home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Восемь

Место преступления в парке Одюбон оказывается замечательно паршивым началом замечательно паршивого дня. Три часа пополудни, и Фрэнка опять настигло похмелье, хотя он уже дважды бегал в душевую — глотнуть из бутылки «Джека Дэниэлса», которую всегда держит про запас в шкафчике. Все остальное время после возвращения из Метэйри он просто сидит за своим столом и притворяется, что занят бумажной волокитой — отчетом об убийстве в парке или еще чем-нибудь, что был должен сдать давным-давно. Такое ощущение, что вместо головы перезрелая дыня, готовая развалиться под собственной тяжестью.

— Ты взаправду пропустишь веселуху в комнате ужасов? — спрашивает Уоллес. Фрэнк открывает один глаз, таращится сквозь печатную машинку и гору незаконченных отчетов и копирки. По сравнению с этим рабочее место Уоллеса — пример одержимой аккуратности, больше похоже на конторку незамужней библиотекарши, чем на стол полицейского. От одного вида патологически аккуратных стопок и свежезаточенных карандашей в кружке с эмблемой «Святых» Фрэнку хочется засветить партнеру в челюсть.

— Можно подумать без меня вы с Тирни не справитесь с этим блядским вскрытием, — говорит он.

Уоллес пожимает плечами:

— А хрена ли там осталось для вскрытия, Фрэнк. Куда уж дальше резать этот фарш.

Фрэнк вытряхивает из одной пластиковой бутылочки три таблетки маалокса с вишневым вкусом, из другой четыре сверхсильного байеровского аспирина, забрасывает в рот все семь сразу и жует всухую.

— Фрэнк, это отвратительно, — говорит Уоллес, и снова принимается печатать. Каждый удар литеры кажется последней соломинкой, от которой вот-вот треснет голова.

— Ради бога, Уолли, обязательно это делать прямо сейчас?

— Я не собираюсь откладывать работу только потому, что у тебя похмелье.

— Ты охуенно сознательный, Уолли, — говорит Фрэнк сквозь полный рот порошка из аспирина и противокислотного средства. Вновь закрывает глаза и глотает пакость.

— По-любому, — говорит Уоллес. — Если объявят эвакуацию, то единственное, чем будет заняться — улепетывать отсюда вброд.

Утром Национальный центр прогнозирования ураганов объявил штормовое предупреждение для юго-востока Луизианы, от побережья вглубь континента до самого Батон Руж. Майкл должен был налететь на сушу между двенадцатью и часом ночи, разве что вдруг повезет и вместо этого он решит надрать задницу востоку Техаса.

— Надежда умирает последней, — бормочет Фрэнк. Во рту такое послевкусие, словно он только что слопал мелок со вкусом вишни. Он решает, что заслужил новую порцию выпивки.

— Пойду поблюю, — говорит он, поднимаясь, и Уоллес лишь кивает, продолжая барабанить по клавишам старой машинки. — Спасибо за участие.

— Не стоит, Франклин, — говорит Уоллес и переводит каретку. Машинка звякает и яростно передергивается влево.

— Однажды она тебе все пальцы оттяпает, — обещает Фрэнк и плетется в туалет.

Застарелая вонь мочи и ярко-зеленых освежителей выжигает ноздри. Несколько мгновений неуверенности, когда Фрэнку кажется, что он и впрямь проблюется. Он тяжело опирается о раковину, уставившись в лицо в зеркале. Он не брился с прошлого дня, и кожа у него цвета сырых устриц. Бусинки пота на лбу и над верхней губой, мешки под глазами сошли бы за синяки.

— Видок не ахти, Фрэнки, — говорит он и пускает горячую воду. Кран сипит, потом мерзко кряхтит и, наконец, плюется ржавыми ледяными брызгами. Фрэнк опускает ладони в раковину и плещет в лицо. Влага пахнет глиной, но ощущение замечательное. Впрочем, когда он снова смотрится в зеркало, нельзя сказать, что вид лучше. Разве что мокрее.

— Ты хренов разгильдяй, — говорит он себе.

Фрэнк достает полпинты бурбона из внутреннего кармана пиджака и отвинчивает крышечку.

— За тебя, — предлагает он милостивый тост больному с виду парню в зеркале. И тут он видит птицу, нахохлившуюся на двери одной из кабинок. Огромный черный ворон наблюдает за ним, словно явившись из старого хаммеровского ужастика. Фрэнк едва не роняет бутылку.

— Мне нужно поговорить с тобой, Фрэнк Грей.

На миг Фрэнк думает, что это сказала птица. На долгий миг, который уходит на то, чтобы повернуться и увидеть человека в черном плаще из латекса, сидящего под единственным окошком.

На его голове кожаный капюшон-маска с открытыми молниями там, где должны быть рот и глаза, и прорезью для носа. Кажется, Фрэнк такое видел в магазине для садомазохистов.

— А ты еще что за хуй? — Фрэнк тянется за пистолетом, но замирает на полпути, когда мужчина выхватывает дробовик из-под плаща и передергивает затвор.

— Пожалуйста, — говорит он. — Я по горло сыт этим. Я просто хочу поговорить, клянусь.

— О, Господи, — шепчет Фрэнк, поглядывая на дверь: до нее метров пять по меньшей мере. Никакой надежды добраться без того, чтобы ему снесли башку. — Сюда в любой момент могут войти. Что тогда будешь делать?

— Решу, когда случится, — отвечает человек.

— Я просто не хочу схлопотать пулю оттого, что кому-то посрать приспичило, знаешь ли.

— Тогда побыстрее перейдем к делу, детектив.

— О, Господи, — повторяет Фрэнк. — Хочешь верь, хочешь нет, но уже второй раз за сутки на меня наставляют ствол в нужнике.

