home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДЕРЬМО

Стук в дверь. Требовательный, настойчивый. Сон пропал сразу. Пришли! Три часа ночи, самый сон. Спит весь город. Пустые улицы. И – этот стук в дверь. Так стучат хозяева, которые пришли домой, а им не открывают. Хозяин квартиры я. Но уже давно, много недель, внутри меня поселилась какая-то неуверенность. Как будто я не хозяин ничего. Ни своей семьи, ни работы, ни жизни. И мне только нужно слушаться, выполнять инструкции и – ждать. Ждать, что в одну из ночей раздастся стук в дверь. Что за мной придут. Жена тоже сразу проснулась. В темноте я слышу, как бьётся её сердце. И сразу заплакали маленькие Зиночка и Святослав. Не будем торопиться открывать. Может, это не к нам. Может, к соседям, ошиблись. Сейчас они там посмотрят в свои бумажки, ещё раз сверят их с номером квартиры и уйдут. Нет, они не уходят. Стучат ещё сильней, ещё настойчивей. Уже чем-то твёрдым. Дверь у нас тонкая – фанера, обитая для тепла дерматином – начинает сыпаться штукатурка. Те, кто там за дверью, настроены перед нашей фанерной дверью надолго не останавливаться. Ещё минута – сломают. Накидываю халат, иду спрашивать, кто там. – Открывай, органы безопасности!.. Так и есть. Опасность, которую сразу почувствовала вся моя семья, исходила от органов безопасности. Открываю дверь – в квартиру врывается толпа мужчин в чёрных кожаных куртках, с пистолетами. Конечно, к нам нужно с пистолетами. Я – журналист в местной газете, жена учительница. Мы же можем оказать сопротивление. У нас, как и во всякой советской семье, видимо, ружья по всем углам, гранаты. Жена, как и всякая советская женщина, владеет дзюдо, у меня – чёрный пояс по карате. Конечно, нужно быть настороже и меня – сразу по морде, жену – пнуть так, чтобы влипла в стенку, прямо в своей ночной рубашке. Ну, вот так. Теперь этим семерым органам безопасности, кажется, ничего не угрожает. Однако нужно быть настороже. Мало ли чего. Ведь мы, как я понял из ситуации – враги. Мы мало ли чего можем выкинуть! И они, эти органы, начинают шариться по квартире, чтобы мы ничего не выкинули. Жена пытается прорваться к детям, но органы не пускают. Опасаются, что она под предлогом детей что-нибудь выкинет, или достанет из-за пазухи пистолет и откроет беглый огонь. Зиночка и Святослав ревут в голос. Один из органов на всякий случай обшаривает мою жену. Нет у неё ничего под ночной рубашкой. Вообще ничего. И это видит не только орган при исполнении, но и я, и все органы остальные. Но досмотр прекращать не торопятся. Ещё раз рубашка жены задирается вверх и всё ощупывается тщательнейшим образом. Органы, довольные, ржут. Обыск заканчивается. Вспороты подушки, переломана мебель. Я, разбитой своей головой, ещё наивно думал, что – вот, ничего не найдут и оставят нас в покое. Но они всё-таки что-то нашли. Мои бумаги, тетрадки учеников моей жены. Письма, которые я присылал своей невесте из армии. Её письма ко мне… Они, наверное, всегда что-то находят, не уходят с пустыми руками. Да и вообще – органы не ошибаются. Забрать решили только меня. Наверное, пока. Жена за мужа не ответчица, но