобное единодушие, каков итог? Отсутствие хлеба. Держу пари, Медоуз, вы про это и знать не знали.

– Знал, сэр. В Лондоне полно нищеты.

– Неужели?

– Да, сэр, и еще какой! Вам следовало бы побывать в местах вроде Ист-Ботлтона. Вот где вы услышите Глас Народа.

– Что еще за народ?

– Массы, сэр. Распятый пролетариат. Если вас интересует распятый пролетариат, я могу снабдить вас парочкой-другой прекрасно написанных брошюр. Я много лет состою в Лиге За Зарю Свободы, сэр. Наша цель, как видно из этого названия, ускорить начало революции.

– То есть как в России, хотите вы сказать?

– Да, сэр.

– Кровавая резня и все такое прочее?

– Да, сэр.

– Послушайте, Медоуз, – категорично заявил Арчибальд, – развлекаться развлекайтесь, но не вздумайте резать меня обагренным кровью ножом. Я этого не потерплю, вы поняли?

– Слушаю, сэр.

– Ну, раз с этим все ясно, можете мне принести ваши брошюры. Я не прочь их полистать.

Зная Арчибальда так, как я его знаю (продолжал мистер Муллинер), трудно поверить, что поразительная перемена, которая тогда произошла в том, что за неимением более точного слова приходится назвать образом его мышления, была вызвана исключительно чтением указанных брошюр. Я просто не в силах представить себе, что хотя бы один из этих опусов он прочел от начала и до конца. Вы ведь знаете авторов брошюр. Они ходят вокруг да около, вводят разделы и подразделы. Если они способны сотворить фразу вроде «главенствующие основы принципов, управляющих распределением», то непременно куда-нибудь ее присобачат. Нет, гораздо более вероятно, что на него повлияли речи, которые Медоуз произносил в Гайд-парке. В свои выходные дни Медоуз занимал третью трибуну слева, если войти со стороны Марбл-Арч, и впечатляющая манера говорить сочеталась у него с богатейшим запасом всяческих обличительных словес.

Как бы то ни было, несомненно одно: еще до истечения второй недели Арчибальд твердо уверовал в Братство Рода Людского, а поскольку в результате он стал более серьезным, более глубоким Арчибальдом, Аврелия не замедлила заметить в нем эту перемену. И как-то вечером, когда они танцевали в «Пятнистой уховертке», она со свойственной ей прямотой взяла его в оборот и без обиняков обвинила в том, что он ведет себя как недоваренный палтус.

– Извини, старушенция, – виновато ответил Арчибальд. – Дело в том, что я немножко задумался о положении в Ист-Ботлтоне.

Аврелия вытаращила на него глаза.

– Арчибальд, – сказала она, так как была проницательной девушкой, – ты перебрал.

– Да нет, честное слово. Просто я размышляю. И как раз взвешивал, не обидишься ли ты, если я уберусь отсюда домой. Обстановка здесь очень действует мне на нервы. Все эти танцы и прочее, хочу я сказать. То есть я хочу сказать, как все это не похоже на жизнь в Ист-Ботлтоне. По-моему, не следует танцевать в то время, когда главенствующие принципы распределения чего-то такого чертовски что-то там такое. Ты когда-нибудь видела, чтобы Сталин танцевал? И если уж на то пошло, так Сидни, лорд Пассфилд [2] тоже не танцует.

Аврелию это не умиротворило.

– Не знаю, что на тебя нашло, – сказала она, надув губы, – но за две последние недели ты жутко переменился. Прежде ты был самым веселым из балбесов, когда-либо носивших штиблеты, а теперь ты ну прямо какой-то император Занудья. Ты даже больше не имитируешь курицу!

– Дело в том, что невозможно как следует изобразить курицу, снесшую яйцо, когда сердце обливается кровью из-за распятого пролетариата.

– Чего-чего?

– Распятого пролетариата.

– А что это такое?

– Ну… э… Это, как бы поточнее сформулировать… Это распятый пролетариат.

– Но ты же не узнаешь распятого пролетариата, даже если тебе его подадут на вертеле под майонезом.

– А вот и нет! Медоуз посвятил меня во все тонкости. Все это, если хочешь знать, сводится к тому, что некоторые типусы – например, я – имеют слишком много наличности, тогда как другие типусы – например, распятый пролетариат – имеют ее слишком мало. Так что р.п. от этого очень даже страдает, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет, я не понимаю, о чем ты. Ну да ладно. Будем надеяться, что ты проспишься и завтра забудешь эту чушь. Да, кстати, куда ты поведешь меня завтра обедать?

