home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16. Черным по белому: черные и белые

Геноцид часто считают исключительно человеческой чертой, причем свойственной лишь преступникам, но в действительности это явление имеет прецеденты и в животном мире, а в прошлом оно было социально приемлемым или даже вызывало одобрение. Удастся ли нам обуздать нашу нынешнюю мощь, позволяющую творить геноцид, зависит от того, насколько мы признаем частоту его проявления в человеческой истории, поймем, как он способен отразиться на всех нас, и обсудим способы, которыми обыкновенные люди рационализируют убийство.

Население любой страны стремится отпраздновать юбилейный год основания своего государства, но у австралийцев в 1988 году был особый повод отметить двухсотлетний юбилей. Редкие группы колонистов столкнулись при поселении на новых землях с такими трудностями, как англичане «Первого флота», высадившиеся в 1788 году на месте, где в будущем построят Сидней.

Австралия все еще была Terra Incognita: колонисты не представляли, чего им ожидать и как выживать. От родной страны их отделял морской путь протяженностью в 15 000 миль, занимавший восемь месяцев. Пройдет два с половиной голодных года перед тем, как из Англии прибудут новые суда с провизией. Многие из поселенцев были осужденными, то есть последствия наиболее брутальных проявлений жизни XVIII века они уже на себе испытали. Несмотря на такое трудное начало пути, поселенцы выжили, добились процветания, расселились по всему континенту, построили демократическое государство, у жителей которого сложился самобытный национальный характер. Неудивительно, что австралийцы с гордостью праздновали основание своего государства.

И все же торжества были омрачены акциями протеста. Белые поселенцы не были первыми австралийцами. Первыми жителями континента, прибывшими туда около 50 000 лет назад, стали предки тех, кого сейчас принято называть австралийскими аборигенами, а в самой Австралии — еще и «черными». В ходе заселения этой территории англичанами большая часть коренных жителей была убита новоприбывшими или умерла от других причин, в результате чего год двухсотлетнего юбилея потомки тех, кто выжил, отмечали не праздничными церемониями, а акциями протеста. Празднования явно были посвящены моменту, когда Австралия стала белой. Я же начну эту главу с того, как Австралия прекратила быть черной и как отважные английские поселенцы дошли до геноцида.

Не желая обидеть белых австралийцев, хочу подчеркнуть, что не обвиняю их предков в совершении исключительно чудовищного деяния. Напротив, причина, по которой я пишу об истреблении аборигенов, состоит как раз в том, что оно не уникально и является хорошо задокументированным примером распространенного явления, при этом лишь немногие осознают, насколько часто подобное случается. Первым, что приходит в голову при слове «геноцид», будут нацистские концлагеря, но они не являлись наиболее масштабным случаем геноцида даже в этом веке.

В современную эпоху жертвами менее крупных кампаний по уничтожению стали тасманийцы и сотни других народов. В ближайшем будущем жертвами геноцида могут оказаться многочисленные народы, живущие в самых разных уголках земного шара. И все же геноцид является для нас настолько болезненной темой, что мы предпочитаем либо вообще о нем не задумываться, либо верить в то, что хорошие люди геноцид не творят, а способны на это только фашисты. Но наше нежелание задуматься имеет свои последствия: мы почти не пытались остановить многочисленные случаи геноцида уже после Второй мировой войны, и нам не хватит бдительности понять, где он может случиться в ближайшем будущем. Разрушение ресурсов собственной среды обитания и склонность к геноциду, в сочетании с наличием ядерного оружия, являются в настоящее время двумя инструментами, с помощью которых человеческий вид способен практически за один день повернуть вспять свой прогресс.

Несмотря на растущий интерес к вопросу о геноциде со стороны части психологов и биологов, а также некоторых неспециалистов, все еще не достигнуто единого мнения по некоторым вопросам, касающимся геноцида. Убивают ли какие-либо животные представителей собственного вида в повседневном, а не исключительном порядке, или же это человеческое изобретение, не имеющее прецедентов в животном мире? Был ли геноцид на протяжении человеческой истории редким отклонением от нормы, или явлением настолько распространенным, что его можно считать отличительной чертой человека, наравне с искусством и языком? Происходит ли он все чаще, благодаря современному оружию, позволяющему осуществлять геноцид нажатием кнопки, то есть понуждая человека преодолеть инстинктивное нежелание убивать себе подобных? Почему столь многие случаи геноцида привлекли к себе настолько мало внимания? Являются ли те, кто осуществляет геноцид, отклонением от нормы, или же это нормальные люди, оказавшиеся в необычных ситуациях?

Чтобы разобраться в таком явлении как геноцид, нам придется рассмотреть вопрос широко, с позиций биологии, этики и психологии. В связи с этим изучение геноцида мы начнем с того, что проследим его биологическую историю, от наших животных предков до XX века. Поставив вопрос о том, каким образом убийцы решали проблему несоответствия геноцида принятым этическим нормам, мы сможем рассмотреть, какой психологический эффект геноцид производил на тех, кто его совершал, на выживших жертв и на посторонних наблюдателей. Но прежде чем искать ответы на эти вопросы, полезно будет начать с истории о том, как были уничтожены тасманийцы, так как этот конкретный случай является характерным примером отдельного типа геноцида.

Тасмания — гористый остров, по площади сопоставимый с Ирландией и лежащий в 200 милях от юго-восточного побережья Австралии. На момент открытия острова европейцами в 1642 году там обитали около 5000 охотников-собирателей, родственных аборигенам материковой Австралии и технологически стоявших ниже всех современных народов. Тасманийцы изготовляли лишь несколько видов простых орудий из камня и дерева. Как и у аборигенов Австралии, у них не было металлических инструментов, земледелия, животноводства, гончарного дела, стрел и луков. Не было и того, чем коренное населения материка пользовалось: бумерангов, собак, сетей, навыков шитья и умения разводить огонь.

Поскольку у тасманийцев не было никаких судов, кроме плотов, пригодных исключительно для прибрежного плавания, они не вступали в контакт ни с какими другими людьми с тех самых пор, как 10 000 лет назад уровень воды в океане повысился и Тасмания оказалась отрезана от Австралии. Отрезанные от мира, сотни поколений обитали на своей территории и пережили наиболее длительный период изоляции в современной истории человечества, — другие сопоставимые случаи можно найти только в научной фантастике. К моменту, когда белые колонизаторы Австралии наконец положили конец изоляции, не было на Земле двух народов, менее приспособленных к взаимопониманию, чем тасманийцы и белые.

Трагическое столкновение этих двух народов привело к конфликту почти сразу же после того, как британские охотники на тюленей прибыли на остров в 1800 году. Белые крали тасманийских детей и обращали в рабство, захватывали женщин и делали их своими наложницами, калечили или убивали мужчин, вторгались в охотничьи угодья и пытались выгнать тасманийцев с их собственной земли. Таким образом, конфликт вскоре оказался связан с жизненным пространством (lebensraum), наиболее распространенной причиной геноцида за всю историю человечества. В результате похищений популяция коренных жителей северо- восточной Тасмании в ноябре 1830 года составляла всего семьдесят два взрослых мужчины, три взрослых женщины и ни одного ребенка. Один пастух расстрелял девятнадцать тасманийцев из фальконета, заряженного гвоздями. Четверо других напали на коренных жителей из засады, убили тридцать человек и сбросили их тела с горы, ныне называемой Виктори-хилл.

Естественно, тасманийцы стали мстить, а белые мстили в ответ. Чтобы остановить дальнейшее развитие конфликта, в апреле 1828 года губернатор Артур приказал всем тасманийцам покинуть ту часть острова, которую уже заселили европейцы. Для исполнения этого приказа отправили финансируемые правительством карательные отряды, состоящие из осужденных и возглавляемые полицейскими; эти отряды преследовали и убивали тасманийцев. После объявления военного положения в ноябре 1828 года солдатам было предписано расстреливать без промедления любого тасманийца, замеченного в заселенных районах. Затем за пойманных живыми коренных жителей стали выплачивать вознаграждение: пять британских фунтов за каждого взрослого, два фунта за ребенка. «Отлов черных», как это называли из-за темного цвета кожи тасманийцев, стал выгодным делом, которым занимались не только снаряженные правительством, но и частные карательные отряды. В то же самое время была учреждена комиссия во главе с Уильямом Броутоном, англиканским архидиаконом Австралии; предполагалось, что комиссия сформулирует принципы политики в отношении коренного населения. Рассмотрев предложения о том, чтобы отлавливать аборигенов и продавать в рабство, травить, использовать ловушки или охотиться на «дикарей» с собаками, комиссия решила продолжить выплачивать премии за поимку и использовать конную полицию.