это ещё нужно будет доказать. Наконец, разрешили одеться. Сборы недолгие – на улице весна. Пока надевал штаны, рубашку – за мной зорко следила вся компания. Я же в любой момент мог применить своё карате и выскочить в окно. Или – в трубу вентиляции. Я не выскакивал. Я думал, что, это, если к другим приходят ночью и арестовывают, то эти другие – точно преступники. Значит, есть за что. Дыма без огня не бывает. Обстановка в мире напряжённая. Нам об этом и газеты и радио непрерывно рассказывают. А потом, чтобы всех нас уберечь от этой напряжённой в мире обстановки, приходят и арестовывают тех, кто вредит нашему спокойствию. На деньги иностранного капитала. Шпионов, то есть. Ну – так это же шпионов арестовывают, вредителей, а я какой вредитель? Я всегда и за власть нашу Советскую статейки писал, и тосты на каждом торжестве произносил за здоровье Вождя. Нигде, даже в душе не допускал сомнений, что наш Вождь – лучше всех, умнее и добрее. И кто, если не он?.. Лицо у меня было разбито, руки велели сложить за спиной, толкнули к выходу. Недоразумение, конечно. Других, да, за дело, а со мной недоразумение. – Катя, кричу я, – это недоразумение, я скоро вернусь! Пока что я скоро вышел. Меня один из органов пнул в спину ногой так, что по лестнице я скатился, задевая ступеньки лицом, руками, коленями. Вставать не хотелось. На лестничной площадке меня стали бить. Как мне потом пояснил следователь – за то, что я не повиновался органам. И даже – оказывал им сопротивление. К чёрной машине, что стояла в сумерках у подъезда, меня уже тащили волоком… Что-то они не стали откладывать дело в долгий ящик. Сразу на улицу Ленина, в подвал. Полумрак. Посредине стол с настольной лампой. Тяжёлый запах, как в убойном цехе. Только не навозом – человечьим калом припахивает. Серые стены из побеленного кирпича. Вдоль, как во всяком подвале – трубы водопровода, канализации. Условия для работы чекистов не из лёгких. Наверное, им после смены полагается молоко. За столом уже сидел молодой мужчина в очёчках, что-то записывал в большой журнал. Кожаные органы меня перед ним посадили на железный табурет и вышли. Так это, видимо, происходит со всеми. Но я-то невиновный! И мужчина этот, интеллигентный на вид, он разберётся, что к чему. Ещё успею к утру чайку попить с домашними. Не успел. Уже через час беседы с молодым человеком я сознался, что хотел убить нашего секретаря обкома. А вообще вынашивал планы покушения и на самого Вождя. Молодой человек оказался очень раздражительным, нервным. Он надел на руки специальные рукавички, чтобы косточки себе не повредить, и стал меня бить по всем местам. Когда я упал с табуреточки, он бил меня уже сапогами. Пинал по всему грязному, скользкому полу подвала. Конечно, я хотел убить секретаря обкома. И деньги получал от одного из иностранных государств. И был в составе разветвлённой шпионской сети. Я сразу держался, а потом стал во всём сознаваться и всё быстрее и быстрее. Только бы он перестал, только бы это всё скорее кончилось! – С тобой вместе на товарища Сталина собирались покушаться Воробьёв, Антипкин, Кисловатов, Молдабеков, Знакован!..

