home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Однажды в «Гранд-опера»

Мария Каллас скончалась 16 сентября 1977 года в своей парижской квартире на улице Жорж Мандел не от сердечного приступа, если только он не послужил алиби тем, кто совершил преступление… Идеальное убийство, после которого не остается ни улик, ни отпечатков пальцев, а его исполнители никогда не понесут заслуженного наказания… Убийство, совершенное невольно и по недомыслию тех, кто превратил Марию в божество, было похоже на святотатство, когда толпы верующих своими руками низвергают с пьедестала того, на кого они раньше молились… И наконец, это было коллективное преступление. Его соучастниками были и театральная публика, и оперные критики, и Онассис, и мать Марии, и чрезмерно восторженные почитатели ее таланта, и яростно ополчившиеся против певицы коллеги по оперной сцене, и прежде всего сама Мария, чье стремление к саморазрушению не знало границ, и безжалостный распорядитель таланта — искусство, требовавшее от певицы и на вершине славы полной отдачи всех жизненных сил, и одиночество, на которое она добровольно обрекла себя, когда почувствовала, что никому больше не нужна… Все это вместе взятое привело к тому, что Мария потеряла вкус к жизни.

Но разве это не проявление милости главного небесного режиссера, ставящего спектакли на сцене размером с вселенную, где актеры — все люди, и ниспославшего Марии трагическую судьбу ее оперных героинь? Разве память о ней жила бы в сердцах миллионов людей, если бы земной ее путь был усеян только розами? И по сей день люди не могут забыть ставшую еще при жизни легендой величайшую оперную певицу. До сих пор она жива в памяти страстных поклонников ее таланта и по-прежнему вызывает ненависть многочисленных завистников. И, что самое удивительное, та часть публики, которая была еще слишком юной, чтобы наслаждаться пением Марии Каллас в период расцвета ее таланта, а речь идет о целом поколении любителей оперы, и до которой только отдаленным эхом донеслись слухи о ее феноменальном сценическом успехе, произносит имя Марии Каллас с заметным волнением…

Мария Каллас не первая и не последняя из тех, кто своим артистическим гением вызывал восторг у публики. И до нее многие мастера сцены покоряли зрителей, и ими восхищались толпы почитателей. Поклонники запрягались в коляску вместо лошадей, чтобы везти Сару Бернар; Наполеон считал за честь дружить с Тальма; Малибран и Патти купались в лучах славы и стали гордостью своего столетия. Однако ни одна из этих выдающихся творческих личностей не вписала в историю сценического искусства столь яркую страницу, как Мария Каллас.

Прежде чем проследить за головокружительным восхождением певицы на вершину славы и познакомиться с мало кому известной трагической стороной ее жизни, попробуем потянуть за ниточку сплетенный из легенд клубок и объяснить причины магической ауры, окружавшей Марию почти так же, как иконы на ее родине, перед которыми горит никогда не угасающий огонь. Кроме того, задумаемся: почему Мария вызывала у людей столь противоречивые чувства? Отчего бурлившие вокруг ее имени страсти не утихают по сей день? Почему до сих пор помнит о ней великое множество мужчин и женщин, в то время как ее недруги, которых заметно меньше, продолжают предавать ее имя анафеме?

Попытаемся найти ответы на все эти вопросы, ибо нельзя рассказывать о жизни Каллас, не зная всех тех обстоятельств, что складывались на разных этапах ее жизненного пути. Артистическая карьера этой женщины неразрывно связана с ее личной жизнью. Нельзя представить Марию без восторженных аплодисментов, без сыпавшихся на нее как из рога изобилия наград и почестей, без свиста, которым порой встречали певицу зрители, без парализующего ее страха сцены, без яростных вспышек гнева, без громких ссор и не менее бурных сцен примирения; без престарелого мужа, сыгравшего в ее жизни роль Пигмалиона, без ловеласа-миллиардера, смотревшего на нее как на очень дорогую безделушку, которую он имел возможность себе позволить, без деспотичной матери, обращавшейся с дочерью, как с дрессированным животным, без ненавидящих ее коллег по сцене, которым она платила той же монетой, без дорогих украшений, мехов, без породистых щенков, без высшего общества, куда она так мечтала попасть, без нищей юности, без космополитического времяпрепровождения в Милане, Нью-Йорке, Париже, Греции, без взрывов смеха, потоков слез, без тянувшегося за ней длинного шлейфа невероятных слухов и сплетен, сопровождавших каждый ее шаг и жест. Каллас, лишенная всех этих странных и вычурных декораций, никогда не была бы той, кого знал мир, или, вернее, не стала бы тем, кем она была.