Арчибальд смутился:

– Мне ужасно жаль, старушенция, но я собирался смотаться завтра в Ист-Ботлтон и познакомиться с распятым п.

– Слушай, – сказала Аврелия сдержанно. – Знаешь, что именно ты будешь делать завтра? Ты придешь ко мне домой и выдашь свою имитацию курицы…

– Но это так мелко! Сэр Стаффорд Криппс [3] куриц не имитирует.

– …и выдашь ее, – продолжала Аврелия, – еще более живо, энергично и азартно, чем обычно. Или между нами все кончено.

– Но пойми же! Сто сорок четыре тысячи ноль ноль шесть семей в Ист-Ботлтоне…

– Тема Ист-Ботлтона исчерпана, – холодно перебила Аврелия. – Я сказала все, что собиралась сказать. Условия тебе известны. Если завтра ко времени закрытия ты не будешь в доме тридцать шесть «А» на Парк-стрит имитировать кур, пока у тебя глаза на лоб не полезут, ищи себе подругу жизни в каком-нибудь другом месте. Так как я сниму свою кандидатуру. Не думаю, что кто-нибудь может назвать меня взбалмошной. Я не капризна, не требовательна, но прах меня побери, если я выйду замуж за человека, которого скоро признают ведущим живым трупом во всем Лондоне.

Ближе к вечеру на следующий день позвонил, призывая своего камердинера, крайне задумчивый Арчибальд Муллинер. Поход в Ист-Ботлтон был очень дорог его сердцу. То есть, сказал бы он, нельзя же любить Массы, держась от них подальше. Он хотел заскочить к ним, побрататься, доказать Массам, что в лице Арчибальда Муллинера они имеют типуса, чье сердце обливается кровью от сочувствия к ним. А если время от времени он не будет навещать их, они и не заподозрят, что существует такой вот Арчибальд Муллинер.

Нет, будь что будет, но отказаться от поездки туда нельзя, никак нельзя. И когда Медоуз вошел, Арчибальд поставил этот вопрос перед ним ребром, объяснив все обстоятельства, и Медоуз разделил его точку зрения.

– Великому Делу требуются свои мученики, товарищ Муллинер, – сказал Медоуз.

– Да, наверное, если подумать хорошенько, – угрюмо согласился Арчибальд. – Хотя я бы не возражал, чтобы ими стала парочка других ребят. Впрочем, ладно, я еду. А если, мой дорогой третий интернационалист, вы принесли напитки, так налейте. Бывают минуты, когда человеку требуется чего-нибудь покрепче.

– Будет сделано, товарищ Муллинер.

– Не переборщите с содовой, товарищ Медоуз, – сказал Арчибальд.

Мой племянник Арчибальд, как и все Муллинеры, по натуре честен и прямодушен и не способен на увиливания и экивоки. Без всякого сомнения, если бы вы спросили его мнение об Ист-Ботлтоне, когда в этот вечер он ходил по его улицам, он без утайки признался бы, что это место слегка его разочаровало. Чересчур светлое, был бы его вердикт, чересчур кипучее, чтоб его! Он ожидал очутиться в уныло-сером аду, а вместо этого оказался втянутым в настоящий водоворот веселого ликования.

По обеим сторонам улиц на крылечках сидели веселые матроны и перекликались, обзывая друг друга по-всякому. Среди помойных ведер дрались бодрые коты. Из переполненных пивных доносились мелодии губных гармоник и песни. Ну а дети, которыми улицы так и кишели, они не только не плакали, прося хлебушка, как его заверили, а прыгали на одной ножке, расчертив все тротуары под «классики». Одним словом, там царила атмосфера, поведал он мне, больше всего напоминавшая атмосферу гала-вечера в Клубе национал-либералов.

Но Муллинера так просто не обескуражить. Арчибальд отправился в Ист-Ботлтон облегчить муки страждущих Масс, и он намеревался облегчать их хоть всю ночь напролет. Несомненно, чувствовал он, среди этих детей, кишащих в поисках наслаждений, отыщется хотя бы одно дитя, которое не отвернет носа от кусочка хлебушка. И вскоре ему показалось, что его поиски увенчались успехом. Он свернул в проулок и обнаружил, что навстречу ему, сосредоточенно пиная жестянку, идет мальчуган, который как будто вполне дозрел до ломтика-другого. Лицо у него было мрачным, он угрюмо сосредоточивался на себе. И если в данный момент он не плакал, прося этого самого, то потому лишь, решил Арчибальд, что взял тайм-аут.