В 1830 году Джорджу Огастесу Робинсону, незаурядному миссионеру, поручили согнать оставшихся тасманийцев и доставить их на остров Флиндерс, в тридцати милях от Тасмании. Робинсон верил, что действует на благо тасманийцев. Ему уплатили 300 фунтов авансом и 700 по завершении работы. Преодолевая серьезные трудности и не страшась опасностей, он, при помощи отважной тасманийки Труганини, смог перевезти всех оставшихся коренных жителей; поначалу он убеждал, что их судьба будет плачевной, если они откажутся ехать, а позднее местных вывозили под прицелом ружей. Многие из пленников, перевезенных Робинсоном, умерли еще по пути на Флиндерс, но около 200 человек высадились на остров. Это были последние представители народа, в недавнем прошлом насчитывавшего пять тысяч человек.

На острове Флиндерс Робинсон стремился приобщить уцелевших тасманийцев к цивилизованности и христианству. Основанное им поселение по своим порядкам напоминало тюрьму, а располагалось оно в ветреном месте, где не хватало пресной воды. Детей отделили от родителей, чтобы легче было превратить их в цивилизованных людей. Режим дня включал чтение Библии, пение гимнов и проверку того, настолько чисты и опрятны постели и посуда. Тюремное питание было недостаточным, и коренные тасманийцы начали умирать от голода и болезней. Из младенцев большинство умерли уже через несколько недель. Правительство сократило выделяемые средства в надежде, что тасманийцы не выживут. К 1869 году в живых остались лишь Труганини, еще одна женщина и один мужчина.

Эти последние трое тасманийцев привлекли внимание ученых, считавших их «недостающим звеном» между человеком и обезьяной. Вследствие этого в 1869 году, когда умер последний мужчина-тасманиец, Уильям Ленни, группы врачей под руководством доктора Джорджа Стокелла из Королевского общества Тасмании, и доктором У. Л. Кроутера из Королевского хирургического колледжа, одна за другой выкапывали и вновь хоронили тело Ленни; с каждым разом они отрезали части тела, которые потом выкрадывали друг у друга. Доктор Кроутер отрезал голову, доктор Стокелл — кисти рук и стопы, кто-то еще взял в качестве сувенира уши и нос. Из кожи Ленни доктор Стокелл сделал кисет для табака.

Последняя тасманийка Труганини, опасаясь, что ее тело будет подвержено такому же расчленению, перед смертью (а скончалась она в 1876 году) просила развеять ее прах над морем. Но вместо этого ее похоронили в земле, а через некоторое время представители Королевского общества извлекли тело из могилы: скелет был выставлен на всеобщее обозрение в Музее Тасмании, где и простоял до 1947 года, когда музей, который обвиняли в дурновкусии, прислушался к упрекам в свой адрес и убрал скелет Труганини в запасники (теперь его могли видеть только ученые). Но и после этого критика в адрес музея продолжалась. Наконец в 1976 году, по прошествии ста лет со смерти Труганини, ее скелет был кремирован, несмотря на возражения музея, а прах, по давней просьбе усопшей, развеян над морем.

Несмотря на немногочисленность тасманийцев, их истребление имело непропорционально большую значимость в истории Австралии, поскольку Тасмания была первой колонией Австралии, где решили проблему коренного населения, достигнув при этом решения, максимально приближенного к окончательному. Осуществлялось это путем успешного истребления всех коренных жителей. (В действительности, выжили дети, родившиеся у тасманийских женщин от белых охотников на тюленей, и в наши дни тасманийское правительство не знает, как поступать с их потомками.) Многим белым жителям австралийского материка нравилось, как решается на Тасмании проблема с коренным населением, им хотелось повторить то же самое у себя; но все же они вынесли из тасманийской истории и иной урок. Уничтожение тасманийцев происходило в населенных районах, на глазах у представителей городской прессы, в результате чего события вызвали легкую негативную реакцию. Истребление австралийских аборигенов, племен намного более многочисленных, осуществлялось на границе заселенных белыми территорий или за их пределами, вдали от крупных городов.

Австралийское правительство, по образцу карательных отрядов тасманийского правительства, создало подразделение конной полиции, так называемых «полицейских для дикарей»; это подразделение выполняло приказ «найти и уничтожить»: аборигенов либо убивали, либо сгоняли с обжитых территорий. Чаще всего полицейские окружали стоянку аборигенов ночью, а на заре нападали и расстреливали всех. Белые поселенцы также широко применяли для уничтожения аборигенов отравленную еду. Часто проводились и облавы, после которых схваченных аборигенов заковывали в шейные кандалы, соединенные друг с другом, и пешком гнали в тюрьму. Британский писатель Энтони Троллоп так выразил преобладающее отношение британцев XIX века к аборигенам: «Что касается черных жителей Австралии, мы определенно можем сказать, что они должны исчезнуть. Сделать так, чтобы их уход не сопровождался излишними страданиями, — вот что должно стать целью всех, кто занят решением этого вопроса».

Та же самая тактика применялась в Австралии и в течение значительной части XX века. В 1928 году в Элис-Спрингз полицейские убили тридцать одного аборигена. Австралийский парламент отказался признать донесения об этой резне, а судили за убийство двух выживших аборигенов, а не полицию. Шейные кандалы все еще применялись в 1958 году, при этом утверждалось, что их использование гуманно. Так, комиссар полиции Западной Австралии объяснял корреспонденту «Мельбурн геральд», что заключенные-аборигены предпочитают быть закованными в цепи.

Аборигены континентальной Австралии были достаточно многочисленны, так что их не удалось уничтожить полностью, как произошло с тасманийцами. Тем не менее с момента прибытия британских колонизаторов в Австралию в 1788 году и до переписи 1921 года коренное население сократилось с 300 000 до 60 000 человек.

В наши дни среди белых австралийцев отношение к кровавой истории своей страны совершенно различное. Если в политике правительства и в личных позициях многих белых жителей все более проявляется сочувствие к аборигенам, то другие белые отрицают ответственность своих соплеменников за геноцид. К примеру, в 1982 году один из ведущих журналов Австралии, «Бюллетин», опубликовал письмо некой дамы по имени Патрисия Коберн, которая с негодованием отрицала факт истребления белыми поселенцами тасманийцев. В действительности, писала госпожа Коберн, поселенцы были миролюбивыми и отличались строгими нравственными устоями, тогда как тасманийцы — коварными, воинственными, склонными к убийствам, неряшливыми, обжорами, изуродованными паразитами и сифилисом. Кроме того, они плохо заботились о своих младенцах, никогда не мылись, а их брачные обычаи были отвратительны. Они вымерли из- за вредных для здоровья привычек, а также из-за желания умереть и отсутствия религиозных взглядов. И лишь совпадением было то, что многие тысячелетия существования тасманийцев завершились именно в момент конфликта с поселенцами. Это тасманийцы устраивали резню среди колонистов, а не наоборот. Поселенцы же носили оружие только для самообороны, не разбирались в ружьях и никогда не расстреливали более сорока одного тасманийца, как случилось однажды.

Чтобы оценить масштаб произошедшего с тасманийцами и австралийскими аборигенами, изучите три карты ниже: на них отражены, для каждого из трех исторических периодов, массовые убийства, которые принято считать геноцидом. Эти карты заставляют задаться вопросом, на который невозможно подобрать простой ответ: какое определение следует дать геноциду? Этимологически слово обозначает «групповое убийство»: греческий корень genos — «раса», латинский корень cide — «убийство» (как в словах «суицид» и «инфантицид»). Жертвы должны выбираться на основании принадлежности к группе, независимо от того, совершила или нет каждая такая жертва нечто, что могло бы спровоцировать убийство. Что касается определяющей характеристики группы, она может быть расовой (белые австралийцы убивали черных тасманийцев), национальной (русские убили представителей другого славянского народа — польских офицеров в Катыни в 1940 году), этнической (хуту и тутси, две группы черных африканцев, убивали друг друга в Руанде и Бурунди в 1960-е и 1970-е годы), религиозной (мусульмане и христиане убивают друг друга в Ливане в последние десятилетия), или политической («красные кхмеры» убивали своих сограждан-камбоджийцев с 1975 по 1979 год).

В основе понятия геноцида лежит массовое убийство, но при этом более точные определения могут вызывать разногласия. Слово «геноцид» часто используется в настолько широком смысле, что теряет свое значение, и нам надоедает его слышать. Даже если применять его к случаям масштабных массовых убийств, все равно остаются некоторые разночтения. Приведу примеры.

Какое количество убийств считать уже не просто убийством, а геноцидом? Этот показатель определяется произвольным образом. Австралийцы уничтожили всех 5000 тасманийцев, а американские поселенцы убили двадцать последних индейцев Сасквеханны в 1763 году. И что же, малое число жертв не позволяет квалифицировать эти убийства как геноцид, несмотря на то, что народ был полностью уничтожен?