Жизненный путь этой оперной дивы так же величествен и трагичен, как и судьбы героинь, которых она воплощала на мировых оперных сценах. Личность актрисы, равно как и ее талант, обессмертила ее имя.

Способность Марии вызывать у людей самые противоречивые чувства — от восторженного поклонения до полного неприятия — подтверждает наличие у нее дара, который часто называют феноменом Каллас. Речь идет о поистине гипнотическом воздействии певицы на самую разную публику, будь то в Токио, Париже или Нью-Йорке. Чем же еще можно объяснить тот неописуемый восторг, который охватывал объединенных в едином порыве зрителей? Людей разных национальностей, вкусов, привычек, воспитания и образования. Появление на сцене певицы, пусть даже наделенной исключительным талантом, вовсе не повод для безумного восторга публики, съехавшейся с четырех сторон света. Чем еще, если не гипнотическим воздействием, можно объяснить продолжавшиеся на протяжении тридцати семи минут оглушительные аплодисменты в миланском театре «Ла Скала», в течение двадцати двух минут — в парижской «Гранд-опера» или двадцати семи минут — в «Метрополитен-опере» в Нью-Йорке? И чем можно объяснить неистовый гнев той же публики, когда Мария прерывала свое выступление или же отказывалась выйти на сцену в последнюю минуту? Причина одна — зрители обожествляли Каллас и не допускали даже мысли о том, что у ее кумира может банально разболеться голова или же ей просто не хочется петь в тот или иной вечер. Впрочем, разве она не вела себя столь же безжалостно по отношению к самой себе? Певица часто повторяла и, думаю, вовсе не ради красного словца, что никогда не бывала довольна своими выступлениями и постоянно стремилась к совершенству, чего ей никак не удавалось достигнуть. Парадокс характера Каллас состоял в том, что певицу больно ранила критика со стороны, в то время как самым яростным и, порой, самым несправедливым критиком ее творчества была она сама.

Впрочем, это была далеко не единственная странность характера этой женщины, у которой внезапно менялось настроение: от душевного спокойствия к вспышкам гнева, а от смеха — к слезам. В погоне за личным счастьем, ставшим целью ее жизни, особенно с того дня, когда она познакомилась с Онассисом, Мария напрасно поверила, что обрела его в семье. Этой незаурядной и глубокой личности было доступно только одно счастье — на сцене. Она была запрограммирована — если можно здесь употребить этот неблагозвучный, но модный термин — для театра. Она жила для искусства, она жила искусством; все усилия, которые прилагала Мария, чтобы не отличаться от людей из высшего общества и не быть чужой на их празднике жизни, оказались тщетными. Судьбой ей было предначертано ни в коем случае не покидать сцену. Место, где она оставалась самой собой, — вовсе не роскошная яхта Онассиса, не светские балы в Венеции, не шикарные гостиницы Нью-Йорка или Рио-де-Жанейро; ее мир — средневековые замки из фанеры, картонные стены и бумажные цветы; ее одежда — не платья от Кристиан Диор или Шанель, а тяжелые одеяния с кринолинами, широкие тоги, грубые лохмотья, в которых она пела в операх «Тоска», «Норма» или «Турандот»; ее украшения — не бриллианты от Картье и не изумруды от Бушрона, а стеклянные бусы, дешевые браслеты, кольца с поддельными камнями, сверкавшие со сцены при каждом ее движении… Когда ей пришлось отказаться от сцены и театральный занавес опустился перед всем, чем она жила, Марии не осталось ничего, кроме как уйти из жизни, и она ушла…