Ухватить дитя за руку и приволочь его в ближайшую булочную-кондитерскую было для Арчибальда Муллинера секундным делом. Он вытащил бумажник и вскоре стал обладателем отличной полуфунтовой булки. Ее он вложил в руки дитяти.

– Хлебушек, – сказал он сердечно.

Дитя отшатнулось. Выражение муки на его лице усугубилось.

– Все в порядке, – заверил его Арчибальд. – Платить не требуется. За мой счет. Бесплатный дар. Одна булка с приветом от А. Муллинера.

Ласково погладив юное чадо по головке, он повернулся, чтобы уйти и скромно избежать слез благодарности, но не успел сделать и трех шагов, как нечто твердое нанесло ему тяжелый удар по затылку. На мгновение ему представились молнии, рушащиеся кровли и взрывы, приканчивающие десяток людей. Затем, взглянув вниз, он увидел булку, катящуюся по сточной канаве прочь от него.

Дело в том, что мальчуган несколько оскорбился. В первую секунду, когда Арчибальд начал его волочить, он предположил, что мой племянник слегка неуравновешен. Затем, обнаружив среди товаров торгового заведения шоколадные батончики, ириски и леденцы на палочке, он чуть повеселел. Все еще пребывая в сомнении относительно здравости ума своего спутника, он рассудил, что леденец на палочке не утрачивает божественного вкуса, даже если дарит его некто чокнутый. И вот тут-то, когда его дух воспарил, этот чокнутый сует ему вчерашнюю булку!

Неудивительно, что он почувствовал себя задетым. Его настроение омрачилось. А когда настроения в Ист-Ботлтоне омрачаются, физические действия следуют почти автоматически.

Ну, Арчибальд сделал, что мог. Он нагнулся, схватил булку, оскалил зубы и, меча молнии из глаз, погнался за дитятей. Он намеревался догнать его и набить ему живот хлебушком, невзирая ни на какие протесты и сопротивление.

Ему все было ясно как дважды два. Указанное дитя нуждается в хлебушке, и оно его получит. Даже если ради этого придется держать его одной рукой за шиворот, а другой впихивать булку ему в рот. История филантропии в лондонском Ист-Энде не знает другого сходного случая, когда богатый филантроп был бы так настроен творить добро и уделять от своего изобилия.

Однако его усилия ни к чему не привели. Жизнь в Ист-Ботлтоне обучает его юных обитателей искусству давать деру. Арчибальд показал очень неплохое время, но на стороне мальчугана было доскональное знание местности. Вскоре он скрылся в ночи, из которой появился, а Арчибальд остался стоять, забыв все прочие эмоции – ибо погода была жаркой, а спуртовал он стремительно – под воздействием настоятельной потребности выпить чего-нибудь прохладительного.

В атмосфере пивного зала есть нечто дарующее успокоение самым возмущенным чувствам. Густой аромат спиртных напитков, веселый гул голосов беззаботных клиентов, спорящих о погоде, правительстве, королевской семье, собачьих бегах, налоге на пиво, боксе, религии и цене бананов, – все это целительнейший бальзам для оскорбленной души. Еще на пороге «Гуся и пикулей» Арчибальд тотчас вновь ощутил благоволение ко всему сущему.

Он понял, что допустил ошибку, позволив одному неприятному дитяти омрачить его отношение к Массам. Скорее всего мерзкий мальчишка ни в каком смысле не был представителем Масс. Почти наверное, заверил он себя, маленький поганец пользуется здесь всеобщей нелюбовью, если вообще ист-ботлтонский эквивалент высшего света уже не подвергнул его остракизму. Судить о распятом пролетариате по этому дитяти было бы равносильно тому, чтобы посетить Мейфэр и составить мнение обо всем Уэст-Энде после встречи с кем-то вроде Кларенса Сально, репортера «Отличной отравы».

Нет, к Массам у него претензий не было. Вновь его сердце облилось кровью от сострадания к ним, и ему показалось, что для облегчения их участи он может хотя бы угостить их представителей в зале. С этой гуманной целью он подошел к стойке и, воскресив в памяти все фильмы о Диком Западе, скомандовал личности без пиджака за указанной стойкой:

– Залейте им зенки!