Считать ли геноцидом только убийства, совершенные по решению правительств, или же деяния частных лиц также учитываются? Социолог Ирвинг Горовиц действия частных лиц классифицировал как убийство, а геноцид определял как «структурное и системное уничтожение невиновных людей государственным бюрократическим аппаратом». Тем не менее можно заметить градацию, от расправ, совершенных исключительно по воле правительства (сталинские «чистки») и до убийств, совершенных частными лицами (так, бразильские строительные компании нанимали профессиональных убийц, истреблявших индейцев). Американских индейцев убивали и частные лица, и армия США, тогда как племя ибо в Северной Нигерии стало жертвой не только уличных толп, но и солдат. В 1835 году одно из племен новозеландских маори, те ати ава, захватило корабль, загрузило его припасами и отправилось на острова Чатем, где они убили 300 тамошних жителей (другое полинезийское племя, называемое мориори), поработили остальных и таким образом стали хозяевами островов. По определению Горовица, эта и многие другие хорошо спланированные кампании по истреблению другой племенной группы не являются геноцидом, поскольку у племени не было государственного бюрократического аппарата.

Третий шимпанзе


Третий шимпанзе


Третий шимпанзе

Если массовая гибель людей происходит в результате бессердечных поступков, не имевших своей целью убийство, считается ли это геноцидом? Тщательно спланированы геноцид тасманийцев, совершенный австралийцами, и геноцид армян турками во время Первой мировой войны (это наиболее известные случаи), и геноцид, творимый нацистами во время Второй мировой войны. На другом конце этой шкалы располагаются такие случаи, как вынужденное переселение индейцев чокто, чероки и крик из юго-восточных штатов США на запад от реки Миссисипи в 1830-е годы, — президент Эндрю Джексон не ставил целью погубить множество индейцев по пути, но и не принял мер, с помощью которых можно было бы сохранить им жизнь. Гибель множества индейцев стала неизбежным последствием вынужденного перехода в зимнее время в условиях нехватки теплой одежды и еды.

Неожиданно откровенное заявление о роли намерения в геноциде сделано по поводу обвинений в адрес парагвайского правительства, названного соучастником в уничтожении индейцев гуаяки, которых порабощали, подвергали пыткам, лишали еды и медикаментов и в конце концов перебили. Министр обороны Парагвая ответил, что намерения уничтожить гуаяки у правительства не было: «Хотя здесь есть и жертвы, и те, кто совершил против них преступление, отсутствует третий элемент, который позволил бы считать это деяние геноцидом, — а именно, намерение. Следовательно, поскольку намерения не было, мы не можем говорить о геноциде». Постоянный представитель Бразилии в ООН сходным образом отверг обвинения в адрес Бразилии в геноциде против индейцев Амазонки: «...отсутствовал особый преступный умысел или мотивы, в силу которых эти события можно было бы охарактеризовать как геноцид. Преступления, о которых идет речь, были совершены исключительно из экономических соображений, и виновные действовали исключительно с целью завладеть землями своих жертв».

Некоторые случаи массового убийства, например, уничтожение евреев и цыган нацистами, не были чем-либо спровоцированы; эти убийства не были ответом на другие, ранее совершенные убитыми. Однако во многих иных случаях массовое убийство становилось кульминацией целой цепи убийств и ответных убийств. Если после провокации следуют ответные меры в массовых масштабах, совершенно непропорциональных самой провокации, как определить, когда «обычные» ответные меры перерастают в геноцид? В алжирском городе Сетиф в мае 1945 года празднования окончания Второй мировой войны переросли в расовый бунт, в ходе которого алжирцы убили 103 французов. Французы отреагировали яростно — уничтожили с воздуха сорок четыре деревни, крейсера обстреливали прибрежные города, гражданские ополченцы устроили резню, а войска убивали местных жителей без разбора. Число погибших алжирцев составило по французским данным 1500, а по алжирским — 50 000 человек. Отношение к произошедшему различалось не меньше, чем подсчеты погибших: французам эти события представлялись подавлением бунта, а для алжирцев это было массовое убийство и геноцид.

Так же сложно, как дать определение геноциду, оказывается классифицировать случаи геноцида в соответствии с мотивами, которые стали его причиной. Хотя одновременно может присутствовать сразу несколько мотивов, удобно разделить их на четыре типа. Первые два основаны на реальном противостоянии интересов, конфликте по поводу земли или власти, — независимо от того, используется ли какая-то идеология для маскировки сущности конфликта. В других двух типах такой конфликт минимален, и основные мотивы носят идеологический или психологический характер. Возможно, наиболее распространенным мотивом геноцида является стремление более сильного в военном отношении народа захватить землю более слабого, который оказывает сопротивление. Среди многочисленных случаев, несомненно относящихся к этому типу, можно назвать не только убийство тасманийцев и австралийских аборигенов белыми австралийцами, но и убийства американских индейцев белыми американцами, индейцев-арауканов аргентинцами, а также бушменов и готтентотов бурами в Южной Африке.

Третий шимпанзе

Другим распространенным мотивом является продолжительная борьба за власть в плюралистическом обществе, в результате которой одна из групп стремится добиться окончательного решения проблемы путем уничтожения другой группы. Среди случаев, в которых участвовали две различные этнические группы, можно назвать убийства тутси, осуществлявшиеся хуту в Руанде в 1962-1963 годах, уничтожение хуту в Бурунди, совершавшееся тутси в 1972-1973 годах, истребление сербов хорватами в Югославии во время Второй мировой войны, хорватов сербами в конце той же войны и арабов в Занзибаре чернокожими в 1964 году. Тем не менее убийцы и жертвы могут принадлежать к одной этнической группе, а единственным различием между ними могут являться политические взгляды. Именно таким был наиболее масштабный из известных истории случаев геноцида, унесший, по некоторым подсчетам, двадцать миллионов жизней за десятилетие между 1929 и 1939 годами и шестьдесят шесть миллионов между 1917 и 1959 годами, — этот геноцид совершался советским правительством против политических оппонентов, многие из которых были этническими русскими. Число жертв других массовых убийств на политической почве намного ниже, — в качестве примера можно назвать «чистки» «красных кхмеров», в результате которых в 1970-е годы погибли несколько миллионов камбоджийцев, а также убийство сотен тысяч коммунистов в 1965-1967 годах в Индонезии.

В случае, когда в основе геноцида лежат эти два мотива, жертвы могут рассматриваться убийцами как значительное препятствие, мешающее завладеть землями или властью. Совершенно другие причины имеют убийства, когда беззащитное меньшинство становится козлом отпущения, на котором убийцы вымещают свою фрустрацию. Евреев убивали в XIV веке христиане, сделав их козлом отпущения за эпидемию бубонной чумы, и русские в начале XX века — за политические проблемы в России, украинцы после Первой мировой войны — за большевистскую угрозу, и нацисты во время Второй мировой войны — за поражение

Германии в Первой мировой войне. Когда Седьмая кавалерийская бригада США расстреляла из пулеметов несколько сотен индейцев сиу при Вундедни в 1890 году, солдаты творили запоздалую месть за сокрушительную контратаку сиу на Седьмую бригаду Кастера в битве при Литтл-Бигхорне, четырнадцатью годами ранее. В 1943-1944 годах, когда Россия более всего страдала от фашистского нашествия, Сталин распорядился истребить или депортировать шесть этнических меньшинств, которых определили в козлы отпущения: балкарцев, чеченцев, крымских татар, ингушей, калмыков и карачаевцев.

Последнюю группу мотивов составляют расовые и религиозные преследования. Я не претендую на полное понимание менталитета нацистов, но могу предположить, что истребление цыган могло происходить на основе мотивов, связанных с чистотой расы, тогда как в истреблении евреев сочетались религиозные и расовые мотивы, а также стремление найти козла отпущения. Список массовых убийств, совершенных на религиозной почве, очень и очень обширен. В их числе — убийство всех мусульман и иудеев Иерусалима участниками Первого крестового похода, захватившими город в 1099 году, и Варфоломеевская ночь, когда католики убили огромное число французских протестантов в 1572 году. Конечно же, расовые и религиозные мотивы внесли значительный вклад в геноцид, спровоцированный борьбой за землю или власть, а также вымещением гнева на козлах отпущения.

Даже если учесть эти разногласия по поводу определения геноцида и его мотивов, случаев геноцида все равно множество. Теперь мы рассмотрим, насколько далеко в истории человека как вида, а также в доисторический период, можно проследить подтвержденные случаи геноцида.