Какое чувство испытывал зритель, впервые увидевший Каллас? Несмотря на то, что с того незабываемого вечера прошло немало лет, я как сейчас помню ее появление в «Норме»; она приняла участие в первой полной постановке этой оперы на сцене парижского театра «Гранд-опера». И дебют певицы в этой роли стал событием в музыкальном мире. К тому времени Мария давно находилась на пике славы, но уже несколько лет среди ее поклонников ходили тревожные слухи, что голос певицы звучит уже не так божественно, как в пятидесятые годы. Как никто другой осознавала это и сама певица. Мне несказанно повезло. Не имея возможности попасть на первое представление, я по чистой случайности оказался среди зрителей на четвертом спектакле. Был июньский субботний вечер, собиралась гроза, но во дворце Гарнье воздух был насыщен электрическими разрядами отнюдь не из-за приближавшейся непогоды. Собравшаяся в зале публика с нараставшим волнением ожидала появления своего кумира. И вот на сцену выходит она, ее движения неторопливы и не по-театральному скупы. Я отлично помню, как в моих ушах вдруг смолкли все звуки, и я не слышал, что и как она поет… Я только смотрел на нее; я следил за каждым ее жестом; мой взгляд следовал за ней, куда бы она ни передвигалась по сцене; я старался разглядеть переменчивое выражение ее лица; да, я пожирал глазами драматическую актрису вместо того, чтобы слушать певицу… Я отчетливо помню, как охватившее меня странное волнение мешало мне воспринимать ее голос; я ощущал всю нереальность происходившего, в то время как все мое существо постепенно наполнялось счастьем, будто в него, словно в сосуд, вливался волшебный эликсир… Без сомнения, и все сидевшие в зале люди, так же как я, полностью лишившийся объективности, погрузились в сказочную атмосферу, оказались под воздействием каких-то колдовских чар… И если Каллас обладала такой силой внушения, если одним только своим присутствием на сцене она была способна раздвинуть границы реального мира и повести за собой зрителя в царство, ключ от которого находился в ее руках, разве это не было свидетельством ее магической власти над людьми?

Сколько времени я восторженно не отрывал от нее глаз, не могу сказать. Вдруг ее голос коснулся моего слуха; его тембр, тональность, теплота не походили ни на какой другой голос в мире; каждый его звук будто имел крылья и возносился к небесам. Этот голос манил зачарованных слушателей к далеким неизвестным мирам, они внимали ему, затаив дыхание, опасаясь только одного, что чары внезапно развеются и сладкая сказка закончится…

Лишь некоторое время спустя я пришел в себя и опустился с небес на землю, а именно в зал «Гранд-опера», и тут только увидел Аристотеля Онассиса, занимавшего кресло по-соседству с Грейс, принцессой Монако, и вдовой Ага Хана. Совсем близко от меня сидели Чарли Чаплин в окружении нескольких представителей своих многочисленных отпрысков, трое или четверо министров, один из которых, на мой взгляд, совершал в этот момент государственное преступление — спал сладким детским сном; наконец, в зале было много иностранцев, что давало повод акулам пера с полным правом возвестить миру о том, что в «Гранд-опера» в тот вечер собрался весь Париж…

Все эти лица я видел словно сквозь пелену тумана, ибо все мое внимание — и это меньшее, что я могу сказать, — было поглощено зрелищем, то есть исполнительницей главной партии… И, наконец, я понял, каких усилий стоило Каллас оставаться на сцене блистательной «Нормой» до самого конца спектакля. До последнего акта она с упорством своих предков, героических участников марафонов, преодолевала себя на грани срыва голосовых связок; и только в последней сцене, пытаясь взять слишком высокое «до», она ввергла некоторую часть публики в глубокое уныние… Однако осталась другая, не столь многочисленная, но агрессивно настроенная часть зрителей, пришедшая в театр с единственной целью — растерзать свою укротительницу… В зале раздались крики, свист; казалось, что люди выплескивали наружу всю годами копившуюся ненависть и ничем не прикрытое злорадство. И тогда Каллас сделала жест, достойный королевы: она повернулась лицом к дирижеру оркестра и подала ему знак повторить музыкальный фрагмент, на котором сорвался ее голос… Никогда еще, насколько мне известно, оперный исполнитель не делал ничего подобного… Словно цирковой акробат, который после неудачного прыжка требует убрать страховочную сетку, чтобы совершить вторую попытку исполнения смертельного номера, Каллас бросила вызов своим недругам, так же как доброжелателям… На этот раз она легко и чисто взяла злополучную ноту, показав чудеса исполнительской техники, как в лучшие дни своей певческой карьеры… Публика по достоинству оценила поступок певицы, и я не помню, сколько времени зрители отбивали себе ладони и надрывали голосовые связки, выкрикивая имя Марии…

Между тем столь успешный финал отнюдь не заткнул рты недругам певицы. В театральном фойе разгорелись нешуточные споры, не обошлось и без потасовок… Рядом со мной две прелестные барышни таскали друг друга за волосы. Чуть подальше парочка весьма непривлекательных и отнюдь немолодых особ отчаянно обменивалась пинками… Даже Ив Сен-Лоран не остался в стороне от всеобщего выяснения отношений и, вступив на защиту своего кумира, ввязался в драку!