– Чего-чего? – спросил беспиджачный.

– Залейте им зенки. Пусть джентльмены назовут свою любимую отраву.

– Не понимаю я вас, – сказал беспиджачный.

– Черт побери, – сказал Арчибальд, немного уязвленный, – это же проще простого. Я хочу, чтобы эти распятые ребята выпили со мной. Обслужите присутствующих горячительным и запишите на меня.

– А! – сказал беспиджачный. – Теперь ясно. Теперь понимаю.

Зал мигом облетела весть, что среди них обретается благодатный источник в человечьем обличье, и она произвела на собравшихся там положенное впечатление. Их уже разбушевавшееся дружелюбие забушевало еще больше, и Арчибальд, как устроитель пиршества, вскоре оказался в центре компании, окружавшей его горячей любовью. Они все, казалось, ждали от него решающего приговора по любой из обсуждаемых тем, и с каждой минутой его высокое мнение о Массах становилось еще выше. Молодой человек, который обычно вообще не находил среди своих знакомых таких, кто желал бы ознакомиться с его точкой зрения на то или на это (члены клуба «Трутни», стоило ему открыть рот, начинали настаивать, чтобы он засунул туда носок, и поглубже), конечно же, просто купался в столь непривычном уважении. В Массах, мнилось ему, он обрел своих духовных собратьев.

Мадам Рекамье и все прочие хозяйки знаменитых салонов былых времен поняли бы его чувства, известные им по собственному опыту. Они-то знали, как приятно блистать в самом фокусе избраннейшего общества. Первые полчаса в зале «Гуся и пикулей» были, думается, самыми счастливыми в жизни Арчибальда.

Этим честным ребятам словно бы страстно хотелось показать ему, что они видят в нем не только душу компании, но и великий ум. Осушая и наполняя свои сосуды за его счет, они впивали каждое его слово и видели в нем непререкаемого арбитра своих маленьких споров. Не успевал он успокоить одного, что дождя, конечно же, не будет, как уже заверял другого, что правительство хотя и состоит из набитых дураков, но в целом полно благих намерений. Человеку в кепке он объяснил, как полагается обращаться к герцогине на дружеском чаепитии, а человека со сломанным носом вывел из заблуждения относительно апостолических претензий абиссинской церкви.

Каждый его вердикт вызывал возгласы одобрения и согласия, а в промежутках тот или иной поклонник наполнял свою стопку или кружку с занесением в счет Арчибальда, чтобы выпить за его здоровье. Мой племянник описывал мне эту сцену опять и опять, и при каждом новом описании я все более ясно улавливал в происходившем сходство с трапезами любви первых христиан.

Но самому приятному времяпрепровождению приходит конец, и Арчибальд решил, что наступает момент покинуть зал. Как ни нравились ему эти страждущие типусы в Ист-Ботлтоне, имелись и другие страждущие типусы, и будет только справедливо, если он и им подарит немножко счастья. И потому, угостив всю компанию на прощание еще раз, он попросил счет и, опустив руку в карман, извлек ее оттуда пустой. В кармане бумажника не оказалось. Предположительно, оплачивая булку, он оставил его на прилавке булочной, а булочник, один из тех сильных молчаливых мужчин, благодаря которым англичане приобрели во всем мире репутацию людей сдержанных, не счел нужным указать ему на его забывчивость.

Как психолог я с интересом выслушал утверждение Арчибальда, что в первую минуту после этого открытия он не ощутил отчаяния. Настолько упоен он был всеобщим обожанием, в котором купался последние полчаса, что ограничился легкой усмешкой по собственному адресу. Он признавал, что поставил себя в дурацкое положение, и готов был кротко принять неизбежный град добродушных шуток. С виноватым смешком он сообщил беспиджачному за стойкой о положении дел и уже собрался назвать свою фамилию и адрес для облегчения пересылки счета по почте, как вдруг разразилось нечто – в целом, смутно ощутил он, напоминающее революцию, о которой Медоуз так часто говорил с глубоким чувством. Словно сквозь туман он увидел, что беспиджачный перемахнул через стойку, целеустремленно поплевывая на ладони.