Правда ли, как часто утверждают, что склонность убивать представителей собственного вида является уникальной особенностью человека, отличающей его от других животных? К примеру, выдающийся биолог Конрад Лоренц в своей книге «Агрессия» писал, что агрессивные инстинкты животных сдерживаются инстинктивным запретом на убийство. Но в человеческой истории, как он предполагает, это равновесие нарушено из-за изобретения оружия, а унаследованные нами запреты оказались недостаточно сильны, чтобы сдержать новообретенные возможности убивать. Артур Кестлер и многие другие популярные авторы придерживались того же взгляда на склонность человека к убийству, считая ее уникальной особенностью, результатом сбоя эволюционного процесса.

В действительности, в последние десятилетия исследователи зафиксировали случаи убийства у многих, хотя и не у всех видов животных. Убийство живущей по соседству особи или стаи может быть выгодно животному, если дает возможность воспользоваться территорией соседа, его пищей или самками. Но такая атака несет в себе риск для нападающего. У многих видов животных нет возможности убивать себе подобных, а из тех, у которых такие возможности есть, некоторые избегают ими пользоваться. Рассмотрение затрат и выгод в случае убийства кажется крайне отталкивающим занятием, но тем не менее именно оно может помочь разобраться в том, почему убийство характерно лишь для некоторых видов животных.

У тех видов животных, которые не относятся к общественным, может происходить убийство одной особи другой. Однако у общественных плотоядных животных, таких как львы, волки, гиены и муравьи, убийство может принимать форму скоординированной атаки членов одной стаи на членов другой стаи, — то есть имеет место массовое убийство, или «война». У разных видов войны носят различную форму. Самцы могут щадить самок соседней группы и спариваться с ними, но убивать детенышей и изгонять (как у тонкотелых обезьян) или даже убивать (как у львов) самцов соседней группы; в других случаях могут убивать как самцов, так и самок (у волков). В качестве примера приведу рассказ Ганса Крука о битве двух кланов гиен в танзанийском кратере Нгоронгоро:

«Около дюжины гиен из Скратчинг-рок вцепились в одного из самцов с реки Мунге и стали кусать его, куда только могли достать, — особенно за живот, за ноги и за уши. Жертва оказалась полностью покрыта атакующими, и расправа продолжалась около десяти минут... Самца с реки Мунге буквально разорвали в клочья; когда я смог лучше разглядеть его раны, оказалось, что у него отгрызены лапы, бедра и яички, он парализован из-за травмы позвоночника; на задних лапах и животе обширные раны, а по всему телу — подкожные кровоизлияния».

Особенный интерес при рассмотрении вопроса о происхождении геноцида у человека представляет поведение двух из трех наших ближайших родственников, а именно, горилл и шимпанзе обыкновенных. Два десятилетия назад любой биолог согласился бы с мнением, что наша способность применять орудия и составлять согласованные планы действия для группы дает больше возможностей убивать, чем у человекообразных обезьян, — если, конечно, обезьяны вообще склонны к убийству. Тем не менее последние открытия, касающиеся человекообразных обезьян, доказывают, что у гориллы или обыкновенного шимпанзе шансов быть убитым не меньше, чем у среднего человека. Так, у горилл самцы сражаются друг с другом за право обладания гаремом самок, и победитель может убить детенышей побежденного, а также его самого. Такие драки являются основной причиной смерти детенышей и взрослых самцов гориллы. В течение жизни матери-гориллы обычно как минимум один ее детеныш погибает от самцов в результате инфантицида. Последний является причиной смерти детенышей гориллы в тридцати восьми процентах случаев.

Особенно наглядным, в силу того что эта история подкрепляется подробными данными, является уничтожение одной из стай шимпанзе обыкновенных другой стаей, за которым наблюдала Джейн Гудолл в период с 1974 по 1977 год. На конец 1973 года две стаи были приблизительно равны: на севере обитала стая Касакелы, насчитывавшая восемь зрелых самцов и занимавшая пятнадцать квадратных километров, а на юге — стая Кахамы, имевшая шесть зрелых самцов и занимавшая десять квадратных километров. Первый случай со смертельным исходом произошел в январе 1974 года, когда шестеро взрослых самцов Касакелы, один самец-подросток и одна взрослая самка, оставив младших шимпанзе стаи, направились на юг, а затем услышали крики шимпанзе, доносившиеся с той стороны, и застали врасплох самца Кахамы, которого в книге называют Годи. Один из самцов Касакелы повалил убегавшего Годи на землю, сел ему на голову и прижал его ноги, а остальные в течение десяти минут били его и кусали. Наконец один из нападавших бросил в Годи большой камень, после чего нападавшие убежали. Годи смог подняться, но он был тяжело ранен, истекал кровью, тело его покрывали укусы. Больше его не видели; предполагается, что он умер от ран.

На следующий месяц три самца Касакелы и одна самка снова отправились на юг и напали на самца Кахамы по кличке Де, который на тот момент ослабел из-за болезни или предшествовавших драк. Нападавшие стащили Де с дерева, топтали его, кусали, били и вырывали у него клочья шкуры. Сопровождавшую Де самку, у которой была течка, нападавшие заставили пойти вместе с ними на север. Два месяца спустя Де видели живым, но истощенным настолько, что позвоночник и кости таза торчали из- под шкуры; у него отсутствовали несколько когтей, была оторвана часть пальца на ноге, а мошонка казалась «в пять раз меньше обычного». После этого его не видели. В феврале 1975 года пять взрослых самцов и один самец-подросток Касакелы выследили старого самца Голиафа из стаи Кахамы. Восемнадцать минут они били его, колотили и пинали, наступали на него, поднимали и швыряли навзничь, таскали по земле и выкручивали ему ноги. После нападения Голиаф не смог сесть, и больше его не видели.

Вышеописанные нападения производились на самцов Кахамы, а в сентябре 1975 года получила смертельные ранения самка Мадам Би, на которую в течение предшествующего года было совершено не менее четырех несмертельных нападений. Среди нападавших было четверо взрослых самцов Касакелы, а один самец-подросток и четыре самки (в том числе и уведенная ранее в чужую стаю дочь Мадам Би) наблюдали. Нападавшие колотили, лупили и таскали Мадам Би по земле, топтали ее и в завершение сбросили со склона холма. Спустя пять дней она скончалась.

В мае 1977 года пятеро самцов Касакелы убили самца Кахамы по кличке Чарли, но воочию эту драку пронаблюдать не удалось. В ноябре 1977 года шестеро самцов Касакелы поймали самца Кахамы по кличке Снифф, которого затем изрядно поколотили и сломали ему левую ногу. На следующий день он был еще жив, но потом исчез бесследно.

Что касается оставшихся шимпанзе стаи Кахамы, двое взрослых самцов и две самки исчезли по неизвестным причинам, тогда как две молодых самки перешли в стаю Касакелы, которая заняла территорию, ранее принадлежавшую Кахаме. Однако в 1979 году другая стая, Каланде, в которой было не менее девяти взрослых самцов, начала совершать вторжения на территорию Касакелы, чем, возможно, объясняются ранения и исчезновение нескольких особей стаи Касакелы. Подобные нападения на другую группу были отмечены еще в одном исследовании поведения обыкновенных шимпанзе, тогда как в исследованиях поведения карликовых шимпанзе таких нападений не описано.

Если оценивать убийства, совершаемые обыкновенными шимпанзе, по меркам человеческих убийств, то трудно не поразиться тому, сколь неэффективно действуют обезьяны. Несмотря на то, что на одну жертву нападали группы от трех до шести атакующих, продолжавших атаку в течение десяти-двадцати минут или более, в конце нападения жертва всегда оставалась живой. Да, нападавшим удавалось обездвижить жертву, и часто через некоторое время после нападения наступала смерть. Сначала жертва пригибалась к земле и пыталась защищать голову, но затем прекращала попытки самообороны, а расправа продолжалась некоторое время после того, как жертва переставала шевелиться. В этом отношении нападения на другую стаю отличаются от более мягких стычек, часто случающихся внутри стаи. Способы убийства, применяемые шимпанзе, неэффективны в силу отсутствия у них оружия, но при этом удивительно, что они не научились удушать своих жертв, хотя это им вполне под силу.

