home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Гнев и слезы

Настал черед Мексики пригласить к себе новую звезду. Однако не успела Мария откликнуться на это предложение, как произошло событие, которое могло бы стать судьбоносным в карьере певицы: первое выступление на сцене самого престижного оперного театра «Ла Скала» в Милане. По какой причине приглашение выступить в «Ла Скала», свидетельствовавшее о мировом признании исполнителя, Каллас посчитала рядовым событием в своей творческой жизни, в то время как зал этого прославленного в истории театра, вплоть до пятого яруса был набит до отказа самой изысканной публикой? Когда в зале присутствовал сам президент Итальянской республики? Первый блин, как говорится, вышел комом, так как в тот момент об ангажементе певицы не шло и речи: двери «Ла Скала» перед Марией не распахнулись широко, а лишь слегка приоткрылись. Директор знаменитого театра Антонио Гирингелли пригласил оперную диву исполнить партию Аиды в одноименной опере Верди вместо внезапно заболевшей Тебальди, которая совсем скоро станет главной конкуренткой Марии. В тот момент Гирингелли был вынужден обратиться к Марии. Я говорю «вынужден» отнюдь не случайно, поскольку директор «Ла Скала» терпеть не мог молодую исполнительницу. Она платила ему той же монетой. Они и не пытались скрывать от посторонних глубокую взаимную неприязнь. Впрочем, Антонио Гирингелли был еще тем фруктом… Он чаще наведывался за кулисы к молоденьким танцовщицам и хористкам, чем заглядывал в свой директорский кабинет. Его «благосклонное отношение» к женской части персонала театра было известно всему Милану. Существовала еще одна, не менее веская причина — Каллас не любила роль Аиды, как, впрочем, и все это произведение Верди. Такой вывод можно сделать из интервью, которое она дала журналистам, пришедшим узнать о том, какое впечатление произвел на нее миланский оперный театр. «Ла Скала» — большой театр, — заявила она, — но я — близорука, и потому для меня все театры одинаковы».

О миланской публике она высказалась также без особой теплоты: «Что вы хотите, чтобы я сказала о публике? Если я пою хорошо, люди аплодируют; если им что-то не нравится, они свистят. Во всех городах одно и то же…»

Когда кто-то из присутствовавших осмелился намекнуть ей на некоторые вокальные погрешности в ее пении, она с раздражением заметила: «Легче всего критиковать. Я пою, как могу. Тем хуже для тех, кому это не нравится».

Столь резкие высказывания певицы перед спектаклем отнюдь не способствовали установлению благожелательной атмосферы как при встрече с журналистами, так и в зрительном зале, где ей предстояло выступать. Слова певицы лишний раз подтверждают, какой ужас она испытывала перед выходом на сцену. Своими дерзкими ответами Мария неумело маскировала свой страх.

Марио дель Монако, выступавший в том же составе исполнителей оперы Верди, поделился однажды со мной своими воспоминаниями о первом выступлении Марии в «Ла Скала»: «В момент выхода на сцену она дрожала как осиновый лист, однако умение владеть собой, свидетельствовавшее о ее высочайшем профессионализме, помогло ей взять себя в руки, и публика ничего не заметила. Впрочем, ее пение было превосходным, однако она не была принята публикой с тем же триумфом, который до этого сопровождал каждое ее выступление».

Зрители, безусловно, наградили певицу аплодисментами, но не столь бурными, как обычно. Вероятно, оперных фанатов остудили неосторожные высказывания певицы перед представителями прессы. И журналисты, в свою очередь, не были щедры на похвалу. Что же касается Гирингелли, то он хранил молчание. Пришлось забыть о долгосрочном ангажементе, на который рассчитывали Мария и ее муж. Последний в своих воспоминаниях рассказал, как, стоя у двери в гримерную жены, он ждал визита Гирингелли, однако тот, не замедляя шаг, прошел мимо. Кроме того, Менегини с возмущением привел цитату из наиболее едкой статьи, появившейся на страницах «Курьер Ломбардо».

«Мария Каллас, хотя уже и ветеран (!) на сцене, но впервые спевшая в «Ла Скала», не произвела на меня большого впечатления, — писал критик. — Если она и проявляет недюжинный темперамент и высокую музыкальность, то в регистре ее голоса нет гармонии. Певица, похоже, импровизирует от одной ноты к другой, издавая звуки, совершенно не связанные между собой; она берет высокие ноты в ущерб общей тональности».