— Ты занимаешься расследованием убийства в парке Одюбон? — мужчина медленно поднимается, дуло ружья по-прежнему направлено в грудь Фрэнку. Ворон громко каркает и хлопает крыльями.

— Полагаю, птица твоя, — спрашивает Фрэнк, бросив на нее взгляд.

— Вроде того. А теперь отвечай на вопрос.

— Да, дело досталось мне и моему напарнику. Конечно. А теперь ты не мог бы отвести свою пушку?

Оружие не сдвигается ни на миллиметр, и Фрэнк старается сосредоточиться на том, что он коп, а не просто насмерть перепуганный засранец под дулом ружья. Он отмечает, что под плащом на мужчине нет рубашки. Обуви тоже нет. Он одет в потрепанные черные брюки, которые некогда могли быть приличными. Лужа воды натекла с него, собралась вокруг ног.

— Как по-вашему, это дело рук Потрошителя с улицы Бурбон? — спрашивает человек, но Фрэнк смотрит на оконце. Слишком маленькое и слишком высоко над землей, чтобы можно было пролезть. К тому же заперто изнутри. Дождь барабанит в грязное, засиженное мухами стекло.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что тебя заклинило.

— Нет, я просто пытаюсь понять, как ты ухитрился сюда проскользнуть. Вас с птичкой трудно назвать не вызывающими подозрений.

— Длинная история и ты все равно не поверил бы. А теперь отвечай на вопрос, детектив. Ты считаешь, что тело в парке — жертва Потрошителя?

Фрэнк медленно кивает.

— Возможно, но я жду отчета о вскрытии.

— Значит, ты думаешь, что Потрошитель по-прежнему на свободе? Что Джаред По все-таки не был убийцей?

Фрэнк улавливает нотку гнева в его голосе. Как солнечный блик на лезвии ножа.

— Я этого не говорил.

— Но подумал, — рычит мужчина, и ворон опять издает крик.

Фрэнк вздыхает, опускает взгляд на бутылку «Джека Дэниелса» в дрожащей левой руке.

— Не возражаешь, я сначала хлебну? — спрашивает он, мужчина говорит: нет, так что Фрэнк делает глоток. Смелость в бутылке, как раз то, что ему сейчас необходимо, ведь никаких сомнений: живым его этот псих не отпустит, на сколько бы вопросов Фрэнк ни ответил.

Он ставит бутылку на край раковины и утирает рот тыльной стороной ладони.

— Сначала мы подумали, что это подражатель. Вполне возможно. Я не работал над делом По или убийствами Потрошителя. Так что все это дерьмо для меня в новинку.

Вот тогда он и замечает капли крови, что падают из-под длинного плаща. Алая капель смешивается с дождевой водой на грязном кафельном полу.

— У тебя кровь идет, — Фрэнк указывает на капли. — Слушай, просто скажи, кто ты такой, вдруг я смогу помочь?

— Мы оба ищем одного и того же убийцу, Фрэнк Грей. И мне без разницы, кто найдет его первым. Но я хочу, чтобы ты знал: Джаред По никого не убивал. Ни Бенджамина Дюбуа, ни кого-либо еще.

— В самом деле? — отзывается Фрэнк, поглядывая на дверь, стараясь придумать, как бы выгадать еще времени. — Тебе нужен врач.

— Нет, детектив, мне гробовщик нужен.

Дверь туалета распахивается, и ворон с воплем взмывает в воздух, наполняя помещение шумом крыльев. Фрэнк пригибается, бросается в одну из кабинок, одновременно выхватывая пистолет. Ударяется коленом о фарфоровый край унитаза. Затаившись, ждет, что псих в маске спустит курок, ждет грома дробовика.

— Фрэнк, какого хуя ты тут делаешь? — спрашивает Уолли, заглядывая в кабинку. — С кем ты разговариваешь?

Сердце стучит в ушах у Фрэнка, и каждая клетка в его теле захлебывается адреналином. Он трезвее, чем был много недель подряд. Он трясет головой и возвращает оружие в наплечную кобуру.

— Я лучше промолчу, раз ты его не видел.

— Только попробуй удариться в белую горячку, Франклин. У нас и без того безумное дерьмо творится, чтоб еще и ты с призраками разговаривал в комнате для мальчиков, — Уоллес помогает ему подняться с пола. — Пришел приказ эвакуировать округ. Всех до единого.

— Чудно, — бормочет Фрэнк. Он испачкал ладони в какой-то жирной дряни на полу и отрывает кусок туалетной бумаги, чтобы их оттереть.

— И это еще не все. Ты щаз упадешь. Только что нашли окружного прокурора. Сидел в своей машине с отстреленной нафиг башкой. Кто-то засадил ему из обоих стволов.

Фрэнку срочно необходимо сесть, иначе он упадет. Поэтому он просто садится на унитаз, все еще с комком бумаги в руке. Таращится на напарника снизу вверх.

Дробовик, думает он. В голове щелкает: Винс Норрис, за ним Джим Унгер. А теперь и Джон Хэррод.

Мы оба ищем одного и того же убийцу, сказал человек в кожаной маске. Человек с вороном. Человек, который проходит сквозь стены.

— Ночь будет долгой, Франклин, — говорит Уоллес. — Тебе стоит влить в себя кофе, пока есть время. Я только что сделал новую порцию.

— Ага, — у Фрэнка в ушах все еще стоит хлопанье птичьих крыл, бархатное трепетанье громче бури. — Хорошая мысль, Уолли.

Джаред стоит на крыше и смотрит в направлении реки, туда, где она прячется за холодным и бесцветным полотнищем дождя. Его тело рассекает бурю, словно нос корабля, что-то внутри него еще больше, еще неукротимее демона воды и ветра. Он прижимает ворона к телу, защищая от порывов урагана.

