home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Семь

Мир движется к погибели, думает Фрэнк Грей. Мысль настолько жуткая, что он пытается притвориться, будто просто услышал эту фразу когда-то. Но ощущение совершенно иное, когда он стоит вместе с партнером в кухне детектива Джима Унгера, и удары бури рушатся на ох-какие-непрочные стены дома в Метэйри.

За последние сутки мир вокруг Фрэнка начал как-то расползаться по швам, словно старый свитер: упустили пару зацепок, и вся вязка разлезлась. Возможно, это началось с парнишки в баре, с сумасшедшего отсоса в туалете, с первого шага по кривой дорожке, каким-то образом приведшей сюда.

— Надо выбираться отсюда, — говорит Уоллес. Фрэнк поворачивается к нему. Уоллес выглядит испуганным и больным, он сыт по горло долгим днем крови и ветра, а ведь еще только его середина. — На кой черт мы сюда приволоклись, это не наше дело.

Близко к истине. Но когда диспетчер сказал об Унгере, Фрэнк должен был увидеть своими глазами, и к черту юрисдикцию. Он знал, какую роль сыграли показания Джима Унгера в осуждении человека, арестованного полицией Нового Орлеана за убийства на улице Бурбон. И вот теперь Унгер лежит на полу собственной кухни, и линолеум забрызган мозгами как тапиокой.

— Дьявол, да в чем дело, Уолли? — спрашивает Фрэнк, но Уоллес лишь вздыхает и смотрит в разбитое окно. Кухню заливает дождем.

— Господи боже, Фрэнк, тут не наше расследование. Копаться в нем не наша забота.

— Может, и нет, — отвечает Фрэнк.

— Никакого «может и нет», Фрэнк. Это не наш участок и дело Унгера — не наше.

Фрэнк смотрит вниз, на тело на полу, все еще наполовину сидящее на опрокинутом стуле. Голые колени уставились в потолок, рукоятка револьвера торчит из того, что осталось ото рта.

— У нас своих проблем до чертиков, с той-то хренью в фонтане.

— Просто задумайся на секунду, Уолли…

Однако Уоллес твердо берет его за локоть и выводит из дома, мимо раздраженных местных полицейских и «скорой», к их машине, припаркованной на обочине.

— Тебе этот сукин сын даже не нравился, — говорит Уоллес, открывая дверцу. Фрэнк по-прежнему стоит под дождем, глядя на дом, пытается соединить фрагменты загадки в своей голове. Пытается разрешить фундаментальные противоречия и очевидные совпадения, которые беспокойно крутятся под черепушкой. Наконец Уоллес велит ему сесть в распроклятую машину, так что он открывает пассажирскую дверцу и залезает в оживающий с кашлем форд.

— Ты собираешься объяснить мне, почему это важно? — спрашивает Уоллес, отъезжая от дома мертвеца. Дворники начинают работать, мечутся по лобовому стеклу как остовы крыльев, но под ливнем практически бесполезны.

— Не уверен.

— Фрэнк, я тебя умолять должен? У меня задница промокла и отмерзла, так что я не в настроении.

Весь мир разлезается как старый свитер, снова думает Фрэнк. Плевать на осторожность, на параноидальную расчетливость, с которой он так долго старался удержать его от развала.

— Как ты думаешь, Потрошителем был Джаред По? — спрашивает он, когда Уоллес останавливается на светофоре.

— Я думаю, — начинает Уоллес, но свет меняется, расплывчатое пятно изумрудного света сияет сквозь дождь. Они аккуратно проезжают перекресток, направляясь обратно к автостраде в город. Уоллес протирает запотевшее стекло одной рукой. — А, ясно. Ты думаешь, нынешнее утро как-то связано с тем, что Джим Унгер вышиб себе мозги.

Фрэнку хочется закурить, но Уоллес пытается бросить, поэтому он и не тянется к пачке в кармане рубашки.

— Во-первых, убийства продолжались после того, как По посадили, — отвечает он, — То есть да, конечно, их не было сколько — пару недель, месяц?

— Слыхал о маньяках-имитаторах, Фрэнк?

— Я тоже сначала так подумал. Но херня про стихи, найденные вместе с телом Бенджамина Дюбуа, никогда не попадала в газеты, Уолли.

— Понятия не имею, о чем ты, — форд сворачивает к въезду на автостраду. — Дьявол, ну ни хрена не видно…

— Рядом с телом Дюбуа обнаружили копию «Ворона» Эдгара Алана По. Несколько строк было подчеркнуто…

— Хочешь сказать, писанина на фонтане была из того же стихотворения?

— Ага, — отвечает Фрэнк. — Оттуда же.

— И ты хочешь выяснить, как имитатор узнал о стихах в деле Дюбуа.

Фрэнк достает пачку из кармана и нажимает на прикуриватель. Извиняется, но Уоллес трясет головой.

— По убили в Анголе неделю назад, так? — Фрэнк вынимает одну сигарету и убирает пачку обратно в карман.

— Ну да, — отвечает Уоллес, приоткрывая окно. Воздух врывается с громким неприятным звуком, оба вздрагивают от ледяных брызг. — Вроде правильно.

— И на следующий же, мать его, день Винс Норрис перерезал себе горло. Винс Норрис был партнером Джима Унгера.

— Винс Норрис был еще и чокнутым, Фрэнк, — Уоллес рисует пальцем круги около уха.

— Потом мы обнаруживаем тело в парке сегодня утром…

— Если это можно назвать телом, — Уоллес вновь трет лобовое стекло ладонью.

— … вместе со строкой из «Ворона», а потом и часу не проходит, как узнаем, что Джим Унгер мертв.

— И теперь ты думаешь, что убийство все-таки совершил полковник Горчица в библиотеке с помощью разводного ключа.[18]

Прикуриватель выскакивает, и Фрэнк закуривает от его раскаленного красно-оранжевого торца.

— Ты самая большая язва из тех, что мне попадались, Уолли, — говорит он, стараясь не выдать, что напуган и кое-что пробилось сквозь его защиту. Выдыхает, смотрит на ливень, на небо и растрепанные деревья. Ветер встряхивает форд, и заметно, что Уоллес с трудом удерживает машину на дороге.

— Это одна из моих сильных сторон, — ухмыляется Уоллес. — Не дает сунуть в рот собственный ствол по примеру недавно почившего детектива Унгера.