Низкой результативностью, по человеческим меркам, отличаются не только каждое отдельное убийство, но и весь процесс геноцида у шимпанзе. С момента убийства первого шимпанзе из стаи Кахамы до полного уничтожения стаи прошло три года и десять месяцев, и каждый раз совершалось убийство только одной особи; ни разу не было убито сразу несколько шимпанзе из стаи Кахамы. А австралийским колонистам часто удавалось уничтожить группу аборигенов, лишь единожды атаковав их стоянку на рассвете. Отчасти неэффективность убийств объясняется, как уже отмечалось, отсутствием у шимпанзе оружия. Поскольку все шимпанзе одинаково безоружны, убийство может быть совершено только тогда, когда на единственную жертву набрасываются несколько нападающих, превосходящих силой; тогда как колонисты Австралии, имея огнестрельное оружие, находились в более выгодном положении, чем безоружные аборигены, и имели возможность устраивать многочисленные убийства. Кроме того, шимпанзе, совершающие геноцид, уступают человеку по умственным способностям, а следовательно, и по возможностям стратегического планирования. Шимпанзе определенно не умеют планировать ночное нападение или согласованную атаку из засады штурмовой группы.

И все же в том, как шимпанзе осуществляют геноцид, можно заметить осознанное намерение и некоторое планирование, пусть и элементарное. Чтобы истребить стаю Кахамы, Касакела выдвигались к границам территории Кахамы или вторгались на нее, действуя быстро и бесшумно, а затем залезали на деревья и прислушивались в течение почти часа, и наконец, заметив шимпанзе Кахамы, наскакивали на них. Для шимпанзе, как и для людей, характерна ксенофобия; они явно воспринимают членов других стай как чужих и обращаются с ними совершенно не так, как с членами собственной стаи.

Короче говоря, среди всех исключительно человеческих особенностей, — таких как искусство, устная речь, употребление наркотиков и пр., — геноцид имеет наиболее очевидные связи с соответствующим поведением у животных. Обыкновенные шимпанзе совершают запланированные убийства, истребление соседних стай, ведут войны с целью захвата территории и молодых привлекательных самок. Если бы шимпанзе получили копья и научились их использовать, совершаемые ими убийства по эффективности сравнялись бы с человеческими. На основе поведения шимпанзе можно предположить, что основной причиной такой характерной особенности человека, как проживание в группах, является защита от других групп, в особенности после того, как у человека появилось оружие, а развитие мозга позволило планировать нападения из засады. Если такой ход рассуждения верен, этим подтверждается традиционное для антропологов мнение о том, что основной движущей силой человеческой эволюции была охота, — с уточнением, что в этой охоте, подтолкнувшей человека к общественной жизни, добычей и хищником, ему угрожавшим, был не мамонт, а другой человек.

Каждая из двух наиболее распространенных у человека схем геноцида имеет прецеденты в животном мире: в случае, когда убивают и мужчин, и женщин, человек действует подобно шимпанзе и волкам, а когда убивают мужчин, но оставляют в живых женщин, — подобно гориллам и львам. Но есть и вариант, не имеющий прецедентов в животном мире; так расправлялись со своими жертвами аргентинские военные в период с 1976 по 1983 год, уничтожив более 10000 политических оппонентов и их семьи, которых стали называть desaparecidos (исчезнувшие). Жертвами были мужчины, небеременные женщины и дети в возрасте старше трех-четырех лет, которых перед смертью часто подвергали пыткам. Что касается беременных женщин, здесь действия аргентинских военных не имели аналогов в поведении животных: арестованных держали в заключении до самых родов, а после рождения ребенка мать получала пулю в голову, а новорожденного усыновляли бездетные аргентинские военные.

Если по своей склонности к убийству мы не уникальны среди животных, то возможно ли, что эта наша особенность все же является патологическим плодом современной цивилизации? Современные авторы, возмущенные тем, как «первобытные» общества разрушаются «развитыми», склонны идеализировать первые, считая их благородными дикарями, миролюбивыми или способными лишь на убийства отдельных людей, а не на массовую резню. Эрих Фромм полагал, что для военных действий у охотников-собирателей характерно, что те «не сопровождаются большими кровавыми жертвами». Конечно же, некоторые народы, не имеющие письменности (пигмеи, эскимосы) кажутся менее воинственными, чем другие (племена Новой Гвинеи, Великих равнин, а также индейцы Амазонки). Даже воинственные народы — как утверждается — ведут войну как ритуальное действо и прекращают ее после гибели всего нескольких человек со стороны противника. Но такие идеализированные представления не подтверждаются тем, что я узнал от жителей высокогорных районов Новой Гвинеи, о которых часто пишут, что война у них носит ограниченный и ритуальный характер. Большая часть сражений в Новой Гвинее представляла собой стычки, в результате которых никто не погибал, либо число жертв было минимальным, но при этом иногда случалось, что одна группа совершала массовое убийство членов соседней группы. Как и другие народы, новогвинейцы предпринимали попытки вытеснить или убить своих соседей в тех случаях, когда находили это выгодным для себя и безопасным, или связывали с этим возможность собственного выживания.

Если же мы обратимся к истории древних цивилизаций, имевших письменность, то письменные свидетельства подтверждают, что геноцид был явлением весьма частым. Войны греков с троянцами, римлян с карфагенянами, ассирийцев и вавилонян с персами заканчивались одинаково: побежденный народ истребляли вне зависимости от пола; либо мужчин убивали, а женщин порабощали. Все мы знаем библейскую историю о том, как стены Иерихона рухнули от звука труб Иисуса Навина. Гораздо реже пишут о том, что произошло дальше. Навин послушно выполнил веление Господа, в соответствии с которым были перебиты жители не только Иерихона, но и Аи, Маккеде, Либны, Хеврона, Дебира, а также многих других городов. Это считалось настолько рядовым явлением, что в Книге Иисуса Навина каждый случай массового убийства отмечен всего одной фразой, будто подразумевается, что нет ничего особенного в том, что Навин убил всех жителей, — мол, чего еще вы могли ожидать? Единственный более подробный рассказ касается массовой бойни в самом Иерихоне, где Навин совершил поистине необычный поступок: он пощадил жизнь одному семейству (поскольку те помогли его разведчикам).

Сходные эпизоды мы находим в истории крестовых походов, конфликтов между жителями тихоокеанских островов и многих других групп. Я, как легко можно заметить, не говорю, что вслед за сокрушительным поражением в войне всегда следовало массовое убийство побежденного народа вне зависимости от пола. Тем не менее именно такой исход, или же более мягкие его разновидности, такие как убийство мужчин в сочетании с порабощением женщин, случались настолько часто, что их нельзя считать явлением, представляющим редкое отклонение от человеческой природы. С 1950 года произошло почти двадцать случаев геноцида, в числе которых два, насчитывавших более миллиона жертв каждый (в Бангладеш в 1971 году и в Камбодже в конце 1970-х) и еще четыре, в которых было более сотни тысяч жертв (Судан и Индонезия в 1960-е, Бурунди и Уганда в 1970-е годы).

Таким образом, геноцид уже миллионы лет является частью наследия человечества, а начало свое он берет в эпоху до появления человека. В свете этой долгой истории можем ли мы по- прежнему считать, что геноцид XX века носил уникальный характер? Вне всякого сомнения, число жертв геноцида Сталина и Гитлера превзошло все предшествующие случаи, поскольку у этих диктаторов было три преимущества по сравнению с теми, кто вершил убийства в предшествующие эпохи: более высокая плотность населения, лучшие системы коммуникации, позволяющие согнать жертв в одно место, и усовершенствованные технологии массового убийства. В качестве другого примера того, как технология может способствовать геноциду, я могу рассказать о жителях лагуны Ровиана, расположенной в юго-западной части Тихого океана, среди Соломоновых островов; племя прославилось набегами на соседние острова, в ходе которых эти охотники за головами перебили значительную часть населения. И все же, как рассказали мне мои товарищи-антропологи, эти набеги не были столь ужасными до момента, когда в XIX веке на Соломоновых островах появились стальные топоры (каменным топором трудно обезглавить человека, острый край быстро затупляется, а повторная заточка требует времени и усилий).

Намного менее однозначным оказывается вопрос о том, стало ли в наши дни проще осуществлять геноцид из-за технологических достижений, как утверждал Конрад Лоренц. Он объясняет это следующим образом. По мере того как человек эволюционировал, отдаляясь от обезьяны, становилось все более необходимым ради собственного пропитания убивать животных. Но в то же время мы жили в сообществах, насчитывающих все больше и больше членов, сотрудничество между которыми представлялось необходимым для выживания. Такие общества не смогли бы продолжать свое существование, если бы у человека не сформировалась сильная предрасположенность не убивать себе подобных. В течение большей части нашей эволюционной истории мы располагали оружием, действующим только на небольшом расстоянии, поэтому убийства сдерживало то, что, убивая другого человека, приходилось смотреть ему в лицо. Современное оружие, управляемое нажатием кнопки, позволяет обойти этот сдерживающий фактор, дает возможность убивать, не видя лиц жертв. Таким образом технология породила психологические предпосылки для геноцида, совершенного «белыми воротничками» в Аушвице и Треблинке, в Хиросиме и Дрездене.