— Никто не погиб, — говорит он. Лукреция одобряет откуда-то издалека, но ему не нужен ответ. Теперь остается лишь ждать и надеяться, что детектив в конце концов приведет его к убийце Бенни.

Воет ветер. Забинтованные руки Джареда гладят птичьи перья.

Фрэнк наполняет пластиковый стакан обжигающе горячим кофе, когда звонит телефон на его столе. Он выжидает пару звонков, и еще один, осторожно отхлебывая горький отвар, прежде чем поднять трубку.

— Да, — говорит он. На миг на другом конце провода нет ничего, кроме тишины. — Алло?

— Грей? Детектив Фрэнк Грей? — Фрэнк практически уверен, что говорит мужчина, но голос высокий, мягкий, почти андрогинный. Возможно, пропущенный через какое-нибудь электронное устройство для маскировки. Фрэнк ставит стакан на край стола. Кофе на вкус почти такой гадкий, как ожидалось.

— Он самый, — говорит он. — Чем могу помочь?

Фрэнк слышит сухой звук, как будто бумагу комкают в мозолистых ладонях. Позвонивший громко втягивает воздух.

— Гомосексуальный полисмен, который был у фонтана сегодня утром?

Мужчина подчеркнуто растягивает слово «го-мо-сек-су-альный», и Фрэнк чувствует, как по всему телу выступает пот — мерзкое ползучее ощущение, словно ледяной паук взбирается по хребту.

— Чего тебе надо, приятель?

— Поговорить, — в трубке вновь раздается сухой трескучий звук.

— Ну так у меня времени на разговоры ни хуя нет, так что либо переходи к делу, либо я кладу трубку.

— Не стоит этого делать.

— Это почему же, приятель? — спрашивает Фрэнк. Его начинает знобить.

Опять пауза, потом мужчина тихо говорит:

— Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда.

— Черт, — шепчет Фрэнк. — Кто ты?

Сухой звук, и голос продолжает:

— Вздрогнул я, в волненьи мрачном, при ответе столь удачном. Это — все, сказал я, видно, что он знает…

— Слушай, урод, либо ты говоришь, кто ты такой, либо я вешаю трубку.

— Нет, — говорит мужчина, и Фрэнк слышит: он улыбается. — Не повесишь. Потому что это я. Так ведь, Фрэнк Грей? Я, а не несчастный Джаред По.

— Ты тот псих в маске?

— Я не ношу масок. Только Они нуждаются в масках. Мне нечего скрывать.

— Я кладу трубку, — говорит Фрэнк.

— Не думаю. Я бы на твоем месте слушал внимательно. Если не хочешь, чтобы фотографии попали в прессу.

— Прошу прощения? — Фрэнк опускается в кресло. Уоллеса нет в комнате, но вышел узнать последние новости об урагане.

— Не заставляй меня говорить о гнусностях, детектив. Мне не нравится о них говорить. Зато есть фото. У меня было немало возможностей…

— Слушай, уебок…

— Меня зовут Лета. Джозеф Лета. Тело, которые вы нашли сегодня — моя работа.

Фрэнк отдергивает трубку от головы, словно вдруг обнаружил, что в ней притаилось нечто грязное и заразное. Держит ее подальше от лица и озирается на беспорядочное скопление столов и печатных машинок. Этот телефон не прослушивается, даже будь время отследить звонок.

Было немало возможностей, сказал этот человек.

— Вот блядство, — шепчет Фрэнк и, поколебавшись, снова подносит трубку к уху. — Что тебе надо?

— Умница. Хочешь знать правду, а, Фрэнк Грей?

— Значит, говоришь, тело в фонтан ты подбросил?

— О, я говорю значительно больше, детектив. Но не сейчас. Не по телефону.

И человек по имени Джозеф Лета называет время и адрес, которые Фрэнк торопливо царапает на старой бумажной салфетке.

— Мне незачем говорить, чтобы ты пришел один. Или чтобы никому не рассказывал о нашей маленькой беседе.

— Угу, — отвечает Фрэнк. — Ты в курсе, что ураган вот-вот нагрянет?

— Неважно. Я не могу больше ждать. Но ты не падай духом. Ты станешь героем. Разве много героев среди копов-педиков? Ты должен радоваться.

— Почему? — спрашивает Фрэнк. Крупная капля пота падает с его лба на столешницу.

— Потому что я устал. Вот и все. Много времени утекло, и я устал. Пора остановиться. Они все равно знают, кто я. Так зачем продолжать?

— Но почему я?

— Потому что ты такая умница, Фрэнк. Потому что…

Голос замирает, тишина длится столько, что сердце Фрэнка успевает стукнуть восемь раз и пропустить один удар.

— Мистер Лета? Алло?

— Молния ударила? Ты слышал? — теперь голос звучит иначе. Ликование и самодовольная уверенность сменились сдержанностью и грустным сомнением. — Когда я был ребенком, меня поразило молнией. Меня поразило…

— Не понимаю. Разве это важно? — спрашивает Фрэнк. Уоллес возвращается из коридора, глядя на него и качая головой.

— А разве нет? — откликается вопросом на вопрос Джозеф Лета, так, словно и впрямь ждет ответа. В трубке раздаются гудки, и Фрэнк опускает ее на рычаг.

— Ты не поверишь, — говорит Уоллес, усаживаясь за свой стол напротив Фрэнка. — Если яйцеголовые из бюро прогнозов правы, то нам скоро придется искать новую работу. Потому что Нового Орлеана может и не остаться после того, как Майкл с ним закончит.[23]

— Слушай, Уолли, — говорит Фрэнк, поднимаясь, хоть и не уверен, что ноги его не подведут. — Это моя сестра звонила. Мне нужно уйти. По семейным обстоятельства. Я сюда еще вернусь.