Шёл длинный список и моих друзей, знакомых, и людей, которых я не знал совсем. Тут я взялся опять терпеть. Под фамилиями подписываться не хотел. Шпион – да. Хотел убить товарища Ливенцова, товарища Сталина и Папу римского – да. А друзья мои и все эти незнакомые товарищи совсем тут не при чём. Молодой человек устал. Рукавички все об меня в кровь испачкал. На гимнастёрку тоже попало. Во мне где-то килограммов восемьдесят пять. Попробуй, погоняй такой мячик ногами по подвалу! Лица у меня уже не было. Нос, уши, наверное, сломаны. И с рёбрами тоже, наверное, поломки. Глаза кровью залиты, всё расплывается. Боль в голове и по всему телу страшная. Но ещё на что-то надеюсь, за что-то цепляюсь – под фамилиями не подписываюсь. Да и чекисту не сладко. Дышит тяжело. Рукавички скинул, пошёл к сейфу, бутылку водки достал, стакан. Не отходя от сейфа, налил стакан доверху и выпил крупными глотками. Потом позвал тюремщиков, чтобы отволокли меня в камеру. Тесная комната с теми же, кирпичными, стенами. Железная кровать с досками вместо матраца. Доски в бурых пятнах. Теперь к ним прибавятся ещё и мои. Что будет дальше? Был бы я какой Монте-Кристо – я бы, лет за тридцать, расковырял кирпичную кладку и выбрался бы отсюда. Но тут не сажают пожизненно. Тут, как мне подсказывает внутренний голос, пожизненный срок исчисляется от одного дня до нескольких. Времени хватит только пару раз об эту кирпичную стену головой стукнуться. Даже, когда всё тело болит, нельзя остановить в голове мысли, нельзя перестать думать. И вот думал я… Что, наверное, не все, кого вокруг меня на протяжении последних лет куда-то безвозвратно забирали – не все, наверное, были врагами и шпионами. Пока их забирали, чувствовалась даже какая-то солидарность с государством, которое так беспокоится за мою и свою безопасность. Когда бьют не тебя, режут не тебя, насилуют не тебя, многое можно объяснить в пользу исполнителя. Оправдать. Изнасиловали? – Сама приставала!.. Зарезали? – А что он не дал закурить!.. Это по мелочи. А, если, к примеру, покушаются на Самое Святое?.. И тут с ними, конечно, нужно по всей строгости. И я, вместе со всеми, внутренне даже одобрял все строгости. И, когда в тюрьму, и – когда приговаривали к высшей мере. Уже у нас в редакции почти полностью состав поменялся, а я себе твердил, что – вот ведь, как я их, всех этих шпионов и вредителей вокруг себя не замечал? Почему не сигнализировал? И – молодцы органы! Чётко сработали! Чтобы понять горе, боль какого-то другого человека, нужно побывать в его шкуре. Если не можешь поверить, почувствовать так, со стороны. И получается, что наши чувства чужой боли, сострадания притупились настолько, что понимать чужую боль мы способны только тогда, когда что-то подобное совершится с нами. Понимание и сочувствие пробуждается только тогда, когда нас самих изнасилуют, пырнут ножом… Но потом нельзя отмотать плёнку обратно. И вот теперь я тоже здесь, в подвале на улице Ленина. И меня бьют, увечат. И я не знаю, за что. И что им вообще от меня нужно, какой в этом смысл? И что это за организация, что вот так последовательно, планомерно, забирает по ночам обычных, мирных, граждан. Потом кромсают их на куски в подвалах?.. И – какая у них жизнь? Я думал о молодом человеке, который избивал меня ногами. Наверное, у него есть семья, дети. Друзья. Приходит он после работы, усталый. Руки болят, ноги болят. Но, скорее всего, настроение хорошее. Потому что смену отработал славненько. Обвиняемого допросил. Он во всём сознался. Поэтому можно прийти домой, расслабиться. Поиграть с детьми. И руками, которые уже отмыты от крови и уже ею не пахнут, погладить сына или дочку по голове. Потом в кровати грудь жены.