Фрэнк делает еще одну глубокую затяжку и наблюдает за тучами, припоминая, вид урагана на спутниковых фотографиях по телевизору.

Когда Джаред открывает глаза, ворон все еще сидит на его плече, жмется поближе к лицу, словно может украсть частицу тепла, которого нет в помине.

— Где мы?

Ворон отвечает тихим птичьим курлыканьем откуда-то из глубины горлышка.

Все еще льет. Джаред начинает думать, что дождь теперь навсегда, и воспоминания о солнце и о жизни одинаково лживы. Он не спал, но ощущение такое, будто видел сон. Не помнит, как выбрался из куста олеандра в Метэйри, но, судя по указателям, он снова в Старом квартале. Мощеная улица поблескивает под дюймовым слоем воды — ровная и прямая река, подпитываемая небом, водосточными трубами и хрустальными каскадами с крыш. Ему хочется лечь на мостовую, чтобы река унесла его по частицам, растворила его тело и сознание, всю боль, пока не останется ничего, кроме жирного радужного пятна. А потом исчезло бы и оно.

— Эй, мистер! — вопит кто-то. Черное лицо таращится на Джареда сверху из окна. Оно плавает и качается в прямоугольнике тени, обрамленном розовой штукатуркой, и человек снова кричит. — Соображения нету — под дождем шататься? Не слыхал разве, ураган идет?

Мне не хватило соображения даже для того, чтобы оставаться в мертвых, думает Джаред. Чего еще ждать от зомби, которому не хватает соображения даже для этого?

— И чего так разоделся, ща не Марди Гра! Эй! Птица твоя тоже промокнет!

Джаред машет человеку и отворачивается. Дождь стекает с черного латексного плаща Бенни, исчезает в ливне, капает с шутовской маски — он не помнит, когда снова ее надел. Переходит улицу вброд и прячется под ненадежной защитой, навесом магазинчика, торгующего травами и зельями вуду. Внутри магазина темно. Джаред стоит, разглядывая свое отражение в витрине.

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий… [19]

Джаред трогает острый подбородок кожаного лица, скрывшего его собственное. Отражение следует его примеру.

— Да тебя смоет, мистер! — орет человек за его спиной с резким хриплым хохотом. — Майкл смоет в море вас обоих!

Длинный черный автомобиль проезжает мимо, разрезает реку, текущую по улице Тулузы, обдает брызгами тротуар и Джареда. Он оборачивается, успевает мельком увидеть водителя сквозь окно Ральфа Рида и его Христианской коалиции и дошел до обещаний «очистить» Французский квартал. Конечно, на самом деле он не слишком усердствовал с выполнением обещаний: так, пара налетов на порнографию на потребу прессе, арест владельца магазина, продававшего стеклянные трубки, больше задержанных на ночь проституток обоих полов. Безобидные символические жесты, раздутые СМИ, и ничего больше, пока на него не свалилось одно из самых громких дел в изобиловавшей убийствами истории города. Серия жестоких расправ, судя по всему совершенных человеком, которого местная радиознаменитость успела припечатать как «якобы художника, порнографа самой нездоровой разновидности».

Тот факт, что жертвами были геи, трансвеститы и транссексуалы придавал делу щекотливый оттенок. В конце концов, не мог же Хэррод защищать тех самых извращенцев, от которых обещал избавить город. Однако это было улажено с помощью небольшого словесного маневрирования. Сам факт, что Новый Орлеан приютил индивидуумов с отклонениями, привлекая сексуальных хищников вроде Джареда По, несомненно доказывал необходимость чистки города.

И Лукреция была всего лишь очередным зернышком на жерновах его политических целей, еще одной жизнью, которую он мог разрушить во имя здоровых семейных ценностей. Поэтому обвинение вызвало ее последней. Адвокаты Джареда По возражали, утверждая, что Лукреция необъективна, не имеет отношения к делу и вообще чересчур горюет над смертью брата, чтобы быть в состоянии помочь. Судья отклонил возражения защиты. Лукреция послушно поклялась на библии, в которую не верила, села прямо, и попыталась храбро встретить Джона Хэррода.

Хэррод на миг застыл над бумагами, изображая раздумье над какой-то деталью и давая присяжным время рассмотреть ее как следует. Она оделась настолько консервативно, насколько позволял ее гардероб: простое длинное черное платье, волосы стянуты в аккуратный узел. Без вечного черного на губах и ногтях, без привычных украшений, не считая когда-то подаренного Бенни колечка с гранатом.

Джареда тошнило и злило то, что ее выставили напоказ такой — старающейся сойти за нормальную перед кучей нормальных ублюдков, уже составивших свое мнение. Видеть, как она идет на адские муки в попытке спасти его задницу, когда процесс все равно превратился в пустую формальность. Он поднялся, стряхнув одного из своих адвокатов.

— Лукреция, прошу тебя, не делай этого, — сказал он, но судья уже стучал молотком, призывая к порядку. Чьи-то руки схватили Джареда и потянули обратно на место.

— Им все равно, что ты скажешь, — умолял Джаред. — Они все равно вывернут все наизнанку! Придадут нужный им смысл, какой угодно смысл! Ты не сможешь меня спасти!

— О, Джаред, — прошептала она, едва не плача, и судья пообещал приказать вывести Джареда из зала суда, если он не в состоянии владеть собой. Этого хватило, чтобы он заткнулся: мысль о Лукреции, брошенной на растерзание Хэрроду, с его подтасовками и намеками, и всем наплевать, что он ей скажет или сделает.

Хэррод глянул на Джареда, усмехнулся, и пришлось прокусить нижнюю губу, чтобы удержаться от пожелания прокурору идти нахуй.

— Итак, мисс Дюбуа — сказал Хэррод, поправляя галстук. — Вы сестра погибшего, верно?

Лукреция сглотнула и очень тихо ответила:

— Да.

— Прошу прощения, мисс Дюбуа, но я едва расслышал, и, боюсь, остальные присутствующие тоже. Вы не могли бы повторить свой ответ?

— Я сказала: да.

Хэррод кивнул.

— Благодарю, мисс Дюбуа. Однако на самом деле вы не всегда были сестрой Бенджамина Дюбуа, не так ли? Вы не родились его сестрой.

На сей раз Лукреция не ответила, нервно посмотрела на свои руки, а потом на битком набитый зал суда.

— Мисс Дюбуа, мне повторить вопрос?