Фрэнк берет плащ с вешалки у радиатора, где он сушился с самого их возвращения из Метэйри.

— Ты никогда не рассказывал про сестру.

— Мы не слишком близки, — отвечает Фрэнк на полпути к двери.

— Не пудри мне мозги, Франклин. Ты вообще ничего не рассказываешь, если не спросить прямо…

Но Фрэнк уже в коридоре, а там другие люди в преддверии шторма, другие голоса, которые заглушают Уоллеса. По дороге к машине он вспоминает, почему имя Джозефа Лета показалось знакомым. В старших классах им задали прочесть книжку по греческой мифологии, и там были перечислены пять рек, отделявших подземное царство от мира живых. Одной из них была Лета, река забвения.

Джозеф Лета убирает салфетку, которой прикрыл микрофон для защиты от микробов и нанороботов. Он вешает трубку телефона-автомата, комкает бумагу и роняет на влажный асфальт парковки. Ветер подхватывает ее и уносит, не дав коснуться земли. Он наблюдает, как бумажка улетает прочь, в низкое беспокойное небо над крышами немногих машин, припаркованных у аптеки.

— Меня поразило, — повторяет он, размышляя, скоро ли молния ударит опять. — Меня поразило.

И это правда. Когда он был ребенком восьми лет и жил со своей семьей в Хуме.[24] Не стой под деревом во время грозы, не раз говаривал его дед. Но однажды была гроза, и он спрятался под старым дубом. Белый огонь сошел с небес, и расколол дерево надвое, и перетек по земле к нему. В него. Он все еще помнит миг, когда его наполнило пламя. Он пришел в себя позже, лежа под дождем, и кто-то стоял над ним, спрашивая снова и снова: как тебя зовут, мальчик? Ты помнишь свое имя?

Но молния оставила нечто внутри него, нечто маленькое и твердое внутри его головы, и он не мог вспомнить свое имя. Хотя другие вещи помнил. Новые вещи, которые узнал по желанию молнии. Но не свое имя. Оно стало частью платы. Еще он больше не мог носить часы, и стрелка компаса чудачила, когда он оказывался рядом. Он не стал рассказывать родителям, и заставил пообещать обнаружившего его человека не рассказывать, ведь все было в порядке, так зачем их беспокоить? Но они знали, что он изменился в тот день. Они смотрели на него иначе и разговаривали с ним иначе.

Старая черная женщина, Джулианна, которая продавала помидоры его матери, сказал, что с ним не все в порядке. Она сказала матери, что в нем поселилось что-то плохое, что знает человека с болот, который мог бы это исправить с помощью вуду. Это был последний раз, когда мать купила у нее большие красные помидоры или зеленые томаты для жарки. Но стала смотреть на него по-другому, как будто знала что все сказанное старухой правда.

Педик-коп придет, думает он. Не потому, что ему действительно есть дело до меня, а потому что боится: ведь я знаю и могу многое сделать с этим знанием. Все Они боятся меня по этой причине. Потому что я человек…

Красный фольксваген с брызгами проносится мимо автомата, заливая мутной водой ботинки Джареда Лета. Он смотрит вслед без всякого выражения, и вода добирается до его ног сквозь носки. Тогда он вытирает руки о плащ, и с решительностью и уверенностью в своем знании, в безопасности от распростертых над тонущим городом черных крыльев, переходит проспект Наполеона, направляясь к своей машине.

Лукреция сидит на диване в гостиной, листая один из старых комиксов Бенни, про Песочного человека. Она не в состоянии заняться чем-либо еще, и вот уже битый час сидит, притворяясь, что читает комиксы своего умершего брата. Но истории понять не может: что-то о Короле Грез и его чокнутой сестренке, которые ищут потерянного брата. И про ворона по имени Мэтью. Однако следовать за развитием сюжета от одного выпуска к другому трудно, голова слишком занята Джаредом, ожиданием. Сначала она включила радио, но никакой музыки не передавали, только говорили и говорили про бурю, и в конце концов она его выключила. Все, что нужно знать об урагане, она в состоянии почуять сквозь стены дома. Она ведь не может сбежать от него, присоединиться к уже начавшемуся исходу из Квартала. Так что лучше не знать последние факты и цифры, благодарю покорно, скорость ветра и куда он ударит, ожидаемый подъем воды. Вместо этого она ставит диск Black Tape for a Blue Girl, Остатки внутренней чистоты. Струнные и клавишные не приносят долгожданного спокойствия, но все-таки служат лучшим сопровождением для грозы, чем встревоженные радиоголоса. Музыка убаюкивает, и она думает, не попытаться ли уснуть. Вот уже двое суток прошли без еды, сна и мытья.

Но Джаред там, снаружи, так что спать нельзя. То и дело она останавливает себя, не позволяя отправиться духу на его поиски. Из носу до сих пор временами идет кровь и голова болит после того раза.

Сильный удар в дверь. Лукреция подскакивает, едва не вскрикнув. Скорее всего, полиция, думает она, Красный Крест, или что-то в этом духе. Кто-то пришел сказать, что следует уезжать, и она не уверена в способности убедить их, что ей нужно остаться. Что она должна ждать и помогать Джареду, невзирая на проклятый ураган.

Она кладет комикс на кофейный столик и поднимается с дивана, бездумно разглаживает черное платье. В дверь снова стучат, нетерпеливо, и Лукреция кричит:

— Минутку!

Над старинными томами я склонялся в полусне, грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался…

— Дорогая, пора тебе оставить в покое это древнее дерьмо, — бормочет она под нос, и идет открывать.