А она будет отвечать на его ласки. Подставляться под эти самые руки и ноги. Которые били и убивали. Муж на ответственной работе. Устаёт. Но – хорошо зарабатывает. Приносит каждый раз продуктовый паёк с колбасами, водками, даже с икрой. Квартира хорошая. Нервная, правда, работа, скрипит по ночам зубами и не всегда долг супружеский может до конца довести… А ещё они, наверное, встречаются с друзьями. Семьями. За столом выпивают, шутят, поднимают тосты. И друзья, наверное, тоже из Организации. Вряд ли они за столом разговаривают о работе. Работа – там всё – страшная тайна, всё засекречено. Хотя государственные тайны весьма простые. Не работа над научным открытием, с формулами, чертежами. А просто пошёл ночью с корешами, залез в чью-то квартиру, взял врагов народа из постели тёпленьких – и полдела сделано. Риска никакого. Только поиграть в предполагаемую опасность: стать возле дверей, затаиться с пистолетом, постучать… Потом отдубасить этого врага в подвале, выбить из него в чём-нибудь признание – и все дела. А государственная тайна – чтобы это как-то наружу не вылезло. Чтобы никто не узнал. Какое образование для этого нужно? Что нужно для этого заканчивать? Можно идти прямо с улицы, от станка. Тем более, если за станком ничего не получается. Интересно, есть ли у чекистов своё специальное ПТУ? ПТУ палачей? Теория, практические занятия… Вступительные экзамены – творческий конкурс. Не каждый же может. И, к примеру, всем поступающим дают по кошке… Я впадал в забытье. Уснуть было нельзя, когда раскалывалась голова, каждое движение причиняло боль, которая потом так и оставалась. А, при следующем движении, к ней присоединялась новая. Что-то где-то сломано, где-то отбито… Наверное, наступил новый день. Или – новая ночь. В подвале об этом можно только догадываться. В коридоре послышались шаги, звякнул замок, проскрежетал засов. Охраняют врага! Убежать же могу со сломанными костями! Охранника завалить и убежать. С нами, с тамбовскими волками, ухо нужно держать востро. Зашёл мордатый тюремщик из нижних органов. Приказал собираться. По коридору бдительно шёл сзади. Проводил меня опять в знакомый кабинет. Там за столиком уже сидел мой недавний знакомый в очёчках. С которым мы уже были повязаны кровью. Моей. Чего ему ещё от меня надо? Меня опять усадили на табуретку напротив. Опять – список фамилий. Сознайся, что вы все в заговоре. Подпиши. Не буду. Меня за волосы, лицом об стол. Зачем об стол? Я его тут же соплями и кровью испачкал. Потом – опять на пол. Отдохнул, видать, мой интеллигентик. Выспался, покушал. Со свежими силами решил, видимо, сегодня работу свою до конца довести. Начальство результата требует, а где он, результат? То, что я Сталина хотел убить, это и без моего признания уже давно было всем известно. А, интересно, сколько им времени дают на то, чтобы все нужные подписи в документы проставить? Есть ли какие нормы? Ну, например, сутки-двое на одного врага народа. Если удаётся за полдня, то, наверное, премия. Если кто-то из таких следователей больше других выбивает признаний, то ему, как стахановцу, грамоту дают, колбасу? Мой профи решил, видно, сегодня, вместе с моими показаниями, ещё и премию для себя выбить. Я лежал, хрипел на полу и – тупой такой – не признавался. Ведь уже и ТАК меня просили, и – ТАК… Живого места не было, но сам-то я ещё был живой! Пошёл чекист в угол подвала, принёс оттуда толстый железный прут. Нет, сразу бить не стал. Он не забывал, что главное – это не издеваться надо мной, а – установить истину. Он же на службе у Закона. Нужно, чтобы