— Нет, — сказала она. — Я вас слышала.

— Но вы мне не ответили, мисс Дюбуа, — Хэррод сделал шаг к свидетельскому месту. — Вы родились сестрой Бенджамина Дюбуа?

— Полагаю, это зависит от точки зрения.

— Разве имя, данное вам матерью при рождении, которым вас крестили, не Лукас Уэсли Дюбуа?

— Я поменяла свое имя. Официально, — ответила Лукреция.

— Когда вы перестали быть братом Бенджамина Дюбуа и решили стать его сестрой, — сказал Хэррод, повернувшись к присяжным.

— Мистер Хэррод, я транссексуалка. Я сделала операцию по перемене пола годы назад. Джареда судят за это? За смену моего пола?

В толпе раздались напряженные смешки, и Хэррод снова улыбнулся.

— Нет, мисс Дюбуа. Я лишь хотел удостовериться, что присяжным понятны ваши отношения с покойным, вот и все.

— Я всегда была сестрой Бенни, — сказала она.

Обращаясь к присяжным, Хэррод отозвался:

— Полагаю, это зависит от точки зрения.

Он был вознагражден второй волной смеха.

— Итак, мисс Дюбуа, как бы охарактеризовали свои отношения с обвиняемым?

Лукреция заколебалась на миг, понимая, что вопрос — ловушка, любой ответ будет использован против Джареда.

— Джаред мой зять и друг.

— Он ваш зять?

— Он был…, - Лукреция запнулась, вздохнула и продолжила. — Он муж моего брата.

— Но не с точки зрения закона, мисс Дюбуа, — сказал Хэррод. — Потому что брак между двумя мужчинами, двумя гомосексуалистами, не признан законом штата Луизиана. Так что Джаред По никак не может быть вашим зятем.

Харви Этьен, один из двух адвокатов Джареда, поднялся и выразил протест, постукивая о стол ластиком на кончике карандаша.

— Ваша честь, эта линия допроса несущественна. Если не ошибаюсь, предмет сегодняшнего разбирательства отнюдь не однополый брак.

Судья нахмурился, вперился в Харви Этьена сквозь толстые линзы бифокальных очков.

— Не вижу никакого вреда в данной линии допроса, если мистер Хэррод все же доберется до сути.

— Что я вскоре сделаю, ваша честь, — заверил судью Хэррод.

— Тогда продолжайте, мистер Хэррод, — сказал судья и Харви Этьен снова сел.

— Итак… ваш брат и мистер По не состояли в браке…

— Бенни и Джаред состояли в браке, — зарычала Лукреция, перебив Хэррода. — И мне насрать, что говорит закон штата Луизиана. Они были женаты.

— Мисс Дюбуа, — судья склонил свою тушу в черной мантии к Лукреции. — Я настоятельно рекомендую вам следить за выражениями, которые вы употребляете в моем зале суда.

— Прошу прощения, — ответила она, ни капли не извиняясь.

Хэррод сухо кашлянул в кулак и продолжил.

— Тогда, мисс Дюбуа, вы бы сказали, что уважали отношения своего брата с мистером По так же, как уважали бы любой законный брак?

— Конечно, уважала. И уважаю.

— Потому что по вашему мнению гомосексуальный союз между вашим покойным братом Бенджамином и мистером По был настолько же священен, как любой законный, признанный государством брак, я правильно понимаю?

— Да, — прошипела Лукреция. Харви Этьен предупреждающе положил большую ладонь на плечо Джареда.

— Скажите, мисс Дюбуа, вы верите, что измена была бы нарушением их союза?

Это застало Лукрецию врасплох.

— Что?

— Просто отвечайте на вопрос, мисс Дюбуа, — сказал Хэррод, подступая очень близко к ней. — Вы верите, что грех неверности является нарушением брака, даже незаконного однополого брака вашего брата?

— Что вы пытаетесь заставить меня сказать, мистер Хэррод?

— Ничего на свете, кроме прямого ответа на мой вопрос, мисс Дюбуа.

Лукреция молча смотрела на него. Джаред видел, как участилось ее дыхание, как разгорелся огонь в зеленых глазах. Харви сжал руку на его плече.

— Потому что если вы считали этот союз священным, мисс Дюбуа, то мне чрезвычайно интересно, как вы оправдывали свою собственную связь с мистером По.

Джон Хэррод опустил руку на дубовое заграждение свидетельской кафедры, выжидающе подняв брови и ожидая ее ответа с самодовольной ухмылкой победителя на губах. Он наклонился к Лукреции и заговорил как можно тише, но все же чтобы быть услышанным всеми и каждым в зале суда.

— Я жду, мисс Дюбуа. Уверен, что все в этом зале ждут вашего ответа.

— Возражение, ваша честь, — Харви Этьен встал, но по-прежнему не отпустил плечо Джареда. — Это несущественно и основано на предубеждении, и обвинение не предоставило никаких доказательств.

— Ну же, мисс Дюбуа, — подзуживал Хэррод сквозь широкую улыбку чеширского кота. — Скажите правду. Больше я вас ни о чем не прошу. Просто скажите правду.

— Ваша честь! — воскликнул Харви Этьен, и толстый судья трижды быстро стукнул своим молотком. Удары прозвучали как выстрелы. Он утер раздраженное лицо потной ладонью и повернулся к Хэрроду.

— Полагаю, все это к чему-то ведет, мистер Хэррод?

— Прямиком к мотиву, ваша честь, — затем, оглянувшись на Джареда и его адвокатов, он добавил:

— И у меня есть свидетели. Свидетели, которые подтвердят существование половой связи не только между Лукрецией Дюбуа и Джаредом По, но и между мисс Дюбуа и ее родным братом.

— Ты больной, злобный сукин сын, — сказала Лукреция. Подавшись вперед, она плюнула в лицо прокурора. В суда воцарилась краткая изумленная тишина.

— Это многое значит, мисс Дюбуа, — наконец сказал Хэррод, вынимая платок из кармана. — Особенно когда исходит от такого явного содомита, как вы.

Джаред рванулся через стол, таща за собой Харви Этьена, и зал суда взорвался криками и вспышками камер.

— Отвали от нее, скотина, — орал Джаред, заглушая гам. — Или я тебя урою!