Нетрудно увидеть сложившуюся ситуацию глазами этого беспиджачного труженика. С младых ногтей его точка зрения на любую дармовщинку была очень суровой и крайне ханжеской. В прошлом даже пинта, выпитая без оплаты, пробуждала в нем наихудшие страсти. И вот он увидел перед собой человека, который устроил выпивку на дармовщинку в масштабах столь невероятных, можно даже сказать – эпических, что в этот вечер в Ист-Ботлтоне творилась сама история.

Утверждение Арчибальда, что у беспиджачного оказалось шесть рук, я отвергаю как плод естественного в тот миг смятения. Он обосновывал свое впечатление на том, что кто-то – он полагает, что беспиджачный, – одновременно ухватил его за воротник, за правый локоть, за левый локоть, за правую ногу, за левую ногу и за брюки чуть ниже пояса. Впрочем, в любом случае в следующие минуты его карьеры моего племянника встряхивали, как микстуру, пока он не почувствовал, что все внутри у него вспенилось. Затем, когда до него начало доходить, что он, если это будет продолжаться, будет вывернут наизнанку, что-то словно бы поддалось, и Арчибальд взмыл в ночной воздух, чтобы затем приложиться к тротуару, подскочить вверх, снова приложиться, подскочить во второй раз, срикошетить по гладкой поверхности на порядочное расстояние и, наконец, упокоиться в сточной канаве на чем-то, что в пору расцвета, видимо, являлось частью внушительной рыбины. Палтуса, полагает Арчибальд. Но возможно, что и трески.

В канаве он пребывал недолго. Делясь с вами этими безыскусными семейными воспоминаниями, я раз за разом изумлялся одному обстоятельству. Я говорю о том, как в критическую минуту любой Муллинер доказывает, что он действительно Муллинер, иными словами, человек, наделенный дальновидностью, находчивостью и предприимчивостью. Сказать, что мой племянник Арчибальд принадлежал к самым сообразительным членам нашей семьи, значило бы несколько уклониться от истины, но даже он, заметив, что беспиджачный движется в его направлении во главе разъяренной толпы его недавних гостей, сообразил вскочить на ноги и скрыться во мраке, точно заяц. Паника окрылила его. Раза два он слышал позади себя зловещий топот, а один раз крутое яйцо пролетело на волосок от его уха, но затем он оторвался от преследователей и вскоре мог уже остановиться и предаться размышлениям.

Размышления эти, как вы легко вообразите, не отличались благожелательностью. Сэру Стаффорду Криппсу они бы не понравились. Сталин, стань они ему известны, сурово сжал бы губы, ибо мысли Арчибальда были буквально пронизаны неприязнью к Массам. Его жалостливая любовь к распятому пролетариату угасла. Позже он недвусмысленно дал мне понять, что в эти черные минуты от всего сердца желал, чтобы распятый пролетариат как следует подавился. И то же относилось ко всем страждущим Массам. Арчибальд сказал мне, что при мысли о том, как он практически отверг любовь Аврелии и разбил ее нежное сердце в желании сотворить немножко добра этим распятым подлюгам, ему захотелось прижать лоб к фонарному столбу и разрыдаться.

Наконец, отдохнувший и освеженный после этого привала, он продолжил путь. Больше всего на свете он жаждал отыскать выход из этого жуткого места и вернуться в цивилизованный мир Мейфэра, где мужчины – это мужчины, и, если один из этих мужчин, насыщаясь в тамошней харчевне, окажется не при деньгах, он может просто потребовать карандаш и поставить свою подпись на счете. Только вообразить, думал он, что Ферраро в «Беркли» хватает тебя за брюки ниже пояса и пускает рикошетом по Пиккадилли!

Да, мой племянник Арчибальд томился по Мейфэр, как могучий красавец олень, разгоряченный бегством от своры, пыхтит и томится по прохладным водам ручья. Но как туда добраться? Вот в чем заключалась закавыка. Он смирился с необходимостью идти туда пешком и хотел только одного: выбрать верное направление, куда, собственно, следовало идти. Он спросил у полицейского, как пройти к Пиккадилли-Серкус, но в Ист-Ботлтоне невозможно задать такой вопрос и не навлечь на себя неприятные подозрения. Полицейский только прищурился на Арчибальда и велел ему проходить. Арчибальд послушно прошел, и инцидент был исчерпан.

Примерно через двадцать минут после этого Арчибальд обнаружил, что его терзает лютый голод.