Если я взял на себя смелость поделиться с вами воспоминаниями о Каллас, то только потому, что в глубине души я ощущаю ее постоянное присутствие.

Прошло несколько дней, и в ответ на мою просьбу об интервью она приняла меня в своей роскошной квартире на улице Пасси. С самым непринужденным видом певица ответила на все мои вопросы, не уклонившись ни от одного из них; с присущей ей страстностью во всем, что касалось ее творчества, она раскрыла мне глаза на то, в чем состояла суть «вокального ремесла», рассказала о проблемах, которые порой возникают у оперного исполнителя. Каллас не обошла молчанием и знаменитый вечер в парижской «Гранд-опера»; с улыбкой она упомянула произошедший с ней инцидент, словно хотела свести его к простой случайности. Однако в ее глазах — надо признать, что в тот вечер она была дьявольски хороша собой — я прочитал скрытую тревогу… Многие годы спустя, узнав о ее внезапной кончине, я вновь вспомнил наш давний разговор и промелькнувшее в ее глазах отчаяние, на секунду омрачившее лицо певицы; и мне показалось, что я понял одну из причин ее скоропостижного ухода.

Время от времени я так или иначе встречался с ней, конечно, прежде всего, когда она выступала на сцене. Также мне удавалось видеться с Каллас на многочисленных светских раутах, куда она зачастила после знакомства с Онассисом. И всякий раз после встречи с ней у меня оставалось одно и то же впечатление: королева, перед которой склоняли голову, женщина, вошедшая в легенду еще при жизни, тщательно скрывала от всех свою тайну — ей никак не удавалось обрести счастье на этой земле.

Со временем это впечатление переросло в уверенность, что и подвигнуло меня на написание этой книги; мне захотелось открыть миру женщину, которая предприняла титанические усилия, чтобы под театральной маской спрятать свое истинное лицо. И все же читатель неизбежно увидит в ней прежде всего актрису.

Как и где появилась на свет эта уникальная певица? Из какого материала ее вылепил Господь Бог, чтобы даровать ей гениальность? В результате какого таинства явилась миру оперная дива? Мы не перестаем удивляться тому, что потрясшие наше воображение герои имели папу, маму, такое же детство, как и все обычные люди; они получали подзатыльники, ели конфеты, учились грамоте. Нам же хочется верить в чудеса, и потому мы считаем, что о появлении на земле гениального человека должны возвещать фанфары и трубить во все трубы ангелы, а добрые феи по сказочной традиции склоняться над его колыбелью. Увы, в жизни ничего подобного не происходит! Наши мечтания остаются только мечтаниями…

Мария Каллас не стала исключением из общих правил. Прославленная дочь огня и воздуха явилась в этот мир отнюдь не с крыльями за спиной; ее знаменитый земляк Юпитер, похоже, проспал этот момент на своем Олимпе и не соблаговолил разразиться громом в честь первого крика новорожденной. Однако греческая мифология обогатилась еще одним божественным персонажем. В том далеком декабре 1923 года мир даже не подозревал о том, что на небосклоне оперного искусства засверкала новая звезда.

Что же касается ее артистической карьеры, то это уже совсем другая история: Мария не смогла бы остаться в стороне от мира музыки, потому что это было ее божественным призванием. Если бы полковник Петрос Димитриадис не надел военный мундир, чтобы воевать на Балканах, а использовал по назначению данный ему от природы красивый голос, если бы его дочь Евангелия поступила так, как ей подсказывало сердце, и пошла в певицы вместо того, чтобы следовать правилам, установленным в буржуазном обществе, Мария Каллас, возможно, не достигла бы вершины славы или же избрала для себя совсем другую стезю. Однако историю не перепишешь заново. Особенно такую неординарную, как эта. В детские годы, вплоть до десятилетнего возраста, Мария хотела стать зубным врачом; можно ли всерьез подумать о том, что она могла бы посвятить свою жизнь пломбированию и удалению зубов?..