Потом Этьен оттаскивал его обратно через стол, роняя документы и блокноты для записей. Дорогой портфель громко брякнулся о мраморный пол и выплюнул еще порцию бумаг. Чьи-то руки тянули его назад, к стулу, на котором ему полагалось сидеть и молча слушать, как Джон Хэррод лжет и искажает правду, как мучает Лукрецию. Джаред рванулся снова и был вознагражден треском рвущегося воротника.

Впрочем, Хэррод уже перенес свое внимание с Лукреции на него.

— Это ведь так, мистер По? Вы убили Бенджамина Дюбуа, потому что решили, что на самом деле хотите его сестру, а они просто не могли не спать друг с другом. Вы ревновали, верно, мистер По?

— Заткнись! — кричала Лукреция с места для свидетелей. — Пожалуйста, заставьте его замолчать!

Джаред вырвался, скатился головой вперед с другой стороны стола и мгновенно вскочил на ноги. Краем глаза уловил приближение одного из судебных приставов, а потом на его затылок обрушилась резкая боль. Он падал, слыша только плач Лукреции и, откуда-то издалека, удары деревом по дереву — стук судейского молотка.

Тюрьма Ангола, расположенная у конца шоссе 66, в резком извиве Миссисипи, с трех сторон окружена глубокими и опасными водами, а с четвертой отгорожена скалистыми, кишащими гремучими змеями холмами Туника. Восемнадцать тысяч акров луизианской дикой природы отведены для наказания и перевоспитания злодеев, сумасшедших и глупцов, которые дали себя поймать.

Как по большей части в Луизиане — и вообще на юге — время здесь почти не движется. Ангола не слишком изменилась с того дня, как открыла свои двери в 1868, какие-то три года спустя после того, как конфедераты сдались у Аппоматокса. Огромная плантация хлопка и сои на берегу реки, укрытая от остального света почти неприступными зарослями дуба и ежовой сосны, мир со своими собственными секретами, правилами и смертельными ритуалами.

Джаред По прибыл в Анголу душным октябрьским днем, в раскаленном от летней жары, но под небом осенней голубизны. Когда автобус въехал в ворота, Джаред вывернул шею, стараясь бросить последний взгляд на потерянную свободу сквозь клубы выхлопа и красной пыли.

Присяжным понадобилось всего два часа, чтобы признать его виновным в убийстве Бенни. Два часа, чтобы решить, как и где он проведет остаток жизни. Судье хватило даже меньше, чтобы решить, как она закончится.

Камеры смертников находились неподалеку от ворот, между пятой и четвертой вышкой — четыре стены, такие же тошнотворно-зеленые, что и фисташковое мороженое или мыло. Джаред подумал: интересно, они всегда были этого цвета или их, как и людей, выжгло безжалостное солнце дельты.

Его прибытие не было отмечено ничем особенным. Скучные формальности с цепями, ключами и документами закончились тем, что Джареда провели через шесть дверей на запорах в его камеру. Над одной из дверей было написано кричаще алой краской «КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ», видимо на тот маловероятный случай, будто кто-то вообразит, что находится где-то еще. Входящие, оставьте упованья, и что там еще было хорошего. Воздух в корпусе пованивал рвотой, дезинфекцией и табачным дымом. Наконец его заперли в камере два на два с половиной метра, которой суждено стать его последним пристанищем.

— Привыкай, — сказал охранник, захлопывая дверь. С щелчком сработал электронный замок.

Первые пять минут Джаред молча сидел, уставившись на выданные тюрьмой ботинки в ожидании, пока хоть какая-то частица этого кошмара покажется реальной. Когда голос из соседней камеры прошептал его имя, он поднялся с нар и подошел к решетке.

— Кто-то меня звал?

— К тебе, пидор, обращаюсь, — отозвался голос с сильным латиноамериканским акцентом. — Ты ж По, нет? Жопоеб, которого все по телику крутят?

— Да, — ответил Джаред. — Полагаю, это я.

— Ну так слушай меня, белая задница. Тут у нас телезвезд нету. Может, в Новом Орлеане ты и был крутым вуду-отморозком, но тут ты просто кусок вырезки, который поджарят на Герти.[20] Comprende?[21]

И тут кто-то заорал из другой камеры:

— Заткни свою слюнявую пасть, Гонзалес! У меня голова раскалывается от твоей трепотни!

— Пошел на хуй!

— Сам иди на хуй, Гонзалес! И мамашу свою прихвати! Эта сучка небось любит буррито во все дырки!

Джаред снова сел на нары, слушал, как Гонзалес и второй человек орали друг на друга, пока не устали, а потом слушал и другие звуки, пойманные в бетонную коробку. В конце концов, он начал составлять в уме список способов покончить с собой здесь, если очень приспичит, если не останется больше ни одного здравого выхода. Остановился, насчитав пятнадцать.

Долгие недели сложились в месяцы, дни ползли со скоростью улитки, но вдруг оказалось, что их прошло так много, и Джаред не мог понять, как монотонное однообразие телевизора и клейкой безвкусной еды поглотило столько времени.

Ему разрешалось покидать камеру только для короткого душа или звонка от адвокатов, туманно обещавших подать на апелляцию. Лукреция позвонила только однажды, и он заставил ее пообещать больше никогда этого не делать. Пускай сам звук ее голоса давал надежду — он просто не мог этого допустить.

— Господи, Джаред, — сказала она. — Не могу же я бросить тебя гнить там.

— У нас нет особого выбора. Я люблю тебя, Лукреция, но прошу, больше не звони, — и повесил трубку. В этой выгребной яме не было места надежде. Вот о чем напоминали неряшливые красные буквы над входом. Вряд ли написавший их безграмотный злобный ублюдок имел представление о Данте, но Джаред давно понял: намерение и конечный результат не всегда совпадают.

Еще его трижды в неделю выводили на прогулку из фисташкового здания — на несколько минут во двор, где он мог смотреть сквозь ограду на лесистые холмы с другой стороны или на пустое небо над головой, пока охранник не загонял обратно.

Однажды он задремал на нарах над потрепанным томиком Клайва Баркера в мягком переплете, и тут его позвал Гонзалес — громкий шепот отражался от бетона. Джаред поднялся и нашарил маленький кусок отполированного металла, который можно было просунуть между прутьями и увидеть Рубена Гонзалеса как в зеркале на время разговора.

— Эй, мужик, они забрали Гектора, — Джаред наблюдал за мутным отражением лица своего соседа на поцарапанной и выщербленной поверхности.