все пункты Закона были соблюдены. Поэтому он опять меня спросил, кто мои сообщники. И – с размаху врезал прутом по коленке. Ну, подумаешь, чуть поторопился. Нужно было подождать, может, я бы уже стал на его просьбы соглашаться. А он что-то не выдержал, сорвался. Ну, бывает. Нас тут много, а он один. Нервы… Коленка раскололась. На месте удара образовался фарш из мяса, мышечных связок и осколков коленной чашечки. Я этого уже не увидел, потому что потерял сознание. Это увидел стахановец. И подумал, что это хорошо. И, хотя я уже сознание потерял, он изо всех сил стал наносить мне удары по другой коленке, по голове, груди, плечам, превращая уже всё моё тело в сплошной фарш. Устал, расплакался, шатаясь, пошёл к столу. Не дадут, наверное, грамоту. Не поставил я подписей там, где было нужно. И уже не поставлю. Вот такая у меня уже стала сильная воля. А мундирчик-то следователь весь испортил, теперь не достираешься. Кровь, грязь, мозги. Он возле стола стоял, смотрел на мундирчик, потом на меня. Потом пошёл к сейфу, достал бутылку водки… – И мне налей, – сказал ему я, приподнявшись на локте. Чекист, по-видимому, сразу не расслышал, стал водку наливать в стакан. -Налей и мне водки, – повторил я уже громче, – что-то очень во рту пересохло. Тут он уже услышал. Но он не думал, что это ему говорю я. Потому что я, как собеседник, в его оперативной памяти уже не числился. Он думал, что зашёл один из коллег. Помочь, спросить о здоровье. А это был я. Я ещё лежал на полу, но вид мой уже не представлял ничего ужасного. Раны мои затягивались на-глазах. Осколки костей собирались в нужные конструкции. Кровь высыхала и обесцвечивалась. Только одежда оставалась порванной там, где её порвали. – Ну, что, нальёшь, товарищ? – переспросил я своего мучителя. Теперь он уже всё слышал и видел. Но водки мне не налил. А сам выпил стакан. Потом налил ещё один стакан и выпил ещё. И опять посмотрел в мою сторону. Думал – померещилось и теперь всё будет хорошо, как раньше. А – фикушки! Я уже лежал живой и даже почти здоровенький. И потом, с трудом, правда, перевернулся, встал, вначале на четвереньки, потом на одну ногу, потом другую. Распрямился. Ну, вот – и славненько. Следователь почему-то не обрадовался. Побледнел. Не отрывая от меня глаз, стал одной рукой шариться в сейфе, искать другую бутылку. И не обрадовался совсем. Ему же не нужно теперь ждать, когда ещё кого-то приведут, чтобы ему ногти из пальцев выдёргивать. Вот он, я, стою перед ним, живой, здоровый. Можно опять меня колошматить, прыгать в сапогах с разгону на мои гениталии. Нет – никакого счастья не изобразила фигура моего чекиста. Другую бутылку он уронил, опять полез в сейф, достал уже пистолет и разрядил в меня сразу всю обойму. Руки что ли тряслись, но, ни одна пуля в меня не попала. И патрончики все у моего Вильгельма Телля кончились. По идее – кончился у него перерыв, опять нужно за работу. Но не может мой трудоголик с места сойти. У него ноги, как будто к полу приросли. Не идет гора к Магомету… И я тогда пошёл к нему сам. Близко подошёл. Заглянул в глаза: – Что, милок, а, может, поговорим? А бравый и смелый чекист вдруг стал тихим, покорным. Я взял его за руку, подвёл к табуреточке, на которой только недавно сидел сам. Потом поднял с полу толстый железный прут. Нет, бить я не собирался. К этому нельзя прийти сразу. Я никогда ещё не бил людей… Я поднял прут и вернулся к следователю. Но он уже лежал рядом с табуреткой, в грязном своём мундире, поджав ноги в окровавленных своих сапогах, глаза его закатились. Друг народа умер.