Позднее в одном из интервью, опубликованном в «Экспрессе», Мария Каллас высказалась по поводу своего первого выступления на сцене «Ла Скала» с полной объективностью: «Это был вовсе не провал. В то время в «Ла Скала» было не так-то легко пробиться; здесь выступали певцы, уже добившиеся мирового признания. Мне ничуть не было обидно. Передо мной была слишком избалованная публика. Мне случалось и раньше получать оплеухи. Еще в ранней юности я вызывала зависть: мало кому нравилось, что пятнадцатилетняя девчонка получала первые роли…»

Мария не кривила душой, когда признавалась, что главное в ее жизни — служение искусству, независимо от того, какой ценой ей это давалось. Впрочем, что касалось «Ла Скала», то вскоре она возьмет реванш за неудачный дебют на сцене этого театра. Но в тот момент она вновь торопилась «вырваться из супружеских объятий», согласившись на ангажемент во Дворце искусств в Мехико. Однако для начала она решила заехать в Нью-Йорк, чтобы повидаться с родственниками, в том числе со своим крестным отцом доктором Лонтцаунисом, проявлявшим по отношению к ней в детстве поистине отеческую заботу. Вспомним хотя бы то, что семейство Каллас до сих пор еще не вернуло ему 700 долларов, которые позволили в свое время Евангелии возвратиться вместе с дочерью в Грецию.

Мария мечтала предстать перед матерью в новом качестве звезды, но в аэропорту ее встречал только отец. Евангелия находилась в больнице, где лечила какую-то глазную болезнь. В сопровождении отца Мария поспешила навестить мать.

«Когда Мария вошла, я с трудом узнала ее, — вспоминала позднее Евангелия. — От нее веяло ледяным холодом, она похудела и выглядела слишком тощей для певицы, имеющей столь сильный голос. Присев у моего изголовья, она слегка оттаяла. Мария повторила, что хотела бы увезти меня с собой в Мексику, чтобы я послушала, как она поет, и дать мне денег на дорогу. Я ответила, что, наверное, этими деньгами было бы лучше расплатиться за мое лечение в больнице, чем заставлять раскошеливаться ее отца.

— Я возмещу его расходы, — сказала она, — а эти деньги для тебя…»

И в этом случае не следует принимать на веру слова Евангелии. Сочиняя свои воспоминания, она изо всех сил старалась скрыть свою размолвку с дочерью. По меньшей мере, странным кажется ее замечание относительно худобы Марии. Если она и сбросила несколько килограммов веса, назвать молодую женщину тощей на тот момент было большим преувеличением. Если только глазная болезнь не лишила Евангелию зрения! Метаморфоза произойдет с Марией только в середине пятидесятых годов, когда певица с более чем избыточным весом превратится в соблазнительную стройную красотку. Кроме того, Евангелия ошибалась, когда говорила о предполагаемой поездке в Мексику в 1949 году. Это произойдет годом позже.

Во время недолгого пребывания Каллас в Нью-Йорке произошел трагикомический случай, который мог иметь самые печальные последствия. В этой поездке Марию сопровождала молодая певица Джульетта Симионато. После посещения Евангелии в больнице Георгиос отвез молодых женщин в свою квартиру. Симионато мучила жажда, и отец Марии налил ей в стакан… средство для уничтожения тараканов! Он перепутал в холодильнике бутылки. Удивительная оплошность для дипломированного фармацевта! Несчастной, разумеется, стало плохо, и Мария даже опасалась самого худшего. К счастью, яд, убивавший наповал тараканов, оказался безвредным для человека, и уже на следующий день обе певицы смогли продолжить свое путешествие.

«В Мехико нас встретил директор оперного театра Пани, — написала Мария мужу. — В гостинице я приняла ванну и проспала до половины второго; затем меня разбудили, когда принесли цветы, присланные Пани от театра. Здесь все со мной носятся как с писаной торбой, и мне бы хотелось, чтобы так продолжалось всегда…»

Однако ее радость была недолгой. Не прошло и двух недель после того, как ее муж получил это письмо, а Мария уже взывала к нему о помощи: «Я нахожусь в полной изоляции, совсем одна, как последний пес. К счастью, со мной находится Симионато, которая составляет мне компанию. В этом театре невозможно работать, так как нет репетиционного зала. Уверяю тебя, что здесь есть от чего лишиться разума. Прошлым вечером «Аида» прошла как по маслу. Публика была в восторге, но аплодировала только мне и Симионато на зависть всем остальным. Я стараюсь изо всех сил, чтобы избежать нервного срыва, иначе плохо придется и мне и моему окружению».

Весьма красноречивое признание, показывающее, что Мария знала себя, как никто другой. Над ней словно тяготело проклятие: обстоятельства упорно складывались не в ее пользу; даже когда она пребывала в самом благодушном настроении, всегда происходил какой-либо инцидент, напоминавший греческую трагедию!