— Когда? — спросил Джаред, потому что полагалось спросить, а не потому что ему было дело. Гектора Монтони обвинили в изнасиловании двенадцати детей в Батон Руж и Билокси и убийстве троих последних. Каждое преступление он заснял на видео.

— Минут с пятнадцать назад. Ему кранты. Сейчас, небось, уже на стуле, — Гонзалес отступил от решетки и исчез из пределов досягаемости зеркала. Забормотал молитвы на испанском.

Джаред вернулся на лежанку и снова принялся за «Великое и тайное представление». Прочел абзац, прежде чем Рубен снова позвал его. На сей раз Джаред не стал возиться с зеркальцем. Он зажег сигарету и сел на пол у решетки.

— Две тыщи вольт, — сказал Рубен Гонзалес. — Ни хрена себе, а? Нехилый заряд для чьей-то тушки.

— Ага, нехилый.

— Говорят, он пробивает шкуру до дыр. Говорят, из глаз прям молнии выскакивают и пальцы на концах взрываются. Бля, ну почему нельзя пристрелить нас по-простому или че-нить в таком роде? Немножко погуманитарнее?

— Гуманнее, — поправил Джаред. — Немножко гуманнее.

— Да пошел ты, жопоеб несчастный. Сидишь себе толстый и довольный, как ледяная жаба, пока за тебя жирные адвокатишки шустрят? Потому что еще не все апелляции использовал?

— Возможно, — сказал Джаред, сделал затяжку и выпустил струю дыма между прутьев.

— Возможно? Че за хуйня, крутого корчишь?

— Возможно, мне просто пофиг, вот и все.

Рубен издал невеселый смешок с той стороны стены.

— Ну да, как же. Посмотрим, как пофиг тебе будет, когда придут за твоей пидорской жопой, убивец. Посадят в фургон и повезут на бойню. Посмотрим, скажешь ты «возможно» тогда, урод.

— Возможно, нет, — сказал Джаред и раздавил сигарету о пол.

— Пошел ты, — Рубен Гонзалес умолк минут на десять, а потом Джаред снова услышал, как он молится, и вернулся к книге.

Несколько месяцев спустя Джареда По в последний раз вывели во двор. Стоял полдень в конце августа, воздух наполнили москиты и предгрозовая духота — на севере, над границей штата, собирались тучи. Он стоял у ограды, наблюдая за облаками. Не курил, просто втягивал легкие что-то почище, вымывал из себя частицу тюрьмы воздухом, пахнувшим хвоей и солнечным светом.

А потом охранник исчез. Впервые за все время Джаред остался один. Впервые с того момента, как судья зачитал приговор, он почувствовал, как похолодело в животе от страха, как голые руки внезапно покрылись гусиной кожей. Он стоял спиной к ограде и смотрел на темный провал двери в отделение смертников. Тот зиял разверстой пастью, беззубой пастью древней твари, способной проглотить человека целиком, без следа.

Когда кубинец появился из этой черной дыры, Джаред уже знал, что это подстава. Он понятия не имел, кем был здоровяк и что за разборки могли быть между ними, но знал — это точно подстава.

Мужчина на миг задержался в дверном проеме, вперившись взглядом в Джареда на другом конце двора. Его темные глаза наполнились чем-то большим, нежели ненависть, чем-то долго питавшимся дурными воспоминаниями в сумраке этого взгляда.

Еще до того, как заточенная ложка сверкнула нержавеющей сталью в руке кубинца, Джаред знал, что его будут убивать.

— Почему? — спросил Джаред. Мужчина вскинул голову, раздул ноздри, словно принюхиваясь к его запаху. Убеждаясь, что не ошибся в объекте своей ненависти и зле, на которое он способен.

— Ты По. Ты уебок-гомосек, убийца из Нового Орлеана.

Джаред чересчур давно свыкся с уверенностью окружающих в его виновности, чтобы утруждать себя спором с кубинцем.

— Я Джаред По, — сказал он.

— Ты убил моего брата, — мужчина сделал шаг по направлению к Джареду. — Ты убил моего младшего брата и бросил в реку, на корм рыбам.

Джаред уловил, как в дверях замаячил охранник — размытое бледное лицо, предвкушение назревающего не дает отвести глаза.

— Я не убивал твоего брата, — сказал Джаред, удивленный спокойствием своего тона. Тем, каким ровным голосом он разговаривал со смертью, стоявшей в нескольких метрах. — Знаю, что ты мне не веришь, но я никого не убивал.

— Брехня, — мужчина выплюнул слово как горькую желчь, и пробормотал что-то по-испански, Джаред не разобрал. Он двигался быстро, и даже если бы Джаред захотел убежать, даже если бы он обманывал Рубена Гонзалеса, бежать было некуда. Так что он отступил на один шаг и приготовился.

Заточка вошла прямо в середину живота, с тихим хлюпаньем пронзила кожу, мышцы и внутренние органы. Кубинец выдернул лезвие и ударил снова. Колени Джареда подогнулись. Он чувствовал: теплая кровь заливает футболку и джинсы, стекает по ногам как моча. Видел, как руки мужчины стали красными и липкими, как темные брызги запятнали белый известняк гравия.

— Я не убивал, — прошептал Джаред, оседая на землю. — Никого не убивал.

— Не, мужик, — усмехнулся кубинец. — Сюда не сажают за просто так.

Он повернулся и ушел, оставив Джареда на коленях в грязи и крови. Жизнь вытекала через дыру в животе. Он поднял голову. Кубинец исчез, зато охранник по-прежнему стоял в тени, наблюдал с улыбкой. Джаред упал набок, сквозь шок начала пробиваться боль, и кто-то звал врача.

Наверное, некоторые на его месте — если кто-то вообще бывал до него в таком невозможном положении — вернулись бы в Анголу и убили кубинца. Джаред не видел смысла.

Кубинец был таким же проявлением стихии, как эта буря. Случайностью, сумевшей убить его раньше, чем штат Луизиана. Впрочем, он не может представить, как убьет его, по другой причине: потому что не винит парня за свою гибель. Кубинец искренне верил, что убивает человека, насмерть запытавшего его брата. На его месте Джаред поступил бы — поступит — так же.

Джаред стоит на крыше маленького коттеджа за утыканной стеклом стеной. Наклон небольшой и есть недавно устроенное слуховое окно. Каждую секунду дождь рушится тысячами крошечных молоточков и стекает вокруг ног в переполненные водосточные желоба. Молния и гром пляшут над городом, сплошь вспышки и раскаты.