Я не совсем уверен в том, что этот психологический аспект внес значительный вклад в то, насколько легко в современном мире совершается геноцид. В прошлом, судя по всему, геноцид происходил по крайней мере столь же часто, как в наши дни, хотя число жертв было ограничено в силу практических особенностей тех времен. Чтобы глубже разобраться в сущности геноцида, мы отвлечемся от дат и чисел и обратимся к вопросу об этической стороне убийства.

То, что почти все время наше стремление убивать сдерживается этическими установками, очевидно. Сложнее ответить на вопрос о том, что же заставляет это стремление выходить из-под контроля.

В наши дни, пусть кто-то разделяет жителей земного шара на «наших» и «не наших», мы понимаем, что «не наших» тысячи типов, и все они отличаются не только от нас, но и друг от друга по языку, внешнему виду и привычкам. Глупо тратить время на то, чтобы это доказать: мы все знаем из книг и телепередач, а большинство из нас еще и по личным впечатлениям, полученным в дальних поездках. Трудно смотреть на мир с точки зрения того мировоззрения, которое я описал в тринадцатой главе, а оно преобладало на протяжении большей части истории человечества.

Подобно шимпанзе, гориллам и общественным плотоядным, мы жили на территориях, принадлежащих нашей группе. Известный нам мир был намного меньше и проще, чем сегодня; «не наших» человек знал лишь несколько видов — это были его ближайшие соседи.

Так, в Новой Гвинее до недавнего времени в отношениях между соседними племенами военный конфликт и союзнические отношения часто сменяли друг друга. Какой-либо член племени мог побывать в соседней долине с дружеским визитом (причем опасности никогда не исключались вовсе) или в ходе военного набега, но шансов пересечь одну за другой несколько долин и везде быть встреченным по-дружески практически не было. Важнейшие правила, касающиеся обращения с «нашими», неприложимы к «ненашим», непонятным врагам, живущим по соседству. Когда я совершал походы по долинам Новой Гвинеи, люди, сами еще практиковавшие каннибализм и всего десятилетие назад вышедшие из каменного века, постоянно предупреждали о том, что народ, который мне предстояло встретить в следующей долине, несказанно примитивен, злобен и предается каннибализму. Даже бандиты Аль Капоне в Чикаго в XX веке, заказывая убийство, обращались к услугам иногородних, так что наемник воспринимал свою задачу как убийство одного из «чужих», а не «наших».

В греческих текстах классического периода мы видим продолжение территориального мировоззрения первобытных племен. Известный мир стал обширнее и многообразнее, но по-прежнему сохранялось разделение: «мы»-греки и «они»-варвары. Используемое сегодня слово «варвар» происходит от греческого barbaroi, означавшего просто чужестранцев, не греков. Египтяне и персы, чьи цивилизации стояли на одном уровне с греческой, считались варварами. Идеал поведения состоял не в том, чтобы обращаться со всеми людьми одинаково, а в том, чтобы вознаграждать друзей и наказывать врагов. Афинский писатель Ксенофонт, стремясь передать свое восхищение персидским правителем Киром, отмечал, что Кир всегда отвечал на любезную помощь друзей, превосходя их в щедрости, а за дурные деяния врагов мстил еще более жестокой расправой (например, выкалывал глаза или отрезал руки).

Люди, подобно кланам гиен с реки Мунге и Скратчинг-рок, руководствовались в своем поведении двойными стандартами, жестко сдерживающими убийства «одного из нас», но дававших зеленый свет убийству «чужих», когда возникала возможность безопасно его совершить. Геноцид в условиях этой дихотомии приемлем, независимо от того, считать ли эту дихотомию врожденным животным инстинктом или нравственным кодом поведения, свойственным исключительно человеку. Мы все в детстве впитываем некие произвольным образом установленные критерии этой дихотомии, в соответствии с которыми уважаем или презираем других людей. Мне вспоминается один случай, который произошел в аэропорту Горока, в горной части Новой Гвинеи. Мои ассистенты по полевым наблюдениям из племени тудавхе смущенно стояли босиком, в рваных рубашках, и тут к нам приблизился небритый и немытый белый человек в надвинутой на глаза мятой шляпе, говоривший с сильным австралийским акцентом. Едва он начал глумиться над тудавхе: «Черные бездельники, они и за сто лет не научатся управлять этой страной», я подумал про себя: «Тупое австралийское быдло, хорошо бы он свалил в свою чертову дыру к своим овцам». Так и закладывается программа геноцида: я презирал австралийца, а он презирал тудавхе на основе коллективных характеристик, замеченных за мгновения.

Со временем эта древняя дихотомия становилась все более неприемлемой в качестве основы нравственного кодекса. Ее сменила тенденция хотя бы на словах признавать универсальный нравственный кодекс, предписывающий одинаково обращаться с разными народами. Геноцид напрямую противоречит этому универсальному кодексу.

Несмотря на присутствие этого нравственного противоречия, многочисленные вершители геноцида уже в наше время испытывают беззастенчивую гордость за свои деяния. Когда аргентинский генерал Хулио Аргентине Рока открыл белым возможность заселения пампасов, беспощадно истребив индейцев-арауканов, аргентинский народ, исполненный радости и благодарности, в 1880 году избрал его президентом. Каким образом современные вершители геноцида решают проблему несоответствия их действий универсальному нравственному коду? Используют один из трех возможных типов рационализации, каждый из которых является вариацией простого психологического мотива: «Вините жертву!»

Во-первых, большинство сторонников универсального нравственного кодекса считают самооборону оправданной. Этот вариант рационализации оказывается удобным в силу растяжимости понятий, поскольку «их» всегда можно спровоцировать на какое- либо поведение, на основе которого можно оправдывать самооборону. Так тасманийцы дали повод геноцида белым колонистам, убив, по некоторым оценкам, 183 колониста за тридцать четыре года; при этом их на это подвигло то обстоятельство, что гораздо большее число местных жителей было покалечено, похищено, изнасиловано и убито. Даже Гитлер, развязав Вторую мировую войну, утверждал, что действует из оборонительных соображений, для чего по его приказу переодетые в польскую военную форму люди имитировали нападение на немецкий пограничный пост.

Убежденность в «правильности» своей религии, расовой принадлежности или политических воззрений, а также заявления о прогрессе или более высоком уровне развития цивилизации, являются вторым традиционным способом оправдать любые вмешательства, вплоть до геноцида, в жизнь тех, кто придерживается неправильных принципов. В Мюнхене, где я учился в 1962 году, нераскаявшиеся нацисты сухо объясняли мне, что немцы были вынуждены напасть на Россию, поскольку русские строили коммунистический режим. Мои пятнадцать ассистентов, работавших в экспедициях в новогвинейских горах Факфак, которые, на мой взгляд, были очень похожи друг на друга, объясняли, кто из них мусульмане, а кто — христиане, и почему первые (или вторые) безнадежно хуже. Существует некая почти универсальная иерархия презрения, в рамках которой народы, имеющие письменность и развитый уровень металлургии (к примеру, белые колонизаторы Африки), с пренебрежением относятся к скотоводам (таким как тутси и готтентоты), которые ставят себя выше земледельцев (например, хуту), а те презирают кочевников или охотников-собирателей (таких как пигмеи или бушмены).

Наконец, в нашем нравственном кодексе предписывается разное отношение к животным и к людям. В связи с этим те, кто вершит геноцид в наше время, часто сравнивают своих жертв с животными, стремясь таким образом оправдать убийство. Нацисты называли евреев недочеловеками и вшами; французские колонисты в Алжире именовали местных мусульман ratons (крысами); «цивилизованные» парагвайцы называли охотников-собирателей аче бешенными крысами; буры обзывали африканцев bobbejaan (павианами); а образованные жители севера Нигерии считали ибо не людьми, а паразитами. В английском языке в качестве уничижительных обращений к человеку часто используются названия животных, такие как свинья, обезьяна, сука, псина, собака, бык и крыса.

Австралийские колонисты, стремясь оправдать истребление тасманийцев, прибегли ко всем трем типам этической рационализации. Тем не менее моим американским соотечественникам и мне самому рационализация станет более понятной, если в качестве примера рассмотреть случай, в отношении которого нас с детства приучали применять рационализацию: это истребление американских индейцев, не доведенное до полного уничтожения. Сейчас я очерчу комплекс мнений по этому вопросу, который мы впитываем.