Я вошёл в просторный кабинет, где стены обшиты досочками, а в его конце стол с лампой, телефоном. Как у всех начальников, к нему приставлен ещё один, длинный, со стульями по обе стороны. Для подчинённых. Я почему-то именно таким это место и представлял. За столом сидел мужчина в возрасте, с густыми чёрными усами. Широкая грудь осетина. Сталин. Иосиф Виссарионович. Вождь и учитель. Мудрый добрый и справедливый. Счастливая судьба России. Страшно подумать, что бы было, если бы не умер товарищ Ленин, а на его место не пришёл товарищ Сталин. Россия, пожалуй, единственная в мире страна, в которой при одной только мысли о том, что можно остаться без вождя и учителя, народ приходит в полное отчаяние. И вот он уже было пришёл в отчаяние, когда товарищ Ленин умер, а тут Иосиф Виссарионович из ослабевших его рук знамя коммунизма и перехватил. И построил из самой забитой, самой отсталой страны России государство нового типа. Сильное и страшное. Которого все боялись. Товарищ Сталин ввёл некоторые поправки в наивные представления простых людей о коммунизме. Коммунизм – это не когда всем одинаково хорошо. А – когда тебя все боятся. И – когда всем гражданам новой страны одинаково плохо, но они думают, что это хорошо и радуются этому с утра до вечера. Товарищ Сталин сидел, читал книгу. Глухая ночь была. Тишина, как в мавзолее. Жёлтый мягкий свет от лампы. Читал Демьяна Бедного. Товарищ Сталин очень любил советскую литературу за её полезность делу революции. Он не умел летать на самолёте, страшно этого боялся, не умел нырять в море с аквалангом, но знал толк в языкознании. Политикой он из нужды занимался, а тянуло его всегда к филологии. Если бы не обострение классовой борьбы, из него ещё бы такая Потебня могла бы вымахать! Иосиф Виссарионович листал страницы, заодно вытирая об них жирные свои пальцы. И тут я зашёл, помешал товарищу Сталину. Сталин поднял глаза: – Ви как сюда зашли?.. – Через дверь, товарищ Сталин. Вождь пошарил правой рукой под столом, видимо, нашёл кнопочку и её нажал. На всякий случай – пусть проверят, кто это пришёл. Зачем? Как прошёл? И ещё товарищ Сталин подумал, что нужно бы кого-то расстрелять за то, что пропускают к нему в кабинет, кого попало. Товарищ Сталин вообще никого не боится. Потому что, если окно – то из пуленепробиваемого стекла, выходит на глухую стену. В него пуля, даже рикошетом, не попадёт. На поезде к морю товарищ Сталин ездит быстро. И никто никогда не может угадать, на каком он поезде едет. И есть у него двойники, тройники, телохранители – чего ему бояться? И, когда он с близкими друзьями из Политбюро за столом кушает – всегда вначале кому-нибудь даст из своей тарелочки попробовать – чего ему бояться? Да и сам товарищ Сталин всегда начеку, его голыми руками не возьмёшь. Всегда пистолет под руками. Шевельнётся портьера – товарищ Сталин неё – шлёп!.. Не нужно с ним в прятки играть!.. В меня товарищ Сталин стрелять не торопился. Во-первых – я от него был ещё далеко – на другой стороне длинного кабинета. И потом – Иосиф Виссарионович был уверен, что через полторы секунды появится кто-нибудь из охраны, и он продолжит читать книгу. Но я ему сразу сказал, что из охраны никто не придёт. И товарищ Сталин в меня выстрелил. Лучше вначале застрелить, а потом уже выяснять, откуда взялся такой беспорядок. Молодец Генеральный секретарь! Прямо в грудь попал, прямо в сердце. Но мы уже это проходили. Я почувствовал сильный удар, качнулся. Но боль быстро затихла. На рубашке осталась дырочка, а ранка сразу затянулась, будто её и не было. И кровь обесцветилась, испарилась… – Товарищ Сталин, – сказал я ему… Но товарищ Сталин договорить мне не дал. Он выстрелил ещё раз. И, хоть и было видно, что опять попал, стрельнул ещё раз и