Фрэнк добирается до улицы Чупитулас не меньше получаса. Начался потоп, и появились зеленые как тоска грузовики Национальной гвардии, солдаты и блокпосты. Его пропускают благодаря значку полицейского, но ветер сотрясает машину как погремушку. Водить в бурю все равно что убегать в кошмарном сне от чего-то огромного и ужасного, готового вот-вот настигнуть, да еще ноги весят по тонне каждая. Только в этом сне есть упавшие деревья и оборванные провода, буксующие машины и аварии, которые приходится объезжать.

Так что вместо пятнадцати минут, которые дал Фрэнку Джозеф Лета, проходит полчаса. И по названному адресу — ничего, кроме заросшего сорняками пустыря с одной-единственной мелией. Фрэнк паркуется у обочины и сидит, уставившись на дерево. Проклинает шторм и свою гребаную невезучесть. Потом вспыхивает молния, и он видит что-то серебристое, прибитое к стволу дерева, яростно трепыхающееся на ветру.

Меня поразило…

Фрэнк вылезает из машины. Буря набрасывается на него, вцепляется в одежду и волосы невидимыми пальцами ветра, как будто не хочет дать разглядеть, что прибито к дереву. Но это всего лишь лопнувший шарик в форме сердца, еще различимо НАВСЕГДА, написанное большими красными буквами. К нему скобкой прикреплен бумажный пакет для сэндвичей.

Фрэнк отрывает пакет. Шарик тоже освобожден и немедленно проглочен пастью бури. Голодный ураган рвет пакет из руки, пока Фрэнк возвращается, успев промокнуть насквозь.

Внутри салона вой ветра кажется приглушенным. Точно намордник надели, думает Фрэнк, запирая дверцу.

В пакете сложенная страница из желтого блокнота. Фрэнк вытаскивает ее, разглаживает на автомобильном сиденье. Бумага промокла, но написано карандашом, так что не страшно. И это всего лишь другой адрес и час, где-то на Миллодон, по другую сторону парка Одюбон.

— Черт, — шипит он и бьет ладонью по потрескавшейся под солнцем приборной доске. На память приходит тот день много лет назад, когда Линда Гетти едва не истекла кровью, пока он орал в передатчик их патрульной машины: десять-тринадцать, десять-тринадцать! Он помнит, как никто не откликался, и все оттого, что Линда была лесбиянкой и никто не хотел, чтобы она оставалась в полиции. Что, если и звонок, и псих ненормальный в нужнике, все это — розыгрыш? Или хуже. Вдруг они знают?

Ветка отрывается от мелии и ударяется о лобовое стекло, оставив трещину сантиметров в десять длиной, а потом ветер снова ее уносит. Фрэнк поворачивает ключ зажигания, заводит машину и быстро отъезжает от пустыря, пока буря не обрушила на него все дерево целиком.

Фрэнк, да ты параноишь.

— Может быть, — говорит он и разворачивается на Чупитулас на запад, в направлении парка. — А может, и нет.

Его голос звучит храбро, уверенно, как у полицейских из телевизора его детства, но в желудке поднимается страх, и волосы на загривке дыбом. И тоненький, но резкий внутренний голос подсказывает: удирать, пока не поздно, блядь, ураган ведь идет, не шутка, никто не станет винить, если он пока отступится.

Если не хочешь, чтобы фотографии попали в прессу, сказал тот человек по телефону. Фрэнк не думает, что существуют какие-то снимки, но уверенности быть не может. Он знает: в конечном счете, выбора нет, предчувствия бесполезны. Он сделает, что велит Джозеф Лета, потому как у него есть секреты — способные искалечить жизнь, — и теперь их приставили к его горлу. Он щурится сквозь лобовое стекло, по которому мечутся беспомощные дворники, и следует за неверным светом фар.

— Пожалуйста… скажите, чего вы хотите, — шепчет Лукреция, ненавидя страх в своем голосе. Рука в латексной перчатке снова отвешивает ей оплеуху, так сильно, что рот наполняется кровью. Она не глотает, дает стечь по подбородку. Ее всегда тошнило от собственной крови.

— Я задаю вопросы тебе, — говорит человек. — Такое правило.

Человек с глазами цвета камня стоит на коленях, проверяя узлы нейлоновой веревки, которой он туго стянул ее запястья и лодыжки. Упирает пистолет прямо под ее ключицу.

— Я знаю, кто ты, — говорит она. Он останавливается, смотрит на нее сквозь сальные пряди, то и дело падающие на глаза. Снова отбрасывает волосы, показывая худое, заостренное как кинжал лицо. Вид у него взволнованный и ждущий, руки дрожат.

— Ты больной сукин сын, который убил моего брата, — говорит Лукреция.

— Я гораздо большее, — отвечает человек, и на его лице проступает нервная, застенчивая улыбка. — Но ты это уже знаешь, верно? Конечно, Они тебе все обо мне рассказали.

— Джаред умер из-за тебя, — шепчет она, сжавшись, ожидая нового удара. Но мужчина просто улыбается шире и прикрывает рот затянутой в латекс свободной рукой, будто внезапно почувствовал свою усмешку и не хочет показывать, какое возбуждение и удовольствие доставляет ему эта сцена.

Он убирает руку, и улыбки больше нет.

— А Они сказали тебе, что это должен был быть не твой брат? Они сказали, что это должна была быть ты, и я вроде как напортачил?

Лукреция закрывает глаза, не желая верить услышанному, но знает, что он говорит правду. Столько раз он желала оказаться на месте Бенни, ведь в таком случае у него все же остался бы Джаред. А теперь этот сумасшедший говорит, что так и было запланировано.

— На то нам и дается второй шанс, верно, Лукас? — то, как он произносит имя, причиняет почти такую же боль, как пощечина.

— Ты мертв, — говорит она. Как хорошо это сказать, дать словам сойти с разбитых, распухших губ. — Ты понятия не имеешь, что начал и чем это закончится.