Для начала скажем, что мы мало говорим о трагедии индейцев, — намного меньше, чем, например, о геноциде в Европе в ходе Второй мировой войны. Нашей великой национальной трагедией считается Гражданская война. Когда мы задумываемся о конфликте белых с индейцами, то мысленно относим его к далекому прошлому, а для описания тех событий используется военная терминология, например, «Пекотская война», битва при Грейт-Свомп, битва у Вундедни, завоевание Дикого Запада и так далее. Индейцы, на наш взгляд, были воинственными и жестокими даже в отношении к другим индейским племенам, умели нападать из засад и отличались вероломством. Они славились своим варварством, в особенности такими характерными индейскими методами как истязание пленных и снятие скальпов с врагов. Они были немногочисленны и вели жизнь кочующих охотников, а охотились в основном на бизонов. Принято считать, что индейское население на территории США к 1492 году составляло один миллион человек. Это число столь незначительно по сравнению с современным 250-миллионным населением страны, что сразу же представляется очевидной неизбежность заселения практически пустого континента белыми. Многие индейцы умерли от оспы и других болезней. На вышеизложенных положениях строилась политика в отношении индейцев у наиболее почитаемых президентов и руководителей США со времен Джорджа Вашингтона (см. цитаты в конце главы).

Эти рационализации основаны на искажении исторических фактов. Военная терминология подразумевает, что взрослые мужчины-бойцы совершают нападения, объявив войну. В действительности, распространенной тактикой белых была внезапная атака (часто осуществлявшаяся гражданскими лицами) на селения или стоянки с целью убивать индейцев любого пола и возраста. В течение первого столетия белого заселения континента правительства выплачивали полупрофессиональным убийцам премии за скальпы индейцев. В европейских обществах того времени уровень воинственности и жестокости был по меньшей мере таким же, как у индейцев, а возможно, и выше, если учесть, насколько часто в Европе случались бунты, сословные войны, жестокие преступления в состоянии опьянения, разрешенное насилие по отношению к преступникам, а также тотальная война, в ходе которой уничтожалось имущество и провизия. Пытки и казни в Европе были крайне изощренными; вспомните об утоплениях и четвертованиях, сожжении на костре и дыбе. Хотя оценки численности индейцев Северной Америки до прибытия белых сильно различаются, весьма убедительным кажется предлагаемый в последнее время показатель в восемнадцать миллионов человек, тогда как численность белых поселенцев достигла этого уровня только около 1840 года. Некоторые индейские племена на территории США вели полукочевой образ жизни, добывали себе пропитание охотой и не имели земледелия, но большинство были оседлыми земледельцами и жили в селениях. Возможно, наиболее распространенной причиной смерти индейцев стали болезни, но некоторые эпидемии начинались в результате преднамеренного заражения индейцев белыми, а после эпидемий все равно оставалось довольно много индейцев, которых белые уничтожали «более прямыми» способами. Последний «дикий» индеец в США умер лишь в 1916 году (индеец племени яхи, известный под именем Иши), а мемуары белых убийц, уничтоживших его племя, написанные совершенно откровенно и без тени сожаления, публиковались и в более поздний период, даже в 1923 году.

Короче говоря, американцы романтизируют конфликт белых с индейцами, воспевая его как битвы взрослых мужчин, сражавшихся верхом, американская кавалерия и ковбои против свирепых кочевников, охотников на бизонов, способных оказать сильное сопротивление. Гораздо точнее было бы описать этот конфликт как уничтожение гражданскими жителями, оседлыми земледельцами одной расы таких же гражданских оседлых земледельцев другой расы. Мы, американцы, с негодованием вспоминаем наши собственные потери в битве при Аламо (около 200 погибших), на броненосце «Мэйн» (260 погибших), и при Перл-Харборе (около 2200 погибших), то есть происшествия, заставившие нас поддержать, соответственно, американо-мексиканскую, испано-американскую и Вторую мировую войны. И все же число погибших в этих столкновениях кажется незначительным на фоне тех потерь, которые понесли индейцы от белых и о которых мы забываем. В результате этого самонаблюдения мы можем понять, каким образом, переписав величайшую трагедию нашей страны, мы смогли, как и многие другие современные народы, решить проблему недопустимости геноцида, установленную универсальным кодексом нравственности. Решение в том, чтобы называть произошедшее самообороной, ссылаться на основной принцип, а жертв считать жестокими животными.

Американскую историю переписывают под действием того аспекта геноцида, который играет и наиболее важную роль в практическом предотвращении этого явления, — а именно, психологического воздействия, которое оказывает геноцид на убийц, жертв и сторонних наблюдателей.

Сложнее всего разобраться с вопросом о том, какое влияние оказывает геноцид на последних, — может показаться, что они вообще не подвержены никакому влиянию. На первый взгляд очевидно, что преднамеренное, массовое, зверское убийство более, чем любые другие ужасные события, привлечет к себе общественное внимание. В действительности, геноцид редко привлекает общественное внимание в других странах и еще реже прекращается благодаря вмешательству других стран. Кто из нас всерьез обратил внимание на массовое убийство арабов в Занзибаре в 1964 году или индейцев аче в Парагвае в 1970-е годы?

Сравните, насколько слабо мы отреагировали на эти и все остальные случаи геноцида за последние десятилетия и насколько сильно — на всего лишь два современных случая геноцида, которые мы можем отчетливо нарисовать в своем воображении, а именно, истребление нацистами евреев и (что большинство людей уже не представляет себе так ярко) турками — армян. От тех случаев геноцида, на которые мы не обращаем внимания, эти два отличаются тремя важнейшими особенностями: жертвы были белыми, что подталкивало других белых к солидарности с ними; совершившими эти злодеяния были враги, с которыми мы воевали и которых принято считать злом (в особенности нацистов); в США живут те, кто уцелел, и они красноречиво рассказывают о пережитом и прикладывают усилия к тому, чтобы о трагедии не забыли. Таким образом, чтобы сторонние наблюдатели обратили серьезное внимание на геноцид, требуется достаточно специфическое стечение обстоятельств.

Примером странной пассивности третьей стороны может служить бездействие правительств, действия которых отражают особенности коллективной психологии человека. ООН приняла в 1948 году конвенцию о геноциде (конвенция о предупреждении геноцида и наказании за него), в соответствии с которой это деяние объявлено преступлением, но при этом ООН никогда не предпринимала серьезных шагов для того, чтобы предотвратить сдержать или покарать геноцид, несмотря на поступающие обращения по поводу непрекращающегося геноцида в Бангладеш, Бурунди, Камбодже, Парагвае и Уганде. В ответ на жалобу по поводу событий в Уганде, в самый разгар террора, развязанного Иди Амином, генеральный секретарь ООН просто попросил Амина провести расследование. США даже не входят в число стран, ратифицировавших конвенцию ООН о геноциде.

Вызвано ли отсутствие нашей реакции тем, что мы не знали или не могли узнать о геноциде? Конечно же, нет: о многих случаях геноцида в 1960-е и 1970-е годы подробно рассказывали средства массовой информации, в том числе о событиях в Бангладеш, Бразилии, Бурунди, Камбодже, Восточном Тиморе, Экваториальной Гвинее, Индонезии, Ливане, Парагвае, Руанде, Судане, Уганде и Занзибаре. (Число погибших как в Бангладеш, так и в Камбодже превысило миллион человек.) К примеру, в 1968 году бразильское правительство предъявило уголовное обвинение 134 из 700 сотрудников своей службы по защите индейцев за действия, направленные на истребление племен амазонских индейцев. Среди преступлений, описанных на 5115 страницах доклада Фигейреду, подготовленного министром юстиции Бразилии и обнародованного на пресс-конференции министром внутренних дел, значились следующие: убийство динамитом, из пулеметов, отравление сахаром с примесью мышьяка, преднамеренное заражение оспой, гриппом, туберкулезом и корью; похищение индейских детей и использование их в качестве рабов; заказные убийства, совершенные профессиональными киллерами по воле компаний, занимающихся освоением территорий. Материалы из доклада Фигейреду публиковались в американской и британской прессе, но внимания общественности в этих странах практически не привлекли.

На основе этого можно было бы прийти к выводу, что большинству людей просто нет дела до несправедливости по отношению к другим людям или же они считают неправильным вмешиваться не в свое дело. Отчасти так и есть, но реальные причины не только в этом. Многие люди проявляют живое участие в решении проблем несправедливости, таких как, например, апартеид в Южной Африке; почему же они не реагируют на геноцид? Этот вопрос с болью задали Организации африканского единства представители народа хуту, который уничтожали тутси в Бурунди, где в 1972 году были убиты от 80 000 до 200 000 хуту.

Апартеид тутси устроен более сурово, чем апартеид Форстера, более бесчеловечен, чем португальский колониализм. В этом отношении апартеид тутси занимает в мировой истории второе место после гитлеровского нацизма. Главы африканских государств встречают палача Микомберо [президент Бурунди, тутси], по-братски пожимая ему руку. Господа главы государств! Если вы хотите помочь африканским народам Намибии, Зимбабве, Анголы, Мозамбика и Гвинеи-Бисау освободиться от белых угнетателей, вы не имеете права позволять африканцам убивать других африканцев... Или вы ждете, когда истребят всех хуту в Бурунди, и только после этого выскажете свою позицию?