Это случилось и в Мехико. В «Аиде» партнером Марии оказался довольно известный певец из Германии Курт Баум. Можно сказать, что он был не очень, а точнее сказать, очень не симпатичен Марии, на что отвечал ей взаимностью. И вот в первом акте партнер решил перепеть Марию перед публикой. Он тянул высокие ноты дольше положенного, отчего Мария пришла в ярость. В антракте она организовала настоящий заговор против Баума. Певица привлекла на свою сторону Николу Москона, того самого, который в начале певческой карьеры Каллас смотрел на нее свысока, и тогда Мария дала себе слово никогда не петь с ним на одной сцене. Но мы уже знаем, что к словам примадонны никогда нельзя было относиться всерьез. И вот она, помирившись и договорившись с Москоной, во втором акте взяла контр-ми-бемоль и тянула эту ноту так долго, как только могла. Теперь наступил черед Баума прийти в ярость. Забегая вперед, скажем, что певец поклянется никогда больше не петь в паре с Марией, но и он не сдержит слово. А пока что в третьем акте он попытался взять реванш и перепеть Каллас, но она, разгадав его намерение, не стала чинить ему препятствий. И исполнение оперы начало больше походить на цирковое представление. Публика, включившись в игру, поддерживала аплодисментами то одного, то другого «акробата», в конце концов падавших на колени.

Подобная игра в кошки-мышки между артистами мировой известности могла показаться чистым ребячеством, что так и было на самом деле. Но это не вызывает удивления. Мелочные склоки, закулисные интриги, «кровавые» разборки, фальшивая дружба против того или иного соперника на фоне сплетен и неискренних комплиментов — такова темная сторона едва ли не каждого оперного театра. Мария Каллас не была исключением из этого досадного правила. Величайшая певица второй половины XX столетия вела порой против своих соперников настоящую, если можно так выразиться, партизанскую войну, недостойную исключительной личности и таланта. Здесь женщина затмевала в ней звезду…

Что касалось семейной жизни, то пребывание Марии в Мехико ознаменовалось одним весьма примечательным событием — последней встречей с матерью. Евангелия после болезни восстанавливала свои силы быстрее, чем можно было предположить. Едва встав на ноги, она поспешила в дорогу. В аэропорту, куда она приехала в сопровождении мужа, между супругами вспыхнула очередная ссора: Георгиос, не утративший чувства реальности, хотел, чтобы его жена обзавелась страховым полисом, в то время как Евангелия, испытывавшая панический страх перед первым в своей жизни полетом, опасалась, что подобный документ принесет ей несчастье, и потому категорически отказывалась.

Если же говорить о приеме, который устроила Мария своей матери, то на этот раз мнение женщин почти совпало. В своих воспоминаниях Евангелия писала: «Мария ждала меня на аэродроме. У нее, как мне показалось, был какой-то отчужденный вид. На первый взгляд она была вполне доброжелательна по отношению ко мне. Однако между нами исчезла былая теплота. Мария отдавала мне дань уважения, словно я была для нее дальней родственницей, к которой относятся по принципу: чем реже видишь, тем больше любишь…»

В свою очередь, Мария призналась Менегини в письме: «Приехала моя мать, и мы снова вместе. По правде говоря, я очень нервничаю и терроризирую бедняжку. Я сейчас переживаю самый неприятный период в моей жизни; надо вооружиться терпением».

Терпение и в самом деле являлось самой необходимой добродетелью для того, кто хотел сохранить добрые отношения с Марией. Настроение оперной дивы могло испортить множество факторов. Например, в тот июнь 1950 года ее угнетала удушающая жара, стоявшая в Мехико. Кроме того, ссоры с Куртом Баумом, а также с другими артистами труппы, в том числе и с верной подругой, имеющей, кстати, ангельский характер, Джульеттой Симионато, создали вокруг Марии самую неблагожелательную атмосферу. Ко всем мелким неприятностям, выводившим певицу из душевного равновесия, то и дело добавлялись другие: то вскакивал прыщик на лице, то ей не нравился темный грим, который приходилось наносить на лицо, чтобы играть Аиду. Единственное утешение: она сбросила еще несколько килограммов веса. Да и публика, так же как и пресса, с восторгом принимавшая каждую ее новую роль, доставляла ей глубокое удовлетворение.

Если Евангелия порой на что-то и жаловалась, то в это же время с видимым удовольствием играла роль матери примадонны, с гордостью принимая все связанные с этим знаки внимания. Позднее в своих воспоминаниях она рассказала о том, как во время своего пребывания в Мехико душой и телом была предана дочери, как прислуживала ей во веем: одевала ее, стирала ей чулки и лифчики и каждый вечер после выступления делала ей массаж. Ее отношения с дочерью походили на раскачивание на качелях в зависимости от настроения оперной дивы. И все же следует отметить, что в этот раз хорошего между ними было больше, чем плохого, поскольку Мария сама ходила по магазинам, выбирая для матери в подарок норковое манто и вовсе не стараясь сэкономить на его качестве. И десять лет спустя Евангелия будет все еще щеголять в этом вошедшем в историю манто, замечая в своих воспоминаниях, «что оно до сих пор имеет эффектный вид».