Человек наклоняется над ней. Она не открывает глаз, но чувствует его лицо в сантиметрах от своего, чувствует его дыхание, запах полоскания для рта и гнилых зубов.

— Это Они тебе сказали, Лукас Дюбуа? Они сказали тебе, что я всего лишь маньяк, серийный убийца, которого заводят транссексуалы и маленькие мальчики в женском белье?

Когда она не отвечает и даже не открывает глаз, он бьет ее снова, бьет так сильно, что в ушах звенит.

— Отвечай, ты, евнух ублюдочный!

— Покойник, — говорит она, и он снова наносит удар.

— Нет, нет, нет! — он налетает на нее как буря, словно дикая ярость урагана влилась в этого тощего, безумного человека. Не обращая внимания на боль, она тянется к нему, пытается дотронуться до его разума, как с Джаредом и вороном.

Когда ее дух соприкасается с его, Лукреция кричит. Глубоко в его черепе свернулось кольцами нечто, змея из живого огня, извивающийся разряд чистого белого жара, который жалит и прожигает ее мысли. Тело Лукреции корчится в припадке, она прокусывает язык до рваной раны.

— Я черта, которая подводит итог всему этому, Лукас! Я печать порядка, что заклеймит Их хаос. Твой хаос, Лукас Дюбуа.

Но ее больше не задевают слова, отраженные ударом из раскаленного добела горна его мозга. Память об ослепительной силе, способной раскалывать деревья как полено и испепелять кости, нечто большее, нежели память. Нечто горячее звезды вползает в нее, в каждую клетку тела, втискивается между молекулами, между субатомными частицами ее существа, пока не остается никакой разницы между Лукрецией и созданием, вырвавшимся из разума человека.

Ее веки распахиваются. Он нависает над ней, пышет огнем и паром. Оно льется расплавленной породой из его губ, течет лавой из ушей и с шипением падает на ее кожу. И некуда сбежать, не разорвать связь с этим кипящим духом. Ее спина выгибается дугой, она слышит, как позвонки скрежещут друг о друга.

— Я река, — говорит он, и пылающие глаза так ужасно близко. Но последняя мысль Лукреции перед тем, как потерять сознание, не о чудовище, не об этом человеке, пораженном болезнью и электричеством. Она о Джареде, она пробивает крошечное отверстие в огне и прорывается с силой, позаимствованной у яростного безумца. Потом нет ничего, кроме милостивой тьмы.

Джозеф Лета отшатывается от твари, которая называет себя Лукрецией Дюбуа, созданием, которое Они столь искусно сконструировали, чтобы мужская плоть походила на женскую. У него перехватило дыхание от страха, он без сомнения почуял попытку проникновения, почуял нечистый ум, прижавшийся к его, прежде чем оно завизжало и начало биться на полу, пуская пену изо рта. Оно заглянуло в его мысли, в его душу.

Но было нечто неожиданное, защитившее его от наглого, чуждого взгляда. Нечто отразило нападение и оставило это беспомощным, без чувств, может даже мертвым. Он крепче сжимает стальную рукоятку пистолета и тычет тупым дулом между поддельных грудей твари.

— Что, подавился? — говорит он, задыхаясь. — Ты и наполовину не такой умный, как думаешь.

Оно исчезло, та часть, что вскрыла его разум как устрицу, но он все еще ощущает это. Точно липкий сахаристый осадок, оставшийся бродить внутри его головы. Чешется там, куда ни за что не достать. Это холодное и несомненное ощущение, которое он должен причинять, а не испытывать сам. Он чувствует себя жертвой насилия.

Поэтому он отбрасывает имя Джозефа Лета и снова становится Джорданом, надеясь, что перемена очистит, но этого не происходит. Джордан осторожно касается горла транссексуала, нехотя прижимает два пальца к шее. Пульс есть, очень слабый, неровный, но тварь жива.

— Что ты пытался сделать со мной, дрянь? Ты меня коснулся, — палец на спусковом крючке напрягается. — Ты меня запачкал.

Ему хочется выпустить пулю в ядовитое черное сердце. Поквитаться. Месть — не так уж много, но он знает, что теперь никогда не избавится от извивающейся нелюдской сути, которую ему подсадили, так что мести должно хватить.

— Я река, — шепчет он как молитву, и дуло пистолета медленно поднимается, упирается под подбородок твари. — Я проводник для всего чистого, что есть на свете, а ты меня заразил.

Но он не может это убить, не здесь, не сейчас. Оно еще столько должно рассказать о кошмарах, о чернокрылом существе, гнавшимся за ним в небе. И оно сыграет важную роль в ловушке, расставленной для педика-детектива. Оно умрет, но позже, не тут и не так быстро. Пока же придется удовлетвориться чем-нибудь иным.

Чем-то более утонченным, думает он. Вслух произносит:

— Более поэтичным.

Дулом пистолета Джордан откидывает юбки твари. Руки в перчатках обнажают обманчиво обольстительное лоно. В штанах зашевелилось, и он прикусывает кончик языка. Он никогда, ни разу этого не делал. Не позволял себе быть одураченным Их маскарадом. Знал с самого начала: это часть Их игры, как широко раскинутые в ожидании шипастые челюсти венериной мухоловки.

Однако сейчас все иначе, убеждает себя Джордан. Это не вожделение, ничего примитивного вроде похоти. Это будет посланием Им: он не стерпит насилия над собой, напасть на него означает навлечь изнасилование одного из Них. Очень остроумно на самом деле. И он примет все предосторожности, защитит себя от любой опасности, которая может таиться в твари, от вирусов до нанороботов, подсаженных в последние стадии смены пола.

— Я река, — повторяет он, и палец на курке расслабляется.