Джаред опускается на колени рядом с окошком и заглядывает внутрь.

В комнате со стенами цвета мертвых фиалок Джон Хэррод трахает чернокожую девушку в зад. Она обеими руками вцепилась в переливчатый шелк простыней и подмахивает в ритм толчкам Хэррода. Рот открыт, но Джаред не слышит ее из-за бури. Хэррод оскалился, показывая идеальные белые зубы, кончик языка высунут между ними, словно какое-то беспозвоночное пытается выбраться из своей раковины.

Джаред кладет ладонь на стекло. Ах ты подонок, думает он. Проклятый лицемерный подонок. Внезапно в его голове слишком много всего сразу: Бенни, суд, то, что осталось от Бенни после убийства, кубинец и Лукреция, и улыбающийся портрет Джона Генри Хэррода с женой и двумя детьми. Джаред слегка надавливает на окно. Он чувствует, что разбить его очень просто.

Ворон приземляется на стекло и громко кричит на Джареда, даже заглушает шторм. Ветер набрасывается на них обоих, угрожая сорвать с крыши, унести к домам повыше и влепить в старые кирпичные стены как опавшие листья или газету.

— Какого хрена тебе надо? — Джаред ухмыляется из-под маски, под стать оскалу Хэррода внизу. Птица прижимает крылья к телу, припадает к стеклу, чтоб ветру было меньше за что уцепиться. — Мне нужно это сделать. Уебку не отвертеться.

И тогда он слышит Лукрецию, ее голос, так же ясно, как если бы они оба были в квартире, и она стояла прямо перед ним, и никакой ветер не уносил звуки.

— Это не вернет тебе Бенни, — говорит она, и большая черная птица склоняет голову набок.

— Бля, ты теперь еще и чревовещатель?

Ворон теряет равновесие и соскальзывает на несколько сантиметров по стеклу.

— Неважно, — Джаред не уверен, обращается он к птице, к Лукреции или к обоим, и ему, в общем-то, все равно. — Из-за Хэррода монстр, убивший Бенни, все еще на свободе.

— Тебе нельзя этого делать, — говорит Лукреция, птичьи коготки скребут по стеклу в попытке удержаться. — Джаред, если ты убьешь Хэррода, то всего лишь станешь монстром сам.

Он смеется над ней, над гребаной наивностью, которую она сохранила после всего, что видела, после всей своей жизни и смерти брата. Посмеяться славно, как будто выкашливаешь отраву, тлеющую в животе.

— Очнись, детка. Ты давно в зеркало смотрела? Мы все монстры.

— Тебе нельзя этого делать, Джаред, — повторяет она.

— Поглядим, — он сметает ворона рукой, помогая ветру. Птица исчезает в мутном небе.

Джаред высаживает стекло — один удар и оно разлетелось в точности как он ожидал. Осколки и дождь падают на Хэррода и его шлюху. Джаред рушится следом.

Он приземляется на ноги рядом с кроватью. Женщина уже вопит. Зазубренные осколки торчат из ее спины и ягодиц, она судорожно отползает подальше от Хэррода, к плетеному изголовью кровати. Хэррод поворачивается к Джареду: штаны сбились вокруг лодыжек, влажный необрезанный пенис болтается внутри презерватива, успев обмякнуть и съежиться как посоленный слизняк.

— Хорошо хоть резинку не забыл надеть, гнусная ты скотина, — говорит Джаред. Он все еще смеется, практически хихикает. Что-то высвободилось в нем и выплескивается наружу. Ярость, унесенная в могилу и обратно. В смехе не меньше смысла, чем во всем остальном. — А то не дай бог СПИД подцепить. Смерть для педика.

— К-к-к-кто-о-о-о? — выкашливает Хэррод сквозь идеальное О разинутого в изумлении рта.

— Залетная пташка, — усмехается Джаред и отпихивает Хэррода. Толкает мужчину ладонью в голую грудь и тот падает спиной на туалетный столик. Духи и помады сыплются на пол. Один из флаконов разбивается, и комната наполняется приторно-похоронным запахом цветов.

— Кто…, - снова спрашивает Хэррод. Поднимает руку, защищая лицо.

— Медленно соображаете, а, мистер Хэррод?

— Убирайся! — орет девушка на кровати. — Проваливай, ебаный урод! Я полицию вызову!

Джаред не обращает на нее внимания, подходя поближе к съежившемуся у столика Хэрроду. Тот дышит тяжело, прерывисто — ему некуда бежать.

— Посмотри на меня, Джон Хэррод, — говорит Джаред. Он изо всех сил старается перестать смеяться. Прикусывает язык, но и это смешит. Хэррод украдкой смотрит на него, вскинув волосатые руки, и это просто охуенно смешно.

— Я знаю стишок, Джон Хэррод. Мама научила. Ты ведь не боишься детских стишков?

— Вон из моего дома! — вопит женщина за спиной. Хэррод не произносит ни слова.

Ворон к ворону летит,

Ворон ворону кричит:

Ворон! где б нам отобедать?

Как бы нам о том проведать?[22]

— Я сказала, вон из моего дома, псих ебнутый! Немедленно!

Джаред слышит, скрип кровати за спиной. Наклоняется вперед и бьет Хэррода в лицо, чувствует, как ломается под кулаком его переносица. Кровь заливает подбородок, яркими брызгами пятнает полированный паркет. Хэррод всхлипывает и складывает ладони лодочкой, защищая разбитое лицо.

— Прошу прощения. Но ты ведь не слишком слушал на самом деле? А у меня не так много времени. Приближается ураган…

— Да кто ты такой? — шепчет Хэррод. В его голосе больше страха, чем Джаред когда-либо слышал. Удушливого, непростого страха, которому он внимает с благодарностью.

— Вот в чем вопрос теперь… однако на чем я остановился? — Джаред чешет в затылке как Дровосек из «Волшебника Изумрудного города».

— Что тебе надо? — пресмыкается Хэррод. — Пожалуйста, просто скажи, что тебе надо!

Джаред заканчивает стишок:

Ворон ворону в ответ:

Знаю, будет нам обед;

В чистом поле под ракитой

Богатырь лежит убитый.

Мы ему с тобой сейчас

Выклюем за глазом глаз…

Хэррод рыдает. Джаред опускается на колени рядом с ним, изображая напускную заботливость.

