home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Шесть

После того, как Джаред и птица оставили ее дома одну, Лукреция сидит у окна, смотрит, как дождь наполняет сточные канавы улицы Урсулинок. Она знает: нужно сдвинуться с места, нужно задуматься над вопросами, задать которые Джареду помешали нетерпение и ярость. А не сидеть на заднице, когда скудным остаткам ее мира грозит новая катастрофа. Однако она чувствует себя чересчур подавленной и обескураженной.

Всему есть предел, думает она. Даже для меня должен быть.

После смерти Бенни она погружалась все глубже в отчаянье, полное и сокрушительное — словно на дно океана, где ни луча света, и его масса давит на каждый дюйм тела, ума и души. У нее даже не было времени оплакать потерю своего близнеца, своей яркой тени, перед тем как начать бороться за жизнь Джареда на безжалостной арене законников, полиции и зала суда. И прессы тоже, ведь история была слишком хороша, чтобы ее не обмусолили в каждой газете, таблоиде и теленовостях: сестра-транссексуал умоляет пощадить гомосексуалиста, обвиненного в убийстве ее близнеца-трансвестита.

Когда полиция все-таки закончила с квартирой Джареда и Бенни, это она отскребла кровь брата с половиц и окон, выволокла заскорузлый матрас и перекрасила стены, которые было уже не отмыть. Она чувствовала себя предательницей, пряча последнее, что осталось от него. Она же позаботилась о похоронах Бенни, когда следствие наконец-то разрешило погребение его останков на участке, купленном Джаредом на кладбище Лафайет за год до того.

И почти все это она сделала сама, ведь, хотя к Джареду липло множество прихлебателей и выскочек от искусства, настоящих друзей у них троих было очень мало. Людей, готовых быть рядом в клоаке публичности и страдания, которой стала ее жизнь в те дни после убийства Бенни. Те дни, что обратились долгими месяцами тянущей, неослабной боли.

Когда процесс завершился и Джаред сидел в камере смертников в Анголе, Лукреции оставалось только охранять квартиру. Она отказалась от прежнего жилья в Складском районе. Единственная надежда была на какую-нибудь упущенную улику, которая оправдала бы любовника брата прежде, чем его казнь сделает ее окончательно, необратимо одинокой.

В этом случае ей не осталось бы только опасная бритва Джареда с перламутровой ручкой и осознание своих границ, уверенность, что всегда есть выход, способ остановить боль. Когда не будет и последней, слабой, дурацкой надежды, чтобы уцепиться, никаких несбыточных фантазий о справедливости, чтобы протянуть еще день.

А потом Джаред был убит в какой-то драке, в стычке с другим заключенным, или, возможно, на него просто напали, она до сих пор не знает подробностей. Да и в любом случае не имеет значения. А имеет то, что конец наступил гораздо раньше, чем она ожидала, и Лукреция была застигнута врасплох. Предполагалось, что Джаред умрет после всех долгих и обезличенных ритуалов смертной казни, после непременных апелляций и протестов. Вместо этого он истек кровью в тюремном дворе. Или так ей сказали. Посреди ночи позвонил один из адвокатов Джареда и сообщил. Она еще долго сидела после, уставившись на телефон, как будто это могло оказаться ошибкой, как будто кто-нибудь вот-вот перезвонит и скажет: нет, то был другой Джаред По, приносим извинения за путаницу. Или даже розыгрышем. У адвокатов бывает довольно извращенное чувство юмора, в конце концов, и она с радостью простила бы, посмеялась, да, она бы действительно посмеялась бы в тот момент.

В конце концов она пошла в ванную, где в шкафчике с лекарствами держала бритву. Сидела на крышке унитаза, уставившись на лезвие, как раньше на телефон. Она не боялась умереть. Если когда-то раньше и боялась, то теперь была лишена страха. Лукреция вытащила лезвие, тускло блеснувшее в приглушенном свете ванной комнаты. Она даже полоснула пару раз вдоль руки, готовясь к боли глубоких, длинных порезов, без которых не достичь вечного забытья.

Но кто-то прошептал прямо в ухо — она ощутила холодное дыхание на щеке, — единственный вопрос, заданный мягким голосом, настолько похожим на голос Бенни, что лезвие бритва выскользнула из ее пальцев на плитки пола.

Кто похоронит Джареда, если ты тоже уйдешь?

Ответа не было, хотя она просидела на крышке унитаза еще почти час, вслушиваясь в приглушенный звуковой фон: скрипы старого здания, уличный шум — Французский квартал продолжал жить своей жизнью вокруг нее. Без нее, если понадобится. Наконец она подняла бритву и закрыла, положила на обратно полку в шкафчике. Она была обречена на еще несколько дней Себя, еще немного скорби от зрелища немноголюдных похорон Джареда. Гроб внесли в мавзолей, и присутствовали только те, кому за это платили.

Снаружи голодным великаном завывает буря. Лукреция прикладывает ладонь к оконному стеклу. На ощупь оно такое же, какой она ощущает себя: отполированная гладкость, прозрачность и холод. Холод дождя, бьющего с другой стороны.

Почему я должна была продолжать и после похорон? Справедливый вопрос, да?