В начале июля, после последнего представления «Трубадура», где Мария и Курт Баум вновь затеяли свою излюбленную игру в «того, кто споет громче и дольше», оперная дива собиралась в Мадрид, чтобы оттуда направиться в Милан. В аэропорту — и как вовремя! — Мария передала матери 700 долларов, взятые когда-то в долг у доктора Лонтцауниса, которого можно назвать образцом долготерпения.

Евангелия, решив использовать до конца возможность пожить на широкую ногу за чужой счет, осталась погостить в Мехико еще на несколько дней. Догадывалась ли Мария, прощаясь с матерью, что это была их последняя встреча? Можно лишь сказать, что расставание с Евангелией нисколько не опечалило ее. Похоже, отношения между двумя женщинами к тому времени были уже настолько натянутыми, что могли вот-вот порваться. Кто мог тогда предположить, что через тридцать лет смерть дочери сделает мать миллионершей?

Между ними разверзлась еще большая пропасть благодаря полемике, поднятой желтой прессой. Если Мария, казалось, нисколько не интересовалась судьбой матери, то Евангелия, жаловавшаяся всем, что жила в полной нищете, в то время как Мария зарабатывала миллионы долларов, не долго думая, написала об этом в своих воспоминаниях, чтобы свести счеты с собственной дочерью. И ужаснее всего то, что рассказал мне Мишель Глотц, во время одного из выступлений Марии в «Метрополитен-опере» в Нью-Йорке собственными глазами видевший, как Евангелия освистывала дочь… Мария, в свою очередь, не осталась в долгу и написала своей сестре письмо, порадовавшее желтую прессу, ибо мать тут же опубликовала его в газетах — весной 1952 года. А обстоятельства появления такого письма были следующими. Когда Мария вместе с мужем жила в Вероне, ее старшая сестра Джекки написала ей, что окончательно порвала отношения с Милтоном, с которым, как помним, была помолвлена более десяти лет. Пользуясь случаем, она попросила у сестры денег. Эта просьба более чем не понравилась Марии, что она выразила в ответном послании, сообщив Джекки, что вовсе не собирается оказывать ей материальную помощь, и прося впредь больше ее не беспокоить. Закончила же она свое письмо весьма красноречивым «советом»: «Теперь стоит хорошая погода, так как наступило лето. Отправляйся проветриться на пляж. Если, как ты говоришь, у тебя нет денег, то тебе не остается ничего, как броситься в воду и утопиться».

Более прямолинейного ответа не придумать! По правде говоря, не следует принимать всерьез заявление оперной дивы: настроение порой диктовало ей слова, нисколько не соответствовавшие ее чувствам.

Отвечая газетчикам на критику в свой адрес, Мария посчитала необходимым расставить все точки над «i»: «Правда состоит в том, что в конце 1950 года моя мать потребовала у меня денег, а я отказала ей. Немногим раньше она жила вместе со мной и на мои средства в Мехико. Я купила ей норковое манто и сделала много других подарков. Я оплатила один из ее долгов на сумму около тысячи долларов. Еще тысячу долларов я дала ей на личные расходы, посоветовав, чтобы она тратила эти деньги, по крайней мере, на протяжении года. Она вполне могла обойтись этой суммой, поскольку уже сэкономила целых 1500 долларов. Таким образом, из 3 тысяч долларов, которые я рассчитывала привезти из Мехико, у меня на руках не осталось и тысячи. Однако этой суммы мне бы хватило. Но вот не проходит и двух месяцев, как моя мать потребовала еще денег, что разозлило меня. К тому времени уже год, как я была замужем и не могла делать из своего супруга дойную корову. Далее моя мать надумала развестись и бросить моего старого и больного отца. Тогда я решила, что с меня хватит».

Не вдаваясь в подробности столь неприглядной истории, все же хочется сделать два замечания: «почти 1000 долларов» долга, возмещенного Марией, представляли собой именно те 700 долларов, возвращенных доктору Лонтцаунису. Она же сама и воспользовалась этими деньгами, поскольку они были потрачены на дорогу для ее возвращения в Грецию вместе с Евангелией. Что же касалось «старого и больного отца» Георгиоса Калласа, то развод не принес ему больших огорчений, так как вскоре он снова женился. Из этого следует, что острая неприязнь Марии к матери имела какие-то другие, более веские причины. Нам известно, что в детстве Мария чувствовала себя обделенной материнской любовью. Кто способен оценить обиду, нанесенную неокрепшей детской душе, когда родная мать отдавала предпочтение старшей дочери только из-за того, что та была красивее и способнее ее? Несмотря на все уверения Евангелии в обратном, у нас имеются неоспоримые доказательства того, что именно Джекки была ее любимицей, а вовсе не Мария.