Отправляясь в Ист-Ботлтон, он намеревался поужинать там. Он не рассчитывал на особые деликатесы, но ему даже нравилась перспектива обойтись простой пищей, сделав, так сказать, изящный жест в сторону страждущих Масс. В конце-то концов он не обжора. Немножко консоме, возможно, с кусочком копченой лососины или ломтиком дыни в качестве закуски, затем truite bleue [4] и крылышко цыпленка, а на десерт суфле вполне его удовлетворят. Собственно говоря, он уже высматривал подходящий ресторан, когда эпизод с дитятей, убежденным противником хлебушка, отвлек его от этих поисков. Затем ему досталась роль мадам Рекамье, после чего он должен был бежать, спасая жизнь. Так что теперь у него мучительно сосало под ложечкой.

И в этот миг он увидел, что стоит перед одной из бесчисленных пивных этих мест и смотрит через открытое окно в помещение с двумя столиками, покрытыми клеенкой. За одним спал, положив голову на руки, всклокоченный мужчина. Другой столик был свободен, если не считать ножа с вилкой, и сулил обильную трапезу.

Некоторое время Арчибальд стоял, жадно глядя в окно. Денег у него не было, и ситуация выглядела impasse [5] . Но, как я уже упомянул, критическое положение всегда пробуждает Муллинера в тех, кто принадлежит к нашей семье. Внезапно, словно молния, Арчибальда осенило воспоминание, что на шее он всегда носит (тщательно прилаженную, чтобы всегда пребывать над его сердцем) миниатюру Аврелии Кэммерли в изящном платиновом медальоне.

Он заколебался. Его духовная сторона твердила ему, что будет святотатством променять оболочку миниатюры этой прелестной девушки на пошлую пищу. Но его материальная природа требовала жаркого с пивом и, прежде чем колебание продлилось десять секунд, уже понудила его мустангом прогалопировать в открытую дверь.

Полчаса спустя Арчибальд Муллинер отодвинул тарелку и испустил глубокий вздох.

Это был вздох сытости, а не сожаления. Хотя, пожалуй, в нем таилась и крупица сожаления – ибо теперь, когда голод был утолен, в нем вновь начали пробуждаться более высокие чувства, а с ними и легкое раскаяние, что он допустил столь жестокие мысли о Массах.

В конце-то концов, рассуждал Арчибальд, прихлебывая пиво и преисполняясь широтой и беспристрастностью взглядов, даруемых пресыщением, нельзя не признать, что в момент всех этих неприятностей точка зрения Масс имела за собой кое-что. В самом деле, каково было бедным милым пролетариям, с младых ногтей то и дело распинаемым, беззаботно поглощать дармовое, как им внушили, угощение и вдруг понять, что, поскольку угощавший оказался без денег, они вынуждены будут сами расплачиваться за выпитое.

Ну, и беспиджачный… Да, он мог представить себе ход его мыслительных процессов. В зал заходит неизвестный и начинает швыряться выпивкой направо и налево… Не может уплатить по счету… Так что же делать? Что делать?.. Да, позиция беспиджачного была вполне понятной. Подобный эпизод, пришел к выводу Арчибальд, не мог не вызвать малой толики тревоги и отчаяния.

Собственно говоря, к этому моменту мой племянник достиг таких высот благоволения и милосердия, что, перенесись он в эту минуту в свою уютную квартирку на Корк-стрит, то, по всей вероятности, остался бы тем же поклонником Масс, каким в этот вечер отправился в Ист-Ботлтон, исполненный столь радостных упований.

Но в эту ночь с Арчибальдом случилось еще кое-что, и это кое-что окончательно лишило Массы возможности сохранить высокое место в его мнении.

Мне кажется, я упомянул, что за другим столиком в этой едальне сидел – а вернее, возлежал – всклокоченный мужчина и крепко спал. Но теперь он пробудился как от толчка, выпрямился и заморгал на Арчибальда, благоухая пивом. В этот вечер он себя побаловал, и процесс, именуемый отсыпанием, еще не завершился. Он смотрел на Арчибальда так, будто испытывал к нему острую неприязнь, как скорее всего и было. Начать с того, что на Арчибальде был воротничок. Несколько несвежий после всего пережитого, но тем не менее – воротничок! А стойкое отвращение к воротничкам прочно вплелось в самые фибры души всклокоченного.

– Чего ты тут делаешь? – спросил он сурово.

Арчибальд с большой теплотой ответил, что он как раз кончил поглощать жаркое с жареным картофелем.

– Р-р-р! – сказал его собеседник. – Вырвал, значит, изо рта вдов и сирот.