Полковник Петрос Димитриадис обладал весьма красивым голосом. Этот дар, совершенно бесполезный в тот момент, когда он отправился на войну, позже снискал ему особую популярность у подчиненных; во время двух Балканских войн его даже прозвали «поющим полковником». Прозвище малоуместное для старшего офицера, но во всяком случае свидетельствовавшее об упорном желании полковника приобщиться к оперному искусству. Почему было «поющему полковнику» не привить своим детям любовь к пению, в особенности старшей дочери Евангелии, мечтавшей об оперной карьере в то время, как на небе Европы собирались тучи, разразившиеся грозой в августе 1914 года? Однако полковник, который к тому времени был уже в отставке и продолжал радовать своим пением домочадцев, запретил дочери следовать своему призванию. Она отказалась от театральной карьеры, однако похороненная в глубине души мечта постоянно давала о себе знать. Позднее Евангелия сделала все от нее зависевшее для того, чтобы превратить своих двух дочерей в чудо-детей. И что самое удивительное — одной из них будет впоследствии рукоплескать Париж.

Евангелия обязана была соблюдать правила, установленные для девушек из добропорядочных семей, и ей ничего не оставалось, как выйти замуж, что она и сделала, больше из желания избавиться от опеки отца-полковника, чем по зову сердца… Георгиос Калогеропулос был вовсе не дурен собой — волосы с медным отливом, загорелое лицо, мягкий вкрадчивый голос. Помимо всего прочего, он окончил фармацевтический факультет в Афинах. Однако Георгиос был на десять лет старше Евангелии и происходил из бедной семьи, что наложило отпечаток на его характер, — он слишком бережно относился к деньгам и расставался с ними крайне неохотно. Наконец, подобно героям греческой мифологии, этот Казанова с Пелопоннеса был «мотыльком, который порхал с цветка на цветок», как позднее писала Евангелия.

Количество недостатков Георгиоса Калогеропулоса превышало в глазах полковника Димитриадиса число его достоинств. Отец девушки воспротивился этому браку с той же решительностью, с какой он мешал исполнению призвания дочери. И все же фармацевт перехитрил полковника: он расположил к себе остальных членов семьи настолько, что вскоре его стали принимать в доме на правах жениха, надеясь на то, что строптивый отец в конце концов капитулирует. Долго ждать не пришлось. Димитриадис был тяжело ранен во время Балканских войн; с той поры он пребывал на этом свете лишь благодаря воли к жизни. В 1916 году смерть одержала победу над ним. Не прошло и двух недель, как Евангелия и Георгиос, словно только того и ждали, соединились церковным браком с надеждой на лучшее, но, как покажет будущее, на худшее в этой жизни.

Однако в первые дни замужества Евангелия считала себя вполне счастливой. Молодые поселились на Пелопоннесе, аптека приносила Георгиосу приличный доход. Семья жила в просторном доме, откуда открывался восхитительный вид на живописные окрестности, которыми так богата Греция, где древностью дышит каждый камень. По вечерам Георгиос предавался воспоминаниям о былой славе предков. Однако произведения Гомера, подвиги Агамемнона и Ахилла не долго волновали воображение Евангелии. Ее мысли были заняты другим. Она жаждала славы, роскоши, блеска… Всего того, чего не мог предложить ей простой сельский аптекарь…

Вскоре Евангелия раскусила характер своего мужа: за улыбкой провинциального обольстителя не скрывалось ничего, кроме пустоты и полного отсутствия честолюбия. Она замкнулась в себе; постепенно Георгиос, которого она выбрала себе в мужья по необходимости, становился совершенно чужим и безразличным ей человеком. Несмотря на ожидание ребенка, у молодой женщины оборвалась с мужем духовная и сердечная связь.

Что касается Георгиоса, то он, заметив охлаждение супруги, вернулся к своему любимому занятию — ухлестывать за каждой встречной юбкой. Вот в такой семейной атмосфере у Евангелии родилась 4 июня 1917 года первая дочь, которую окрестили Синтией; впоследствии это имя будет переиначено в совсем не греческое имя Джекки. Евангелия, так же как Георгиос, мечтала о мальчике; Синтия-Джекки была воспринята родителями, по крайней мере вначале, как временный подарок судьбы в ожидании мальчика, которым надлежало обзавестись каждой греческой семье. Три года спустя на свет появился этот долгожданный ребенок, и вместе с ним в семейство Калогеропулос пришла беда.


Клод Дюфрен Мария Каллас | Мария Каллас | Глава 2 Американское детство греческого чудо-ребенка