ещё. Потом вразвалочку пересёк свой длинный кабинет, подошёл прямо ко мне и разрядил обойму в упор, в лицо. Долго смотрел на обезображенное тело. Потом через него переступил, хотел открыть дверь, чтобы позвать, наконец, охрану, которая, билядь, ёб твою мать, где может быть? А я ему с пола сказал: – Дверь, Иосиф Виссарионович, не откроется. И никто сюда к вам не придёт… Раны мои на лице и груди уже начали затягиваться, я уже мог говорить. Чувствовал, что вот-вот уже смогу встать. Сталин молниеносно направил на меня пистолет и несколько раз щёлкнул пустым затвором. Но пистонки кончились. Может, где и есть ещё запасные, а вот тут, при себе, нету. Не захватил. И – быстро отскочил от меня товарищ Сталин. Рысью попятился, прижался к деревянной стене. Товарищ Сталин был материалистом и в чертовщину не верил. И с Богом уже в своей стране покончил. Ни храмов не осталось, ни священников. Поэтому никак не мог себе объяснить, почему происходит то, чего никогда не может происходить. Ни один из его врагов, после того, как их убивали, не воскресал. А в чём тут фокус? Товарищ Сталин так и думал, что это какой-то фокус. Наверное, придумал товарищ Берия, чтобы его как-то развлечь. Ну, это, пожалуй, слишком! В ответ на это товарищ Сталин ему такой Дисней-Лэнд устроит!.. Значит, ничего страшного. Это шутки товарища Берии. Дрожал товарищ Сталин, руки, ноги тряслись. Вот ведь – уже понимает, что это такой розыгрыш, а чуть-чуть испугался. Ничего… Вождь собрал в кулак свою железную волю, которая то и дело расползалась, то в ртуть то в висмут и, поглядывая с ужасом в мою сторону, бочком, спотыкаясь, стал двигаться к своему столу. Вот… Кнопка, телефон… Никто всё равно не заходит, телефон молчит… Дверь! Тут же рядом ещё одна дверь, в маленький личный кабинетик, сразу за спиной!.. Билядь! И тут не открывается!.. А я уже в себя пришёл окончательно. Смотрел, как товарищ Сталин бегает по кабинету, как ищет, куда бы спрятаться. А в голове – как вспышки-кинокадры: вымирающие деревни в Украине. Оцепление спецвойск, которое не даёт крестьянам спастись, куда-нибудь уехать… Полувысохшая от голода женщина пытается маленькую свою дочь протолкнуть сквозь цепь солдат с красными звёздочками. И солдат отворачивается, даёт девочке проскочить, но мать тут же ударяет прикладом… Горы отравленных газом крестьян в Тамбовщине… Поезда с заключёнными… И – лагеря, лагеря, лагеря…Страна, которую все боятся… И мудрый организатор всего этого – вот он, Иосиф Виссарионович. Товарищ Сталин. А сейчас этот палач, эта крыса, мечется по кабинету, пытаясь спрятаться. Ну, всё, хватит. Я пошёл к нему. Товарищ Сталин бегал вдоль стенки от одного угла к другому. Он уже, наверное, не хотел со мной драться. Просто бегал из угла в угол. А, когда я подошёл к нему совсем близко, в одном углу присел, сжался и затравленно стал на меня смотреть. – А, что, сказал я ему, – может, позовём товарища Берию? Я с ним поговорю – он из вас, товарищ Сталин, в пять минут английского шпиона сделает!.. Вот ведь страна удивится!.. Только нужно будет советскому народу на нового вождя пальчиком показать. А над вами – суд показательный. С обязательным вас расстрелом в конце. Если не расстрелять – не поймёт народ… И тут из угла, где вождь пытался спрятаться, вдруг завоняло. Ну, вот! Обосрался товарищ Сталин!.. Не выдержала железная воля вождя и учителя. Что-то он рано. Никто ещё и пальцем не тронул… Ну и морда у вас гадкая, Иосиф Виссарионович! Не было у меня к нему никакой особой злобы, а тут взял, да и пнул его ботинком со всего маху. Чмяк!.. Звук какой-то странный… И нога во что-то мягкое, вязкое, всей ступнёй ушла. Нет! Только не это!.. На ботинок глянул, а он весь в дерьме!.. Тьфу ты, этого ещё не хватало!.. Для меня дверь