Джордан расстегивает штаны и бросает взгляд на часы на каминной полке, удостоверяясь, что время еще есть и он не упустит детектива. А потом он кладет пистолет на пол квартиры Джареда По.

Джаред и ворон следят за Фрэнком Греем с крыльца заброшенного дома на улице Миллодон. На другой стороне детектив с проклятьем отдирает второй обрывок шарика от пекана. Борется с бурей, возвращаясь к автомобилю.

— Убийца с ним играет, да? — спрашивает Джаред и ворон тихо отвечает. Только голова птицы и видна из воротника сюртука Бенни. — Не дает опомниться. Заманивает…

И тут Джаред слышит Лукрецию, так громко и ясно, что сила ее отбрасывает на несколько шагов, на заколоченную дверь старого дома. Неслышимый голос хлынул прямо в него, даже не слова, а просто оглушающая вспышка — Лукреции больно, страшно за него, она предостерегает. Потом она исчезает вновь. Джаред сползает спиной по видавшим виды доскам, потея и дрожа под кожаным капюшоном, которым она скрыла его пробитый пулей череп.

— Лукреция, — шепчет он. Ворон громко каркает, нетерпеливо ерзает под латексом сюртука. Джаред поднимает взгляд и видит, как машина Фрэнка Грея удаляется на север.

— Если я упущу его сейчас, то другого шанса может и не быть, — говорит Джаред. Птица издает похожий на согласие звук. Автомобиль уже превратился в два расплывчатых пятна фар в дожде.

— Береги себя, Лукреция, — говорит он. — И спасибо.

Он выходит с крыльца в поджидающий шторм.

Вторая записка приводит Фрэнка в круглосуточный магазинчик на захудалой части Мэгэзин.

Все окна закрыты новенькими желто-коричневыми листами фанеры, и заведение кажется заброшенным, владельцы и служащие давно сбежали от урагана.

Сволочи оказались умнее меня, думает он и замечает третий обрывок шарика, прибитый к фанере. Видно и пакет из коричневой бумаги. Ветер дважды сбивает его с ног по пути к магазину и обратно, сталкивает на затопленную мостовую. По улице Мэгэзин струится поток пенистой серовато-серой воды, так что до машины он добирается таким мокрым, словно плавал, а не ходил.

Сидя за рулем, он разглядывает очередной обрывок очередного загубленного шарика. На этом написано энергичным курсивом ПОЗДРАВЛЯМС! Фрэнк бросает его на заднее сиденье и делает глубокий вдох, прежде чем открыть пакет.

Это последний, обещает он себе. Если в нем не обнаружится ничего охрененно убедительного, то погоня за химерами конец.

Внутри пластиковый пакет, и в нем не только записка. Еще и указательный палец, чисто срезанный у основания, с одного конца белая косточка, с другого ноготь с черным лаком.

— Вот дерьмо, — стонет Фрэнк, открывая пакет и вылавливая аккуратно сложенную записку. На желтой бумаге засохшая и не только кровь, алая и все еще липкая, пачкающая руки. Очередной адрес написан тем же почерком, и сверху: «на всякий случай, если ты сомневаешься во мне».

Фрэнк снова складывает послание и бросает его обратно в пакет с пальцем, опускает в бумажный и засовывает под сиденье.

С глаз долой — из сердца вон.

— Ага, как же, — ворчит он, разворачивая машину. — Кто бы это ни сказал, ему явно не приходилось сидеть над отрубленным человеческим пальцем.

Фрэнк снова выезжает на временный приток Миссисипи, в который превратилась улица Мэгэзин.

Лукреция приходит в себя постепенно, медленно, почти неощутимо всплывает ото сна об Аароне Марше и «Оке Гора», о чучеле додо под стеклянным колпаком. Только во сне додо был птицей из «Алисы в Стране Чудес» с рисунков Джона Тенниела — с руками и тросточкой. И он был не за стеклом, а стоял рядом с ней и Аароном, смотрел на дождь, льющий за витринами магазина.

— Бег закончен! — сказал Аарон.[25]

А Лукреция ответила:

— С меня так и льет. Я и не думаю сохнуть!

И додо произнес весьма торжественно, стукнув тростью о пол:

— Победители все! И каждый получит награду!

Лукреция как раз собирается спросить додо, сойдет ли наперсток в кармане ее платья за приз, когда чувствует запах нашатыря и с кашлем возвращается к реальности.

Она открывает глаза и в них бьет яркий свет, источник так близко, что чувствуется тепло раскаленной лампочки. Оно заставляет вспомнить о том, каково прикоснуться к духу этого человека, мужчины, вломившегося в ее квартиру, убийцы Бенни. Она забывает о сне и вспоминает шипящий поток мощи из его разума, его руки, абсолютную неправильность его души. Лукреция кашляет снова, глотка пересохла и хуже наждака. Пластиковая трубочка влезает между губ.

— Пей, — говорит человек. Он стоит очень близко. Трубочка настойчиво тычется в зубы, царапает десны. — Пей.

Она посасывает трубочку и рот наполняется теплой водой. Она глотает и становится немного легче, так что она пьет еще.

— Хватит, — говорит он и убирает трубочку.

Ее запястья по-прежнему связаны, прикручены к чему-то над головой, и она висит голышом в потоке света. Обе руки онемели под весом тела. Она тянется и кончиками пальцев босых ног задевает холодный жесткий пол, вроде бетона или песчаника.

— Я как раз сожалел, что нет времени сделать все как полагается, — замечает мужчина. Свет вроде бы движется, скользит по ее телу. — Как раз говорил, что ты приз.

В воздухе запах пыли и далекого дождя, плесени и грязных лохмотьев. От нашатыря все еще жжет в носу. Она слышит бурю снаружи, но теперь звуки кажутся очень далекими.

— Где я? — спрашивает она. Голос звучит почти так же скверно, как чувствует горло.