— Ну и кто учит маленьких детей таким стихам, а?

Хэррод издает полузадохшийся звук и смотрит на кровь на своих ладонях.

— Вот если б она читала мне библию, как наверняка делала твоя матушка… возможно, тогда из меня получился бы хороший человек. Совсем как из вас, мистер Хэррод.

— Ну все, козел, хватит с меня твоего дерьма, — Джаред оборачивается к голой женщине на кровати как раз в тот миг, когда она вскидывает огромный дробовик. Патроны рассыпаны по смятым простыням как конфеты.

Джаред падает на пол и откатывается подальше от кровати, подальше от Хэррода. Грохот выстрела в маленькой спальне оглушителен, как плененный и рвущийся на свободу гром. Джаред знает, что его задело, еще не перестав двигаться. Он поднимается, пошатываясь, пока она перезаряжает ружье, отбрасывая пустые гильзы и досылая два следующих патрона. В его боку дыра размером с апельсин и он чувствует дух собственных развороченных внутренностей.

— Господи ты боже мой, Хэррод, где ты эту стерву откопал? — Джаред бросается на кровать. Женщина поднимает ружье, целясь длинным сдвоенным стволом, но долей секунды позже он вырывает оружие из ее рук. Она снова вскрикивает и соскальзывает на пол.

— Это никакого отношения к вам не имеет, дама, так что не лезьте на рожон и все обойдется.

Углядев свой шанс, Хэррод пинком сбрасывает брюки и бросается к двери. Исчезает быстрее, чем Джаред успевает обругать его тощую, бледную трусливую задницу.

Джон Хэррод захлопывает за собой дверь коттеджа, гнездышко, в котором он селил одну женщину за другой вот уже три года. В основном черных и латиноамериканок. Буря немедленно обрушивается на него шквалом. Он оскальзывается на крыльце и приземляется в грязную кучу между олдсмобилем и домом. В ушах звенит от выстрела, рот полон крови из сломанного носа.

Он едва не ударяется в панику, когда лезет за ключами и обнаруживает, что на нем и штанов-то нет, но потом вспоминает, что запасная связка есть за противосолнечным щитком. Плюхается за руль и захлопывает дверцу, отрезая шторм и чокнутого сукина сына в белой карнавальной маске.

Джон Хэррод опускает щиток и ключи падают на его голые колени, холодный металл на обнаженную кожу. Сперва он пытается завести машину ключом от багажника, и с минуту ищет правильный. Сердце отстукивает секунды как при обратном отсчете. Потом возникает резкий скрежет и он щурится сквозь дождь, бьющий в лобовое стекло. Большая черная птица сидит на капоте, таращится на него.

Ворон к ворону летит…

— О Господи, — бормочет он. Поворачивает ключ в зажигании и жмет на педаль газа. Машина мгновенно оживает, мотор кашляет, трещит и умирает. Ворон простирает крылья и громко каркает, ковыляет и клюет лобовое стекло.

Хэррод снова поворачивает ключ, вдавливает сцепление в пол. На сей раз мотор лишь слабо пыхтит и вновь затихает.

Олдсмобиль наполняется запахом бензина, и это означает, что залило двигатель. Птица исчезла. Хэррод издает нервный вздох облегчения и приказывает себе успокоиться. Тоня этому уебку стопроцентно башку разнесла. Все, что тебе надо сейчас сделать, приятель, так это успокоиться.

И тут нечто темное рушится с небес на капот. Машину встряхивает от сильного удара. Там, где несколько мгновений назад была птица, стоит человек в ухмыляющейся белой маске. Дробовик направлен прямо в лицо Хэррода.

Выклюем за глазом глаз.

Хэррод кричит, широко разевает рот и визжит как баба, когда человек переворачивает ружье и бьет прикладом в лобовое стекло. Оно покрывается трещинами словно паутиной и со второго удара проваливается внутрь, осыпая Хэррода бриллиантовыми крошками безопасного стекла. Дождь и ветер врываются в дыру. Хэррод тянется за тридцать восьмым калибром, который держит под сиденьем.

— Бенджамин Дюбуа! — перекрикивает ветер человек. Он наклоняется, смотрит на Хэррода сквозь дыру. — Что тебе говорит это имя, трусливая тварь?

— Что ты покойник, — отвечает Хэррод. Сует револьвер в дыру и нажимает на курок, стреляя прямо в лицо.

— Блядь, — бормочет Хэррод, стирая кровь с век, промаргиваясь сквозь расплывчатую красную дымку. Человек в маске стоит на коленях, одной рукой закрывая лицо, кровь льется сквозь его пальцы на капот.

— Вот теперь, урод недоделанный, — рычит Хэррод. — Может, теперь скажешь, какого рожна тебе надо.

Человек медленно опускает руку. Дырка в маске прямо между прорезями для глаз и кровь течет из них как слезы.

— Чтобы ты ждал меня, Хэррод, — говорит человек, снова поднимая дробовик. — Чтобы ты был в аду, когда я вернусь туда.

Последнее, что видит Джон Генри Хэррод — капли дождя сверкают на стальном стволу ремингтона 870 полицейской модификации, проскальзывающего в дыру в лобовом стекле. Он закрывает глаза и гремит гром.

Джаред лежит на капоте черной машины, свернувшись клубком. Его палец все еще жмет на курок ружья. Он никогда не думал, что может существовать боль, заполнившая его череп. Пуля, задевшая в коттедже, была по сравнению с этим легким мимолетным недомоганием. Он шевелится и мир идет кругом. Он снова застывает.

Впрочем, сукин сын подох. Это слабое утешение. Как аспирин при ампутации. Джаред приподнимается и видит обрубок шеи Хэррода, несколько сантиметров иззубренного позвоночника между плеч трупа и все, больше ничего, кроме ошметков на потолке салона. Все внутри олдсмобиля покрыто тончайшим алым налетом, дымкой крови, мозгов и распленных костей. Единственное, что отдаленно напоминает человека — ухо, прилипшее к подголовнику водительского места.

Джаред слышит ворона еще до того, как видит. Резкое карканье прорезается сквозь свист ветра, и птица приземляется перед ним. Смотрит секунду, потом бьет капот чернейшим острым клювом.

— Тебе надо отсюда выбираться, — говорит Лукреция, и ворон снова долбит металл.