Дотошная скрупулезность, с которой Мария подсчитывала свои расходы перед журналистами, заставляет нас задаться вопросом: Каллас была скупой? Знавшие ее близко люди, в частности Мишель Глотц и Жак Буржуа, единодушны в своем мнении: да, это было так. Звезда бельканто очень не любила тратить деньги. Памятуя о пережитых тяжелых временах, она испытывала постоянный страх перед нищетой, как это часто происходит с теми, кто бедствовал в юности.

Семейные неурядицы ничуть не повлияли на профессиональную карьеру Марии. Отныне и впредь она будет большими шагами идти к всемирной славе. Не успев прибыть в Старый Свет, Мария вновь подтвердила свою всестороннюю одаренность. Лукино Висконти, как помним, давний поклонник ее певческих способностей, познакомил ее с людьми из творческого союза «Амфипарнас», куда входили представители римской творческой интеллигенции, придерживавшейся левых взглядов. Висконти и сам не делал секрета из того, что вступил в коммунистическую партию, несмотря на то, что был сыном герцога, а может быть, именно из-за этого… Бравада денди.

Надо отметить, что новое высоко интеллектуальное окружение Каллас нисколько не походило на то общество, в котором до сих пор она вращалась. У нее установились самые доверительные и теплые отношения с членами «Амфипарнаса», который решил возобновить постановку оперы «Турок в Италии», сочиненную Россини в 1814 году и нигде с той поры не исполнявшуюся. Эта опера с ее светлой и жизнеутверждающей музыкой, как и многие другие произведения автора «Севильского цирюльника», должна была войти в серию спектаклей, организованных творческим союзом «Амфипарнас», и поставлена на сцене театра «Элизео», который со своим залом на тысячу триста зрительских мест по сравнению с «Ла Скала» больше походил на камерный театр.

Впервые Марии было предложено исполнить роль комического персонажа. Кроме того, в партитуре была ссылка на колоратурное сопрано. Переход от исполнения произведений Вагнера, Беллини и Верди к героине Россини был весьма рискованным предприятием. Но Каллас как раз был свойствен подобный вызов судьбе. Никогда еще она не пребывала в столь приподнятом и веселом настроении… и не была такой дисциплинированной, как во время репетиций этого спектакля. Когда очередная репетиция подходила к концу, она иногда просила дирижера оркестра Джанандреа Гавадзени поработать с ней еще два или три часа. Это лишний раз демонстрирует высочайшее творческое рвение, не покидавшее ее никогда, по крайней мере до встречи с Онассисом.

В результате надежды на успех Марии и ее новых друзей из «Амфипарнаса» оправдались с лихвой. 19 октября 1950 года публика театра «Элизео» с радостным изумлением узнала, что исполнительница Турандот и Изольды способна с такой легкостью перевоплощаться в соблазнительную и веселую кокетку, коими отличаются произведения Россини. Можно сказать, Мария ощутила прилив творческой свободы от того, что у нее открылся талант комической актрисы. Что же касалось вокальной части исполнения, то здесь Каллас чувствовала себя как рыба в воде, будто никогда ранее не пела партии совершенно другого регистра. Комментируя ее блестящее выступление, итальянский критик Бенедуччи писал: «Существует определенное представление о том, как пели сопрано в те далекие времена; она удивила всех своим ми бемолем, взятым вовремя и в нужном месте в конце очень трудной арии».

В 1954 году, на этот раз на сцене «Ла Скала», Мария повторила и подтвердила свою редкую способность исполнять партии комических персонажей. Выступление в опере Россини стало событием в творческой жизни Марии: «Турок в Италии» привел к тому, что Мария и Висконти объединились в творческом союзе на весь театральный сезон 1954/55 года. К глубокому удовлетворению… и некоторому огорчению того и другого. Во всяком случае, Мария не переставала восхищаться режиссером-постановщиком спектакля, о чем заявила во всеуслышание.

«Настоящий восторг испытываешь от того, что тобой руководит такой великий человек, — говорила она в интервью. — Работа с Лукино доставляет мне истинное удовольствие. Каждый жест, каждая подсказанная им интонация добавляют персонажу новые яркие краски. Когда с ним репетируешь, то не замечаешь, как проходит время».