— Где мне нужно, Лукас. На привязи, в самом сердце западни.

— Это не мое имя, — хрипит она, но он не слушает.

— Я мог бы узнать многое от тебя, будь времени побольше. Если бы было время на полную процедуру. Но он скоро будет здесь, а я даже не начал.

Не имеет значения, что Лукреция совершенно не понимает, о чем он. В любом случае это означает, что он собирается ее убить. Он хищник и выбрал ее в качестве добычи, содрал одежду и подвесил словно тушу для разделки. Больше ей ничего не надо знать.

— Все совсем не так, как ты думаешь, — говорит Лукреция. — Тебе не обязательно делать это снова.

— О, все именно так, как я думаю, — отвечает мужчина. Она видит его в тени, за источником света, темная глыба человеческой формы. — Слишком поздно для новой лжи. Я видел твою спину, когда… я видел твою спину. Шрам.

— А ты любопытный мелкий гаденыш, — Лукреция осознает, что дышит с трудом, что постепенно задохнется как при распятии. Возможно, она провисела тут несколько часов.

— Расскажи мне о птице, Лукас. Мне снилась черная птица, и на твоей спине отметина.

— Что ты хочешь знать о черной птице? — откликается она, хватая ртом воздух, необходимый для слов, для того, чтобы оставаться в сознании. — Я могу рассказать тебе о ней. Спусти меня отсюда, и я тебе расскажу об этой ебаной птице.

— Не могу, — говорит он строго, с упреком. — Ты же знаешь, Лукас. Я не могу так рисковать. Нет времени.

— Тогда ничем не могу помочь. Извини. Придется тебе самому выяснять насчет птицы, — она борется за еще один жгучий вдох и добавляет, — он придет, и очень скоро.

— Я не боюсь ни тебя, ни любого из Них, — ухмыляется человек, но она знает, что боится. Очень боится. — Тебе не одурачить меня.

Теперь она чувствует вкус его страха. И он такой охуенно замечательный, такой сладкий и сочный, и, наверное, иной справедливости ей не узнать, поэтому Лукреция говорит просто:

— Ворон — его возмездие, козел, и ты его жертва.

Она ждет немедленной кары, скорого наказания за правду, которую он не желал знать на самом деле. Ножа или иголки за откровенность. Но мужчина просто застывает по ту сторону света. Она слышит его дыхание.

— Твари падают с неба, — говорит он. — Блестящие, кровоточащие твари падают с неба, и сама материя человечества меняется. И Они думают, я буду смотреть сложа руки? Они правда думают, что никто не встанет против Них?

— Ты болен, — шепчет Лукреция, и знает, что если конец не наступит быстро, она начнет плакать. Слишком много боли и так страшно умирать одной в этой вонючей темной дыре. А ей не хочется, чтобы ублюдок, убивший Бенни, видел ее слезы.

— Не говори мне о возмездии, Лукас Дюбуа. Я возмездие всего мира за Их мерзости.

— Нет, — скрипит она и сглатывает, трясет головой, мечтая найти силы рассмеяться, показать его нелепость. — Нет. Ты всего лишь несчастный чокнутый мудак, которому нравится убивать людей. Вот и все. Ты никогда не станешь ничем иным.

И тут металл гремит о металл, маленькие острые штуки, и Лукреция закрывает глаза, чтобы не видеть.

К тому времени, когда щупальца Майкла добрались до суши, шторм достиг чудовищных размеров даже по меркам ураганов. Бурлящее тело циклона накрыло побережье от устья Паскагулы до юго-восточного окончания Луизианы. Рожденный где-то у западного края Африки, он вырос из зачатка потрясений, хаотичного зародыша из ливней и гроз, и преодолел с попутным ветром четыре тысячи километров до Мексиканского залива.

Теперь он готов обрушить свой гнев на дельту Миссисипи. К концу дня скорость ветра достигает двухсот пятидесяти километров, и Майклу присваивают категорию пять.

В спокойном, немигающем оке Майкла поднялась стена морской воды высотой в полметра и протяженностью почти в тридцать километров, штормовой прилив, рожденный низким давлением и нацеленный на уже разбухшие от дождя болота и городки, едва возвышающиеся над уровнем моря. И на Новый Орлеан — алый центр мишени и конец его долгого пути через Атлантику.

В 16.35 Элоиза, крошечное судно для ловли креветок, застигнутое бурей, просит помощи по радио откуда-то поблизости от форта св. Филиппа. Капитан сообщает, что корабельный барометр упал до 26,1 дюйма, три дня спустя его вместе с экипажем из двух человек найдут дрейфующими в заливе, однако метеорологи осторожно отметят самое низкое давление, когда-либо зарегистрированное в западном полушарии.

В 16.57 самолет-разведчик, следящий за штормом, нервно сообщает о гигантской тени «типа огромной черной птицы», скользящей по относительно спокойным водам в тридцатиметровом сердце бури. Командир и экипаж позже сочтут происшествие ошибкой, тенью их собственного самолета или обманчивой игрой облаков.

В 17.03 погодный спутник на геостационарной орбите в тринадцати тысячах километров над Мексиканским заливом присылает цветные изображения другой тени, чернильного мазка, который в итоге назовут «аномалией ворона» во внутреннем отчете Национального центра прогнозирования ураганов. Менее чем через тридцать секунд бортовой компьютер спутника изрыгнет бессмысленный поток случайных данных и отключится.

Майкл вращается, равнодушный как рак, неотвратимый как судьба, обратившись серебристо-белой спиной к небесам и брюхом цвета кровоподтека к озлобленному, бессильному миру. И жуткая, свирепая ночь наступает для живых и мертвых Нового Орлеана.


предыдущая глава | Ворон: Сердце Лазаря | Девять