home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Травки… Цветочки… Ягодки…»

Иной читатель подумает, будто мы оправдываем изобилие иностранных слов в нашей речи. Это неверно: мы пытаемся понять, зачем они появляются, ведь возникают они всегда.

Во все времена разговорный или научный язык употреблял слова, неизвестные многим, в том числе и иностранные. Примеров приводить не нужно, они известны. Даже барышни середины XIX века с петербургских окраин «высыпали на общественную арену во всяких удивительных женских одеждах, упомнить названия которых так же нелегко, как нелегко упомнить все ботанические названия двухсот сорока тысяч растений, известных ученому миру!» — говорит бытописатель И. Генслер. А сколько других показаний на этот счет можно сюда прибавить! И в быту — иностранные, и в науке (ботанике) — тоже, одни иностранные и притом такие, каких сегодня в нашем словаре уже не осталось. Из пятисот названий тканей, одежд, украшений, шляпок, фурнитуры и прочего, иностранных слов, какие были в ходу сотню лет назад, до нас дошло от силы десяток. Эти слова — однодневки. Но именно с ними отчего-то никто и не борется.

Между тем количество одних ботанических названий за эти годы возросло, и ни одно из них не утрачено. Но вот их-то мало кто знает, разве что специалисты. Да и узнав, не торопимся мы внести их все без остатка в литературный лексикон. Литературный язык и язык науки все же разные языки, их лучше не смешивать друг с другом.

Есть и народные названия растений, которым, казалось бы, самое место остаться в бытовом словаре. Но нет…

Представим себе, что молодая горожанка впервые за лето выехала за город. На пригородной платформе вышла из электрички, увидела все, что можно увидеть в торжествующий солнечный полдень, и сказала, раскинув руки:

— Господи! красота-то какая: травки, цветочки.…

Ни одного названия конкретного «цветочка» она не знает, ни одной травки также. А вокруг заросли желтых и белых кустов донника с его дурманящим запахом, взъерошенные головки клевера, луговая герань с малиновыми соцветиями, чуть дальше слабо поникают тяжелые метелки лабазника; от него и от зарослей дягиля по соседству пахнет сладко, медово, и все это перевито кружевами подмаренника, на котором уже рассыпаны, точно жемчужные слезки, цветы.

Действительно, хорошо! Ну можно ли о такой красоте сказать по-городскому просто и безразлично: цветочки? Не цветочки это, а живые растения, каждое со своим именем, а знаешь имя — знаешь и свойства, место цветения и пользу цветка. Одну лишь герань луговую в народе зовут тридцатью словами, каждая местность по-своему: икотная, усовная, колоточная, приточная трава — потому что лечит от всякой притчи-болезни, от течения крови, от нервного расстройства, даже от эпилепсии (колоточная), от боли зубной и сердечной; а сверх того она же — грабельник и журавельник (по внешнему виду семян), змеевка да костолом — по излечиваемым болезням да внешнему виду; и много других названий, и много иных примет.

И в каждом месте герань растет по-своему. Предпочитает влажное, чуть притененное место у опушки, а ведь найдешь ее и в чистом поле, и на горе, почти на сухом, и везде особого вида, цвета и ценности. И брать ее нужно в урочный час, а пропустил его — и ничего не выйдет…

Вот какая наука, вот как сложно. А знаешь ли это ты, дорогой читатель, недовольный засильем иноземных слов, которые «вытесняют» сегодня коренные русские? Оглянись и подумай: а не сам ли ты и отверг, и тем самым погубил, множество русских слов, красочных, передающих самые тонкие оттенки смысла, возникшие в древности, когда человек жил в тесном общении с миром трав, и зверей, и птиц? Нельзя, войдя в лес, сказать просто так: «Птичка поет!» Это простая «отписка», общая фраза, а не речь и не мысль. Вот если сказать, какая «птичка», как выглядит, чем от других отличается, как зовется, тогда можно и представить ее себе, выделить среди других, — познакомиться с ней. И станет в тихом лесу, как в доме. Нет, птица, трава, гриб… И все? Чем это лучше дефекта и всякого иного «родового» по смыслу слова?