В то время Менегини нисколько не огорчался театральными увлечениями супруги; совсем скоро ему предстоит изменить свое мнение. Впрочем, на небосклоне появилось новое созвездие. Я не оговорился, так как речь идет именно о созвездии, когда мы упоминаем имя такого величайшего маэстро, «папы» музыкального мира, как дирижер Артуро Тосканини. Похоже, знаменитость до этой самой поры еще ни разу не слышала пение Марии. Тесные узы связывали Тосканини с миланским театром «Ла Скала» и, в частности, с Ренатой Тебальди. И вот в сентябре все того же 1950 года супруги Менегини получили телеграмму от дочери мэтра, в которой сообщалось о том, что он ждет их в Милане накануне своего отъезда в Америку.

Они отправились на улицу Дюрини, где жил Тосканини. Было заметно, что Мария нервничала. Ее приводила в трепет одна только мысль о том, что ей вот-вот предстояла встреча с мировой знаменитостью и пение перед ним. Если верить Менегини, — хотя можно ли принимать на веру то, что скажет этот человек тридцать лет спустя? — Тосканини, который был вначале весьма сдержан, пришел в восторг, стоило ему только прослушать отрывки из оперы «Макбет». По случаю пятидесятилетия со дня смерти Верди, что мировое сообщество собиралось отмечать в следующем году, великий дирижер выразил желание поставить это произведение на сцене «Ла Скала», естественно, с Марией в главной роли. По его словам, в передаче все того же Баттисты, Мария оказалась той «женщиной, которую он давно искал. Он поставит «Макбет» с ее участием. Уже на следующий день он встретится с Гирингелли, чтобы договориться с ним».

Мария сказала мэтру, что директор «Ла Скала» на дух ее не выносит. В ответ знаменитый музыкант назвал того ослом. Однако этому проекту не суждено было осуществиться. Марии, к ее великому сожалению, так и не представился случай спеть под руководством этого дирижера. Менегини полагал, что виной тому были происки недругов его жены и закулисные интриги. Вполне возможно, что и так, и все же следует заметить, что загоревшийся этой идеей Тосканини вскоре охладел к певице, из-за чего проект так и не претворился в жизнь.

Что бы там ни было, уже неважно: на пути к мировой славе перед Марией открылись новые горизонты… Она полетела в Мехико, где ее вновь ждали с большим нетерпением. На суд восторженной и восхищенной мексиканской публики она вынесла свое видение роли Виолетты в опере «Травиата». Певица представила произведение Верди в совершенно новом ключе. В образе бедной девушки, чьи душевные силы настолько подточила любовь, что она умерла, Мария открыла самые трагические грани своего таланта.

Еще ни в одной роли певица не отождествляла себя до такой степени со своим персонажем. Так, в книге, посвященной Каллас, Жан Пьер Реми указал на тесную связь между личностью реальной Каллас и вымышленным персонажем Виолетты. Он нашел слабое звено, оказавшееся фатальным для той и другой женщины: глубокую душевную ранимость, скрывавшуюся под внешней высокомерностью.

Во время выступления во Дворце искусств — на этот раз речь идет об «Аиде» — со своим партнером Марио дель Монако певица напрягла голос, чтобы как можно дольше протянуть финальную ноту. Не успел опуститься занавес, как за кулисами между певцами произошла некрасивая ссора, не имевшая ничего общего с творчеством. Приходится лишний раз удивляться тому, как низко могут пасть звезды такой величины, когда они бранятся как базарные торговцы. Кроме того, желтая пресса всегда готова раздуть малейший инцидент, чтобы вынести его как сенсацию в заголовки газет. Вот так на протяжении всей своей жизни Каллас имела репутацию скандалистки, чего, конечно, не заслуживала, несмотря на острый язык.

Перед отъездом Мария написала отцу, чтобы тот приехал к ней в Мехико. Это должно было позволить Георгиосу познакомиться с ее мужем, поскольку на этот раз Титта отправился на гастроли вместе с ней. Похоже, Менегини окончательно решил завязать с собственной предпринимательской деятельностью и следовать по пятам за женой.

Пригласив Георгиоса Каллас в Мехико, Мария руководствовалась не только сентиментальными чувствами, хотя певица всегда с большой теплотой относилась к отцу, — своим жестом она прежде всего хотела дать понять матери и сестре, что окончательно порвала с ними. Из ее письма, адресованного крестному отцу доктору Лонтцаунису, мы можем представить, в каких отношениях были тогда мать и дочь: «Моя мать написала мне ругательное письмо, надеясь получить что-нибудь. Она заявила, что родила меня не просто так и теперь я обязана содержать ее. Мне очень жаль, но мне трудно переварить эту фразу. Поверь мне, я сделала и сделаю для них все, что могу. Однако я не позволю им сесть мне на шею. Я должна думать о своем будущем, поскольку хочу родить ребенка…»

Упоминание о будущем ребенке свидетельствует лишь о том, что Мария время от времени переживала очередной «приступ материнства», но в глубине души она вовсе не строила конкретных планов, которые могли нанести ущерб ее карьере. Отметим также, что в своих воспоминаниях Евангелия только мимоходом упомянула о денежных просьбах, с которыми периодически обращалась к дочери. Мария достигла известности, превзошедшей все самые смелые мечты матери. Последняя конечно же хотела получить свою долю от этого пирога. Евангелия мечтала играть при дочери роль «серого кардинала». Со своей стороны, Мария приходила в ярость всякий раз, когда кто-то заглядывал в ее кошелек.