Но и сейчас ответов не больше, чем той ночью, когда она сидела с раскрытой бритвой у ног. Лишь неодушевленный шторм и безразличная ночь, стук ее сердца, беспокойное напоминание о ее собственной, не относящейся к делу, смертности.

Не будь Лукреция настолько исковеркана миром, выпади на ее долю меньше потерь и ужаса, возвращение Джареда могло оказаться за пределами ее выносливости. Той частью истории, когда она перестает верить автору и захлопывает книгу навсегда. А так оно кажется лишь очередным невозможным эпизодом в нелепой истории, начатой в день, когда она родилась в теле, не приспособленным для самых основных ее нужд.

Это единственная правда, которую можно извлечь из ритма дождя, стучащего в окно, единственное прорицание, которое можно прочесть в узоре дорожек влаги на стекле. Только безжалостно простой факт продолжающегося выживания и безутешное понимание, что еще осталось сделать до того, как ослабить хватку и наконец-то последовать за своим близнецом.

— Прошу тебя, Джаред, — говорит она, отнимая руку от окна, позволяя занавеске снова скрыть шторм. — Дай мне время, мне нужно время понять… иначе получится, что я тут зря.

И ударяет гром, похожий на старческий хохот.

«Око Гора» находится в двух кварталах на запад, крошечная лавка диковин втиснута между галереей и антикварным магазином, специализирующимся на лампах ар деко. Несмотря на черный плащ и зонтик Лукреция промокла насквозь, пока дошла. С нее капает, когда она стоит под полосатым навесом, заглядывая в единственную пыльную витрину. Стекло украшено двумя тщательно воспроизведенными египетскими иероглифами — стилизованными соколами, охраняющими готические буквы, что складываются в название магазина. Раньше, когда она еще занималась дизайном одежды, Лукреция часто бывала здесь, одна и с Бенни. Покупала необходимое — перья и птичьи кости — у Аарона Марша, владельца.

До восхода остается пара часов, и Французский квартал лениво дремлет, разгул дождливой ночи почти закончился, а нового дня — еще не начался. Лукреция снова стучит в дверь замерзшим кулачком. Колокольчик с другой стороны слабо звякает, но в темном магазине ни звука, ни движения. Ее пробирает дрожь. Она притоптывает на тротуаре, чувствуя, что вода пробралась и в сапожки. Стучит сильнее, маленькие цветные стекла, вставленные в дверь, дрожат.

— Ну же, Аарон, — говорит она. — Я знаю, что ты где-то там.

Она стучит снова, и на сей раз слабый желтоватый свет зажигается где-то в глубинах «Ока Гора», кто-то с ругательством спотыкается обо что-то. Еще миг, и она слышит шорох отодвигаемой задвижки, дверь приоткрывается на ширину цепочки. Аарон Марш глядит на нее настороженно, как крыса, его всклокоченная белая борода и голубые глаза кажутся яркими даже в тени.

— Чего надо, чтоб тебя черти взяли? — ворчит он поверх цепочки. — Ты хоть представляешь, который час? Топай, не то полицию вызову.

— Прости, Аарон, — говорит Лукреция. Тогда он ее узнает, дважды повторяет имя и издает полное отвращения фырканье потревоженного гиппопотама.

— Лукреция. Лукреция Дюбуа? Что тебе надо?

— Поговорить с тобой, Аарон. О воронах.

Аарон Марш фыркает опять.

— Я думал ты умерла, — говорит он с угрюмым подозрением, и Лукреция качает головой.

— Нет, умер мой брат. Я тут как раз поэтому, из-за Бенни.

— Но ты только что сказала, что хочешь поговорить о воронах, — он щурится, вглядываясь в лицо Лукреции. Нахмуренные брови так же белоснежно топорщатся, как и длинная борода.

— Пожалуйста, Аарон. Я тут замерзла до полусмерти, — она снова притопывает, и не только чтобы произвести на него впечатление.

Он бормочет себе под нос нечто неразборчивое, но снимает цепочку и распахивает дверь, пропуская Лукрецию. На нем халат в «огурцах» и тапочки, глаза сонные и настороженные разом. Лукреция с благодарностью входит в теплый магазин. Аарон закрывает за ней дверь, снова запирает. Затхлый воздух пахнет старыми перьями и скопившейся пылью, кедром, трубочным табаком — мягкий, вызывающий ностальгию запах из тех времен, когда в ее жизни был смысл.

— Ты мне весь пол закапала, — говорит Аарон, и да, конечно, вода стекает с ее плаща и волос на красно-золотой турецкий ковер. В неярком свете Аарон выглядит немного старше, чем на самом деле, немного за шестьдесят. Лукреции он напоминает слегка тронувшегося умом Уолта Уитмена. Он опасливо берет ее плащ двумя пальцами и вешает на медный крючок, прибитый у двери, показывает на другой, для зонтика.