– Отнюдь! – возразил Арчибальд. – Его принесла на подносе официантка.

– Мало ли чего ты расскажешь!

– Даю вам честное слово джентльмена! – заявил Арчибальд. – Я ни за что на свете не стал бы есть жаркое, которое побывало во рту вдовы или сироты. Гадость какая!

– И тычешь всем в зубы воротничками.

– Да нет же, черт возьми! Вы сказали – тычу?

– Тычешь! – настаивал его собеседник.

Арчибальд смутился.

– Ну, я жутко сожалею, – сказал он. – Если бы я предвидел нашу встречу и что вы так все воспримете, я бы не надел воротничка. Однако это ведь не крахмальный воротничок, – добавил он с некоторой надеждой, – а мягкий, из той же материи, что и костюм, как теперь носят. Но если хотите, я его сниму.

– Носи, носи, пока можешь, – порекомендовал всклокоченный. – Близок день, когда воротнички потоками польются по Парк-Лейн.

Арчибальд встал в тупик:

– Вы, наверное, имели в виду не воротнички? А конечно же, кровь?

– Кровь тоже польется. И кровь, и воротнички.

– И мы сможем пускать кораблики! – весело предположил Арчибальд.

– Ты-то не сможешь. А почему? А потому, что будешь внутри одного из воротничков, а снаружи во всей этой крови. Реки крови потекут. Великие, величаво струящиеся, пенистые реки пролитой крови.

– Знаете, старина, – взмолился Арчибальд, поежившись, – если можно, не так скоро после обеда.

– А?

– Я ведь только что доел обед и…

– Обед! И вырвал его изо рта вдов и…

– Нет-нет! Мы все это уже обсудили.

– В таком случае доешь его!

– Кого?

– Свой обед. Времени-то у тебя мало осталось. Потому как скоро ты заструишься по Парк-Лейн.

– Но я же доел свой обед.

– Нет, не доел. Вот тут-то ты и сел в лужу. Если ты доел свой обед, так что делает весь этот жир на тарелке?

– Я никогда не ем жира.

Его собеседник уже встал из-за столика и теперь грозно хмурился на Арчибальда.

– Ты не ешь жира?

– Да, никогда не ем.

Его собеседник грохнул кулаком по столику.

– Ты сейчас же съешь этот жир! – взревел он. – Вот что ты сделаешь. Когда я был крохой, меня воспитали всегда есть жир.

– Но послушайте…

– Ешь этот жир!

– Нет, только послушайте, мой милый…

– Ешь этот ЖИР!

Положение было не из легких, и Арчибальд не замедлил это понять. Когда два индивида придерживаются столь противоположных взглядов, как этот всклокоченный человек и мой племянник, абсолютно неясно, каким образом они могут найти компромисс. Он любит воротнички и не любит жира, а его собеседник обладает неуемным антиворотничковым комплексом и явно столь же неуемной тягой к жиру. И он обрадовался, когда, привлеченный голосом его собеседника, последние полторы минуты во всю силу своих легких вопиявшего: «Жир! Жир! Жир!», кто-то пробежал по коридору за стеной и влетел в комнату.

Я сказал, что Арчибальд обрадовался, но должен добавить, что радость эта оказалась скоротечной, ибо вошел не кто иной, как его давний знакомец, человек без пиджака.

Да, джентльмены, подобно всем путешественникам, заблудившимся в незнакомых краях, Арчибальд, покинув «Гуся и пикулей», бродил по кругу. И в конце концов ноги вновь доставили его к «Гусю и пикулям». И вот он опять оказался лицом к лицу с человеком, который, как он уповал, навсегда исчез из его жизни.

– Почему шум? – сурово спросил беспиджачный.

Встрепанный клиент внезапно сменил одно настроение на другое. Теперь он не грозил, а горько плакал в пепельницу.

– Он не хочет есть свой жир, – рыдал он. – Свой жир, вот чего он не хочет есть и тем разбивает сердце своего бедного папуленьки, – он всхлипнул. – Носит чертов воротничок, струится потоками по Парк-Лейн и не хочет есть свой жир. Заставьте его есть жир, – молил он, утирая льющиеся по лицу слезы половинкой вареной картофелины.

– Не обращайте на него внимания, – начал успокаивать Арчибальда беспиджачный и обернулся к нему. Тотчас из его голоса исчезла вкрадчивая нота улещивания клиента. Он осекся, выпучил глаза, издал хриплый звук и снова выпучил глаза. – Провалиться мне, – прошептал он почти благоговейно. – Опять ты!