Чтобы понять, по каким причинам третья сторона никак не реагирует, нам потребуется разобраться в реакции выживших жертв на геноцид. Психиатры, изучавшие состояние тех, кто стал свидетелем геноцида, например, выживших после Аушвица, описывают состояние, в котором эти люди находятся под действием увиденного, как «психологическое оцепенение и безразличие». Большинству из нас случалось испытывать ту глубокую, долго не проходящую боль, когда дорогой друг или родственник умирает от естественных причин и не у нас на глазах. Мы практически не способны представить себе многократно усиленную боль, когда на глазах у человека с предельной безжалостностью убивают многих его родственников и друзей. У выживших рушится система безусловных убеждений, в соответствии с которой такие зверства считались недопустимыми; возникает ощущение собственного позора, ничтожности, которой люди объясняют для себя, почему именно их выбрали для столь жестокой расправы; к этому добавляется и чувство вины за то, что они выжили, когда их товарищи погибли. Сильное психологическое переживание действует так же, как и сильная физическая боль: вызывает онемение, бесчувственность, — других способов выжить и не сойти с ума не существует. Я сам наблюдал такое состояние у одного моего родственника. Он провел два года в Аушвице и десятки лет после этого был практически неспособен плакать.

Что касается реакции убийц, те из них, нравственный кодекс которых разграничивает людей на «нас» и «их», могут гордиться своими деяниями, но те, кого воспитали в духе универсального нравственного кодекса, иногда погружаются в такое же оцепеневшее бесчувствие, как и жертвы; причем это состояние усугубляется еще и чувством вины за содеянное. Сотни тысяч американцев, воевавших во Вьетнаме, страдали от бесчувственного оцепенения. Даже потомки совершивших геноцид — не несущие за него личной ответственности — могут испытывать коллективное чувство вины, зеркально отражающее характерный признак геноцида: навешивание коллективного ярлыка на жертв. Чтобы заглушить боль от чувства вины, потомки часто переписывают историю; обратите внимание на реакцию современных американцев или на статью госпожи Коберн и многих других современных австралийцев.

Теперь мы начинаем лучше понимать, по каким причинам третья сторона не реагирует на происходящий геноцид. Геноцид наносит долго заживающие, калечащие психологические травмы тем, кого он касается непосредственно, то есть жертвам и убийцам. Но глубокие шрамы остаются и у тех, кто лишь слышал рассказы, например, детей, переживших Аушвиц, — у психотерапевтов, что работают с выжившими и с ветеранами вьетнамской войны. Психотерапевты, профессиональная подготовка которых включает в себя умение слушать, часто не в состоянии выслушивать отвратительные подробности, которые рассказывают вершители геноцида и их жертвы. Если этого не могут вынести даже профессионалы, получающие заработную плату за свой труд, можно ли винить простых людей за то, что они отказываются слушать?

Обратите внимание на реакцию Роберта Джея Лифтона, американского психиатра, проводившего собеседования с выжившими после атомной бомбардировки Хиросимы и к тому моменту имевшего большой опыт работы с теми, кто выжил в чрезвычайных ситуациях:

«...И теперь я уже не работал с "проблемой атомной бомбы", а сталкивался с бесчеловечными подробностями реальных событий, которые пережили сидевшие передо мной люди. Поначалу по завершении каждого из таких собеседований я ощущал глубокое потрясение и был эмоционально опустошен. Но очень скоро, всего через несколько дней, я заметил, что моя реакция изменилась. Я слушал рассказы о тех же ужасах, но они производили на меня меньшее впечатление. Этот опыт стал для меня незабываемым примером “психического закрытия”, которое, как мы увидим, является характерным для всех сторон после атомной бомбардировки...»

Каких актов геноцида можно ожидать от Homo sapiens в будущем? У нас есть, несомненно, много поводов для пессимизма. В мире так много «горячих точек», в которых вот-вот может разгореться геноцид: Южная Африка, Северная Ирландия, Шри- Ланка, Новая Каледония, Средний Восток, и это далеко не полный список. Может показаться, что тоталитарные правительства, настроенные на геноцид, остановить невозможно. Современное оружие позволяет убивать все больше и больше людей — при этом убийца может носить костюм и галстук — и даже вершить геноцид всей человеческой расы.

В то же время я вижу основания с робким оптимизмом предполагать, что в будущем число массовых убийств может снизиться. Сегодня во многих странах люди разных рас, религий и этнических групп живут вместе, и, хотя степень социальной справедливости может быть разной, хотя бы не происходят в открытую массовые убийства; в качестве примера можно привести Швейцарию, Бельгию, Папуа—Новую Гвинею, Фиджи и даже США эпохи после смерти Иши. В некоторых случаях попытки геноцида успешно пресекались, ограничивались или предотвращались благодаря усилиям третьей стороны или в силу ожидаемой ее реакции. Даже нацистский план уничтожения евреев, которое мы считаем наиболее масштабным и беспощадным случаем геноцида, был сорван в Дании, Болгарии и остальных оккупированных государствах, где глава церкви публично осудил депортацию евреев в момент ее начала или заранее. Надежду вселяет и то, что современные возможности путешествовать, телевидение и фотография позволяют увидеть, что люди, живущие за десять тысяч миль от нас, — такие же, как мы. Как бы мы ни порицали технологии XX века, они размывают границу между «нами» и «ими», в силу наличия которой и возможен геноцид. Если в мире «до контактов» геноцид считался социально приемлемым и даже вызывал одобрение, то в современном мире, благодаря распространению международной культуры и знаний о далеких народах, оправдать его становится все труднее.

И все же риск геноцида не будет преодолен до тех пор, пока мы не найдем в себе силы разобраться и пока не прекратим обманывать себя убеждениями о том, что совершают геноцид только редкие психопаты. Разумеется, трудно не очерстветь душой, когда читаешь о геноциде. Сложно представить, каким образом мы и другие обыкновенные люди из числа наших знакомых смогли бы смотреть в лицо беззащитным жертвам. Мне удалось приблизиться к пониманию того, как такое становится возможно, когда один из моих давних друзей рассказал о том, как он сам принял участие в геноциде.

Каринига, беззлобный местный житель из племени тудавхе, работал со мной в Новой Гвинее. Мы вместе побывали в смертельно опасных ситуациях, делили и страхи, и триумфы, и я хорошо к нему отношусь и восхищаюсь им. Мы с ним были знакомы уже пять лет, когда однажды вечером он рассказал об одном событии из своего детства. Между тудавхе и живущим в соседнем селении племенем дариби давно тлел конфликт. Мне кажется, что тудавхе и дариби очень похожи, но Каринига убежден, что дариби непередаваемо ужасны. Несколько раз напав из засады, дариби перестреляли из луков много тудавхе, в том числе и отца Кариниги, и наконец уцелевшие тудавхе не выдержали. Все оставшиеся мужчины тудавхе окружили селение дариби ночью, а на рассвете подожгли хижины. Когда сонные дариби выскочили из горящих хижин, их убили копьями. Некоторым дариби удалось скрыться в лесу, где большую их часть затем отыскали и убили в течение нескольких последующих недель. Вмешательство австралийского правительства положило конец охоте, и Каринига так и не успел расправиться с убийцей своего отца.

С тех пор я часто вздрагиваю при воспоминании о том, как вспыхнули глаза Кариниги, когда он рассказывал мне о резне на восходе, о тех мгновениях огромного удовлетворения, когда наконец удалось вонзить копье в нескольких людей из тех, кто убивал его народ; и о том, как он плакал от ярости и беспомощности, потому что убийце его отца удалось скрыться, — но он все же надеялся однажды уничтожить того при помощи яда. В тот вечер мне показалось, что я понял, каким образом, по крайней мере, один добрый человек дошел до убийства. Потенциальная склонность к геноциду, которую обстоятельства пробудили в Кариниге, скрыта в каждом из нас. По мере того как рост населения Земли приводит к обострению конфликтов между обществами и внутри них, люди начинают ощущать большее стремление убивать друг друга, и в их распоряжении оказывается все более эффективное оружие, позволяющее это сделать. Невыносимо больно слушать рассказы тех, кто пережил геноцид. Но если мы отвернемся и не попытаемся разобраться, то неизбежно наступит наша очередь стать убийцами либо жертвами.



Глава 15. Лошади, хетты и история | Третий шимпанзе | ЧАСТЬ ПЯТАЯ ОБРАТИТЬ ПРОГРЕСС ВСПЯТЬ