Если между матерью и дочерью были сожжены все мосты, то Георгиос чувствовал себя рядом с Марией самым близким родственником. С Менегини у него сразу же установились дружеские отношения, несмотря на то, что мужчины с трудом могли понять друг друга. Менегини плохо говорил на английском языке, а Георгиос ни слова не знал по-итальянски. Супруги Менегини с сожалением попрощались с Георгиосом; последний еще на несколько дней остался в Мехико. Он решил, как двумя годами раньше сделала Евангелия, воспользоваться преимуществами, предоставляемыми ему в качестве… отца звезды!

Турне Марии Каллас продолжилось в Бразилии, вначале в Сан-Пауло, а затем в Рио-де-Жанейро. И повсюду ее сопровождал супруг. Отныне он выполнял обязанности импресарио. И надо отметить, что делал он это очень хорошо. Менегини до хрипоты обсуждал каждую строчку в контракте и порой добивался того, чтобы его жене платили… золотом. Он и в самом деле не особенно доверял южноамериканской валюте. И правильно делал.

Однако в Сан-Пауло Мария пребывала не в самой лучшей форме; беспокоившие ее и раньше нарушения сердечно-сосудистой системы обострились, что вынудило ее аннулировать уже объявленное выступление в опере «Аида». Болезненное состояние тем не менее не помешало ей спеть в «Травиате», также заявленной в программе. Случай свел ее с главной соперницей по сцене Ренатой Тебальди. Предусматривалось, что две звезды должны были выступать поочередно в одной и той же роли. Я не знаю, кому пришла в голову такая смелая идея, но это было аналогично тому, если впустить разъяренного слона в посудную лавку… Со своей стороны, южноамериканские газеты подливали масла в огонь, и не только критикуя отказ Марии выступить в «Аиде», — повторю, что у этого поступка было веское оправдание, — а тем, что печатали некоторые высказывания Каллас по поводу исполнения Тебальди роли Виолетты. Бразильская пресса, с присущей ей словоохотливостью, без всякого сомнения, несколько преувеличивала резкость слов Марии, хотя она все же отпустила в адрес коллеги несколько колких замечаний. Давнее тайное соперничество между двумя женщинами отныне стало явным. К тому же каждая певица имела своих поклонников, что только усугубляло и без того тяжелую обстановку.

В Рио-де-Жанейро соперничество двух знаменитых певиц обострилось до предела. 14 сентября в самом конце благотворительного гала-концерта в городском театре, где выступали обе артистки, Мария, сорвавшая бурю аплодисментов, исполнила на бис арию из «Травиаты». Награжденная в свою очередь аплодисментами Рената совершила, по мнению Каллас, самое настоящее преступление, спев целых два раза арию на бис. Следует ли говорить о том, что, возвратившись за кулисы, обе дамы разругались в пух и прах. Марии не понравилось, что ее соперница выступала на сцене больше времени, чем она.

Дело осложнялось еще и тем, что обе певицы все последующие дни вынуждены были часто сталкиваться друг с другом не только во время выступлений. Перед тем как петь в «Тоске», Мария дала согласие присутствовать на обеде, куда была также приглашена Рената. Обед проходил в спокойной обстановке, однако в самом конце слово за слово между ними вспыхнула ссора; оскорбления с легкостью сыпались с той и с другой стороны, и дамы вцепились бы друг другу в волосы, если бы присутствовавшие на обеде гости вовремя не разняли их…

С этого момента вокруг Марии и ее мужа начали плестись интриги, вдохновительницей которых была Тебальди. Возможно, супруги Менегини преувеличивали значение затеянной против них кампании, но их подозрения в некоторой степени подтвердились. После премьеры «Тоски» Марию вызвал к себе в кабинет директор оперного театра Баррето Пинто. К нему певица отправилась в самом воинственном настроении, но то, что она услышала в директорском кабинете, привело ее в изумление: Баррето Пинто объявил, что она не справилась со своей ролью в опере «Тоска», и потому он вынужден аннулировать ее ангажемент. Можно было с полной уверенностью предположить, что Мария закатит директору грандиозный скандал, но ничего подобного не произошло. Что заставило Марию столь спокойно «проглотить» эту обиду?