— Он мертв, Лукреция. Я его убил. Он мертв.

— Теперь неважно, Джаред, — голос Лукреции тверд, настойчив и полон страха. — Скоро прибудут полицейские. Нельзя, чтоб они тебя обнаружили. Вставай. Двигайся…

Он закрывает глаза. Остаточное изображение выстрела никуда не делось, оранжевый мазок ждет в мутной тьме. Лукреция больше ничего не говорит.

Когда он снова открывает глаза, ворон исчез. Настойчивый клюв оставил вмятину в капоте, пятнышко серой грунтовки на месте отколупнувшейся краски. Джаред прикусывает язык от боли и отскребает себя от машины.

Лукреция сидит в одиночестве за кухонным столом, когда где-то в квартире раздаются шаги. Она уже почти два часа сжимает черное перо, которое нашла на покрывале после возвращения из «Ока Гора». Она все еще поражена тем, что это сработало, что связь между вороном и Джаредом оказалась достаточно сильной, что она сама оказалась достаточно сильной и сумела установить настоящий телепатический контакт. Если это было нечто столь простое, как телепатия. Единственное, в чем Лукреция сейчас по-настоящему уверена, так это в ужасном головокружении и обезоруживающей пустоте внутри, последствии усилия. И в облегчении от того, что она вновь услышала голос Джареда.

— Я здесь, — зовет она, отодвигая стул. Еще шаги и хлопанье крыльев, так что она пытается встать, опирается об угол стола.

Боже, а вдруг у меня что-то в мозгу повредилось, думает она, борясь с внезапным приступом тошноты. Из спальни доносится звук разбитого стекла и ругань Джареда.

— Ну давай же, размазня, — говорит она себе. На сей раз удается добраться до двери в гостиную, где она останавливается и хватается за стену, чтобы не плюхнуться на задницу.

— Тебе надо завести сотовый, Джаред По, — говорит она со смехом. Но это пустой, нервный смех. — Не думаю, что смогу такое повторить.

Еще три метра и она добирается до спальни. Джаред лежит лицом вниз на кровати с балдахином и ворон замер над ним, верный как пес из телесериала. Птица бросает взгляд на Лукрецию и каркает один раз.

Блядь, сколько крови, думает она, вспоминая, как впервые вошла в комнату после смерти Бенни. Не настолько скверно, но все же достаточно плохо. Достаточно плохо, чтобы провалиться в затяжное дежавю, от которого ее тошнит и шатает еще сильней.

— Я не умер, — скрипит Джаред. Так шепчут те, у кого по-настоящему гнусное похмелье. Словно опасаясь, что голос взорвет мир. — Пока не умер.

— Тсс… не разговаривай, Джаред, — она старается не выдать испуг, не отвести взгляд. Но в его затылке дыра, в которую вошел бы ее кулак, раскуроченная впадина: белая кость вперемешку с засохшей кровью и волосами, липкие ошметки серого вещества.

Лукреция садится на кровать рядом с ним. Касается его руки, и он сжимает ее ладонь до боли, но она ничего не говорит. Только сжимает в ответ изо всех сил, и птица смотрит на нее с одобрением.

— Все не так ужасно, как выглядит, — Джаред пытается засмеяться, но вместо этого начинает кашлять.

— Ты не за ними должен был охотиться, — говорит Лукреция. Она понимает, что плачет, только почувствовав каплю соленой влаги в уголке рта. — Ворон здесь чтобы защитить тебя, но он не сможет, если ты…

— Но они мертвы, — перебивает ее Джаред. Осторожно поворачивается на бок и Лукреция видит карнавальную маску на его лице, и входное отверстие от пули — черная дырка, не больше десятицентовика. Кровеносные сосуды в его глазах лопнули, белки покраснели, зрачки огромные, расширенные. Эти кошмарные, страдальческие глаза и маска. Ничего не осталось от прежнего, знакомого Джареда. Только его голос, но и тот кажется изменившимся, постаревшим, гнев как будто поутих и его место заняло нечто более темное. И более опасное.

— И я не могу об этом сожалеть. Мне насрать… что мне еще остается делать… не могу я об этом жалеть.

— Ты и не должен, — говорит она, жалея, что плачет, что он видит ее слезы. — Но тот, кто убил Бенни, по-прежнему на свободе, и вернулся ты из-за него. Не для того, чтобы тебе разнесли башку при попытке рассчитаться со всем распроклятым миром разом.

— Птица не особенно помогла с основной задачей, — говорит он и закрывает глаза. Она рада, что больше не приходится в них смотреть. Ей стыдно за свое облегчение, но все же.

— Это не ее вина, — говорит Лукреция. — Думаю, с убийцей что-то неправильно. Что-то стоит на пути.

— Ты это уже говорила, — бормочет Джаред. — Вчера вечером.

— Полиция обнаружила еще одно тело сегодня утром. В фонтане парка Одюбон. В новостях не очень подробно рассказывали, но это он, Джаред. Я знаю, что это он.

— Лукреция, я тебе не детектив. Я не знаю, как выслеживать серийных убийц. Я был всего лишь фотографом…

— Тогда ты должен найти детектива. Может, копа, который занимается этим новым убийством…

Хватка Джареда на ее руке внезапно ослабевает, его веки дрожат.

— Джаред? Что происходит?

— Может, я умираю, — говорит он так тихо, что она едва различает его голос за воем ветра снаружи, на улице Урсулинок. — Может, я прогадил свой последний шанс.

Ворон каркает вновь, и Лукреция придвигается ближе к Джареду. Убирает волосы с его лица, а когда приподнимает маску, но вздрагивает, напрягается, но не останавливает.

— Я не сделаю тебе ничего плохого.

Лицо Джареда под маской в потеках крови и грязи, вокруг глаз багровые синяки. Кровь шла из носа и засохла корочкой вокруг ноздрей.

— Только умою немного, и все, — Лукреция бросает взгляд на птицу. Она по-прежнему слышит ее мысли и в точности следует ее указаниям, двигается медленно и Джаред ей позволяет. Шрамы на спине саднят, совсем как когда рисунок ворона был свежим и только начал заживать.

— Мы тебе поможем. Мы оба. И ты найдешь ублюдка, который убил Бенни.

— Так или иначе, — шепчет Джаред.

— Так или иначе, — отзывается Лукреция и роняет погубленную маску на пол спальни.


Шесть | Ворон: Сердце Лазаря | Восемь