в личный кабинетик товарища Сталина открылась. Там у него кушетка стояла деревянная, раковина, туалет. Скромненько-то как! Никакой роскоши! Ничего лично для себя не нужно было товарищу Сталину. Всё для народа. Только вот одна проблема: у этого народа – полстраны врагов! А, может, даже и больше. Не считал товарищ Сталин – сколько их. Чувствовал – много… Снял я ботинок, помыл. Смотрю – возле туалета мешок какой-то стоит. Подошёл ближе, а там не мешок, а мундир сотрудника НКВД… дерьмом… наполненный… Это, видать, телохранитель тут сидел возле унитаза и днём и ночью, а теперь вдруг весь в дерьмо разложился!.. Я вернулся к товарищу Сталину. И тут та же картина. Китель товарища Сталина, галифе товарища Сталина. И сапоги с высокими каблучками его. А внутри… дерьмо… Ну, впрочем, чему тут удивляться? Любой человек на 80% состоит из воды, ну а политик – из дерьма. Я вышел из кабинета вождя и пошёл по длинному коридору. А кругом – от двери и вдоль по коридору, а там дальше и на лестницах, на одинаковом расстоянии, там, где, наверное, должна располагаться охрана, стояли, покосившись, наклонившись, в кителях с государственными наградами, мешки с дерьмом. Из них начинала уже вытекать вонючая жидкость…

Я вышел на улицу, во двор Кремля. И всюду, и уже на улицах Москвы наблюдал всё ту же безобразную картину. Мешки, мешки, мешки… Дом на Лубянке превратился в склад, снизу доверху заполненный вонючими мешками… А так ничего больше страшного в стране не произошло. Только как-то светлее на улицах стало, просторнее. Я собрался ехать домой. Мне без особого труда удалось купить билет на поезд. Вагон обыкновенный, плацкарт. На Казанском вокзале царила деловая обстановка. Возникло даже ощущение, что кругом проводится Всесоюзный Коммунистический субботник. Праздник Труда. По всей территории вокзала мыли полы, складывали в кучу, где находили, мешки с дерьмом. Тут же увозили их самосвалами за город. Только этим и занимались в городе всю последнюю неделю. Вывозили дерьмо, а весенний воздух выдувал из города всю эту вонь. Уже начинал просачиваться, угадываться запах цветущих деревьев. На лицах людей появились свободные улыбки. И по всей дороге домой я видел то же самое. Иногда мешки в форме Всемогущих Органов находили в вагонах. Их сгружали на станциях. В окне вагона мелькали деревья, дома. А в голове, как киноплёнка, как вспышки памяти будущего – новые дороги, счастливые лица… Иностранцы, которые приезжают в Россию за нашими машинами, чтобы купить нашу одежду. Чтобы найти у нас политического убежища от несправедливости, которая ещё остаётся в недоразвитых странах… Цвели деревья, зелень пробивалась на полях, а самосвалы вывозили подальше от людей вонючие остатки раковой опухоли. Я материалист. И пытался всё себе объяснить с научной, материалистической, точки зрения. Вообще-то тут ничего удивительного. И в природе похожие явления наблюдаются. Бывает, появляется на теле сыпь из бородавок. И нужно найти одну, большую, самую главную. И прижечь её ляписом. И тогда все остальные прячутся, уходят. А есть ещё насекомые, которые живут огромными семьями. Но кланообразующая у них обычно матка, которую все обслуживают, но и живут, существуют все только благодаря ей. Стоит только её найти, спрыснуть хлорофосом или дустом, и вымирает всё племя… Не стало Вождя и вымерло в России в самом позорном виде племя людоедов, стукачей, подлецов и предателей. И я пришёл домой. Дверь открыла жена. Почему-то вся в чёрном. – Ну, что ты, милая, всё хорошо. Я обнял её за вздрагивающие плечи. – Не нужно плакать. Всё уже, всё… Я вернулся. Теперь у нас всё будет хорошо. У всех нас. – А, нет ли супчика?.. Что-то я очень проголодался с дороги…


предыдущая глава | Есть ли жизнь на Марсе? | РАСТЕНИЕ