Мария отнюдь не была лишена деловых качеств. Она взяла себя в руки и, не повышая голоса, потребовала оплату за аннулированный контракт; к тому же она настаивала на выступлении в двух спектаклях «Травиаты», предусмотренных в договоре. Скрепя сердце Баррето Пинто согласился.

Вместо Марии в «Тоске» пела Тебальди, и супруги Менегини не без основания обвиняли ее в организации заговора, в котором Баррето Пинто был только рядовым исполнителем. В последующие дни напряжение достигло опасных пределов. По неизвестной причине Баррето Пинто недолюбливал Каллас. На прощание он сделал ей весьма едкое замечание. Передавая певице причитавшийся ей гонорар, он бросил ей в лицо: «Итак, деньги вам нужны больше, чем слава?»

Это была та последняя капля, которая переполнила чашу терпения! Мария, с трудом державшая себя в руках на протяжении уже нескольких дней, наконец дала выход накопившемуся гневу: она схватила с директорского стола тяжелый чернильный прибор и уже готова была обрушить его на голову несчастного Баррето Пинто, когда ему на выручку пришел некий присутствовавший при этой сцене свидетель, не давший Марии совершить фатальный для директора театра жест. Если верить Менегини, то его супруге все же удалось нанести удар коленкой в директорский живот со всей силой ее девяноста килограммов веса! Следует добавить, что, оказавшись лицом к лицу с этой разъяренной амазонкой, тощий Баррето Пинто имел весьма жалкий вид.

Инциденты подобного рода легли в основу легенды о «тигрице». Газеты с удовольствием подхватывали и раздували малейший скандальный эпизод с участием Каллас. Вскоре певица прослыла настоящей «фурией» в глазах своих многочисленных недоброжелателей. Эта репутация будет сопровождать ее всю оставшуюся жизнь, что бы она ни говорила и что бы она ни делала. Такое положение вещей превратится, в конце концов, в навязчивую идею и еще более нарушит душевное равновесие Марии.

По правде говоря, и сама Мария не раз будет давать своими выходками повод для сплетен. Так, в мае 1951 года во время музыкального месячника во Флоренции, где она пела в «Сицилийской вечерне» Верди, она успела одновременно поссориться с дирижером оркестра Эрихом Кляйбером и одним из своих партнеров, болгарским басом Борисом Христовым. Последний даже хотел было «уничтожить Каллас»… К счастью, в театральном закулисье драмы недолго длятся, а затем их участники целуются как ни в чем не бывало. Следует отметить, что во время спектакля Мария достигала такого высокого уровня исполнения, какого еще ни разу не показывала. Кроме того, на публику производила глубокое впечатление ее незабываемая манера держаться на сцене.

Лорд Хэрвуд, известный английский критик, отметил: «Она заворожила зал, только выйдя на сцену, еще до того, как начала петь».

В роли трагической героини Мария дала волю своему драматическому таланту. Но и певица ни в чем не уступала трагической актрисе. Ее голос содержал все оттенки звуков. После высокого «си» она переходила на контральто пианиссимо, затем на две с половиной октавы до «фа диес» низкого контральто. Далее, не переводя дыхание, она уже пела болеро со всеми колоратурами и трелями, указанными Верди, и наконец заканчивала триумфальным «контр-ми». Итак, за один вечер Мария пела в диапазоне трех октав, одновременно используя все приемы игры драматической актрисы, что случается довольно редко в оперном театре. Критики по-прежнему отмечали резкое звучание высоких нот и заметные разрывы между регистрами. Однако все эти досадные мелочи отходили на второй план благодаря ее виртуозному владению голосом и совершенству техники исполнения.

На этот раз, независимо от личных пристрастий Гирингелли, двери миланского театра «Ла Скала» распахнулись во всю ширь перед Марией с подписанием контракта на сумму в 300 тысяч лир за спектакль. Вот это реванш! Мария наслаждалась своей победой еще и потому, что всего лишь год назад смотревший на нее свысока Гирингелли теперь расшибался в лепешку для того, чтобы исполнить любой ее каприз. За все старания Мария наградила директора театра следующим прямолинейным высказыванием: «Когда Гирингелли кто-то нужен, то он превращается в самого преданного подхалима; когда он больше не нуждается в человеке, то он бросает его без всякой жалости. Интересно знать, что бы нам рассказали артисты, выступавшие в «Ла Скала» в послевоенные годы, если бы набрались храбрости раскрыть рот».


Глава 6 Когда встречаются два священных чудовища | Мария Каллас | Глава 8 Метаморфоза и взятие штурмом «Ла Скала»