Он поднял ладонь, слегка смочил ее, поднял другую и тоже слегка смочил.

– Да послушайте же! – умоляюще начал Арчибальд.

– Я слушаю, – сказал всклокоченный. Он теперь вернулся к своей исходной позе, положив голову на скрещенные руки. – Я слушаю… Так его, – добавил он, когда раздался ужасающий треск. – Пускай съест свой жир!

Стрелки часов, указывающие точное время по Гринвичу, как раз нацелились на пять минут четвертого следующего утра, когда под окном спальни Аврелии Кэммерли в доме 36А на Парк-стрит прозвучало сначала тихо, но затем набирая и набирая силу, первое «кудах-тах-тах». Измученный, с натертыми ступнями, раскаивающийся Арчибальд Муллинер, сполна растеряв любовь к Массам и вновь исполненный любви к девушке, которую обожал, теперь с пылом исполнял ее желание и имитировал ради нее курицу, снесшую яйцо. Она велела ему явиться к ее дому и вложить в кудахтанье всю душу – и вот он явился и вкладывал.

Первые минуты физическая усталость заметно снижала блеск исполнения. Но по мере того как он, истинный артист, все больше входил в роль, его голос обретал новую звучность и выразительность вкупе со всем прочим, что превращает имитацию куриного кудахтанья в непреходящую красоту. Вскоре во всех домах по обе стороны улицы начали открываться окна. Из них высовывались головы, брюзгливые голоса призывали полицию. Как утверждал философ Эмерсон, все человечество любит влюбленного – но не когда он кудахтает под их окнами в три часа ночи.

Возник неизбежный блюститель закона в лице полицейского П-44.

– Что, – осведомился он, – все это значит?

– Кудах! – вскричал Арчибальд.

– Не понял?

– Кудах, – нежной флейтой выводил Арчибальд, – тах-тах.

Теперь настал момент, когда искусство требовало, чтобы он начал бегать по кругу, хлопая полами своего пиджака. Однако этому препятствовала ладонь полицейского на его плече, а потому он ловко ударил такового под дых и высвободился. Именно в этот миг окно Аврелии распахнулось. Прелестная девушка имела обыкновение спать крепко, и вначале, даже когда нежное «куд-куд-куда» достигло ее слуха, она сочла, что это лишь сон.

Но теперь она проснулась, и сердце ее преисполнилось экстаза любви и прощения.

– Арчибальд! – вскричала она. – Это правда ты, старый урод?

– Самолично, – ответил Арчибальд, прервав имитацию.

– Заходи, выпей чего-нибудь.

– Спасибо. С радостью. Впрочем, извини, – добавил он, так как на его плечо вновь опустилась длань блюстителя закона и порядка. – Боюсь, я не смогу.

– Но почему?

– Меня только что сгреб чертов полицейский.

– Сгреб и не отпущу, – сообщил полицейский П-44 не слишком ласковым тоном. Диафрагма у него все еще неприятно ныла.

– Он говорит, что не отпустит, – добавил Арчибальд. – И вообще похоже, что я сейчас отбуду в кутузку на… вы не скажете, на сколько именно?

– Дней на четырнадцать без права замены штрафом, – ответил блюститель, свободной рукой потирая область над поясом. – За сопротивление при аресте и нападение на полицию при исполнении. Вот так.

– Четырнадцать дней, или две недели, вот примерно так, – закричал уже уводимый Арчибальд. – Считай, на полмесяца!

– Я буду ждать тебя! – крикнула Аврелия.

– Ты будешь что? – спросил Арчибальд уже еле слышным голосом, потому что полицейский прибавил шагу.

– Ждать тебя! – возопила Аврелия.

– Значит, ты меня еще любишь?

– Да.

– Что?

– Да!!

– Извини, не расслышал.

– ДА!!! – взревела Аврелия.

И когда она умолкла, давая отдых натруженному горлу, из-за угла до ее ушей донеслось еле слышное, замирающее «куд-кудах». И она поняла, что он ее услышал.

Парк-стрит закрыла свои окна и снова погрузилась в сон.

© Перевод. И.Г. Гурова, наследники, 2011.


* * * | Парни в гетрах. Яйца, бобы и лепешки. Немного чьих-то чувств. Сливовый пирог (сборник) | Кодекс Муллинеров