Лишь тогда и станешь к природе ближе, когда сумеешь к каждой «травке» и «птичке» подойти как к знакомой, как к близкой, назвать ее по имени. Тогда и станете защищать не просто травку или цветочки, а конкретно: сон-траву, ландыш, любку, купену — всех.

Конечно, сегодня мир усложнился в своих понятиях. Он требует новых обозначений, нужны они хотя бы для того, чтобы выстроить — когда это нужно — строгую логическую цепь: от отдельного растения через вид и семейство к совокупной множественности, к собирательности общего.

Мало развивать свою мысль к обобщениям, подыскивая самые общие слова; нужно помнить о частности, потому что только она и есть реальность жизни. Ученому общее, отвлеченное необходимо для его исследований, но художнику, и прежде всего художнику слова, нужна отдельность предмета, вещи, каждой травки. Значит, и название должен он знать и сохранять. Не в том ли и притягательность Толкового словаря В. И. Даля, что вся плотская конкретность предметного мира дана в нем словесно, выпукло и в ярких подробностях? А теперь выходит и полный «Словарь русских народных говоров», который издается петербургским Институтом языкознания Российской Академии наук. Вышло двадцать два тома, а будет всего сорок, и в каждом множество слов, рачительно собранных по всей России в продолжение последних двух столетий. В нем память о наших предках, которые как раз и ценили превыше всего такую образную конкретность слова. В нем наша историческая память, память о духовном богатстве, которое создавалось веками и ныне по праву принадлежит нам.

А вы говорите — цветочки…

Теперь разберемся спокойно, уже без эмоций — анализируя.

Неустанны стремления мысли каким-то общим по значению словом обобщить множество частных именований — плохо это или хорошо? Что это — драматическое разрушение языка или неизбежная последовательность в развитии мысли?

Заметим для начала, что цветики-травки как общее слово заменяет множество частных названий в речи городского человека, с травками дела не имеющего. Для него они предстают «вообще» и потому именуются «в общем». Он ведь не говорит растения (еще более общее слово и притом научное), а — травка, цветочки. Для него эти травки-цветочки — самые мелкие члены классификации, а то, что за ними, — подробности, не столь уж необходимые.

Так оказывается, что в отражении реального мира есть как бы три уровня названий: самые общие, абстрактные — это ученые термины, например, растение, растительность и образно — растительный мир; затем и «средние»: цветы, травы, ягоды — бытовой предел самого общего представления о растительном мире, первое к нему приближение, с одной стороны, приглядка к незнакомому, а с другой — вроде бы также и отвлеченность, хотя и поближе к природе. Частные же многие имена, о которых мы говорили, — это детали конкретного существования, тот самый предметный мир, который в каждой конкретности своего проявления постоянно и требует все новых и новых наименований — образных, ярких, эмоционально выразительных, но обязательно новых, потому что всякий раз на ваших глазах возникает нечто новое, прежде не виданное, что и назвать следует по-особому, словом выделяя из множества, опознать и запомнить.

Но как бы ни ширилось познание, в центре человеческой мысли как масштаб всегда находится самое важное — средний член классификации, в нашем случае цветы, травы, ягоды. Еще замечательный и тонкий наблюдатель И. М. Сеченов заметил: «Маленькому ребенку какой породы дерево ни покажи, обо всем он скажет — дерево». Наша мысль как бы «привязана» к среднему члену классификации. Не родовое понятие о «растении», но и не конкретно дуб, береза, сосна и так далее, а — дерево. При необходимости от этого промежуточного звена легко идти вверх, к родовому понятию «растение», но и вниз — к частным видам всякого «дерева». Вот почему для речи так важна деталь, то есть признак, по которому в мысли строится вычленение предмета из многих ему подобных, из всего остального. Деталь, а не подробность, которая, наоборот, подавляет возникшую мысль ненужной пока конкретностью бытия. Научность термина слишком абстрактна, конкретность ощущения слишком мелка. Индивидуально нужным остается «среднее» — образ, но образ общий, который выражает не только ваше, но и народное представление о предмете.

Так всегда нужен и термин — обычно иностранное слово, и конкретности обозначений тоже нужны, но сущностью, ядром нашей мысли остается глубокое по значению, коренное русское слово, в котором не только смысл, но и заветный образ.


Недочеты, пробелы, недостатки | Гордый наш язык… | Патриот родины