Она оглядывается. «Око Гора» на вид не слишком изменилось с ее прошлого визита, по меньшей мере полтора года назад. Ряды полок и высоких застекленных прилавков из дуба и ореха вдоль стен, шкафы, заполненные скрупулезно собранными скелетами орлов, цапель и сотни разных певчих птиц, чудеса таксидермии — чучела сов и уток, стайка вымерших странствующих голубей, и его главная драгоценность в витрине посреди магазина, не для продажи ни за какие деньги, хотя он не устоял перед искушением выставить ее на обозрение: додо. Тут есть банки, переполненные павлиньими, страусиными и фазаньими перьями, ящики, в которых лежат все мыслимые и немыслимыми яйца, каждое бережно лишено своего жидкого содержимого и защищено ложем из ваты и стружек.

Прежде чем переехать в Новый Орлеан в пятидесятые, Аарон Марш был преподавателем орнитологии в университете какого-то маленького городка на востоке Массачусетса. Потом случился скандал, студент завалил экзамен и в отместку заявил декану, или ректору, или кому там еще, что он любовник доктора Марша, и тот ему угрожал. Так что Аарон уехал на юг, туда, где теплее и люди более склонны прощать и меньше — устраивать охоту на ведьм; открыл «Око Гора».

— Ну что, чай будешь? — спрашивает он нехотя, но раздражения уже почти нет. — Чашка горячего зеленого чаю тебя согреет.

— Да, — говорит она, — с удовольствием, спасибо.

Аарон шаркает к занавеси из янтарных бус, которая отделяет магазин от узкой лестницы наверх, в его квартиру. Лукреция медленно следует за ним, восхищенная сокровищами лавки даже сейчас, когда сознание затуманено холодом и страхом. Она проходит мимо большого додо, застывшего в вечном молчаливом карауле как персонаж Льюиса Кэрролла. Птица словно скептически следит за ней стеклянными глазами, готовая налететь, стоит только сделать неверное движение.

Когда Лукреция доходит до янтарной занавеси, Аарон уже на верхней площадке лестницы, тихо переговаривается с кем-то. Ей в голову не приходило, что он мог быть не один, и теперь непонятно, не помешает ли ей чужое присутствие задать свои вопросы. Ступеньки громко скрипят под ее шагами.

— Переживешь, — ворчит Аарон. — Иди спи дальше и не стервозничай.

К тому времени, когда Лукреция преодолевает последнюю подагрическую ступеньку и входит в короткий коридор второго этажа, Аарон уже исчез в кухне. Дверь направо, ведущая в спальню, открыта. Горит лампа на маленьком столике у огромной, продавленной кровати под балдахином. Молодой человек приподнимается с раздраженным видом, моргает, спрашивает ее:

— До утра не могло подождать?

— Нет, — отвечает она. — Извините, но правда не могло.

Мужчина презрительно машет рукой и снова ложится, накрывает голову подушкой.

— Извините, — повторяет Лукреция, чувствуя неловкость. Потом Аарон зовет ее из кухни, слышно, как льется вода, наполняя чайник.

— Не обращай внимания, — кричит Аарон, но она прикрывает за собой дверь спальни, и та скрипит еще громче, чем лестница.

Крепкий зеленый чай и правда согревает Лукрецию. Она пьет вторую чашку, пока Аарон рассказывает всякую чепуху о магазине — обнимает маленькую фарфоровую чашечку ладонями и покачивает туда-сюда. Вкус и запах чая тоже вызывают ностальгию. Она думает: осталось ли на свете хоть что-то, не затронутое ее горем?

— Но ты хотела поговорить о воронах, — говорит старик наконец, дуя на свой чай и вглядываясь в нее из-под нависших бровей.

— Да, — отвечает Лукреция и ставит чашку на стол. — Что ты знаешь о воронах и мертвых, о воронах и призраках?

Аарон хмурится и дергает себя за бороду.

— Ты вытащила меня из постели в четыре утра чтобы послушать сказки?

— Это очень важно, — говорит она, украдкой бросая взгляд на заляпанные брызгами жира часы над плитой. Они показывают 4.20. Думает о том, сколько времени прошло с исчезновения Джареда, где он может быть сейчас. Или, возможно, мне все это привиделось. Возможно, я просто сумасшедшая, которая бродит под дождем и толкует о птицах.

— Мифология и фольклор не мой конек, — отвечает Аарон, и отхлебывает чаю.

— Но при твоем занятии ты должен знать многое. Наверняка ты слышал много странного.

— Странного, — смеется он, на миг прикрывая глаза, словно смакуя вкус чая или возвращаясь в некое воспоминание. — Все слышат и видят странное, Лукреция. Если хоть немного пожили да держали глаза открытыми. Особенно если ты молодой парень в Новой Англии. Или старик в Новом Орлеане.

— Ты когда-нибудь встречался с Джаредом По? — спрашивает она, боясь потерять самообладание. — Фотографом, любовником Бенни?

Аарон прищуривается, снова дует на чай.

— Ты сказала, вороны.

— Знаю.

— Я встречался с ним однажды, — говорит Аарон, опуская чашку. — И знаю, что его убили в тюрьме. Слышал с неделю назад по радио. Потрошитель с улицы Бурбон убит в стычке с другим заключенным.

— Ага, — Лукреция начинает жалеть, что не обратилась к кому-нибудь другому. Кому-нибудь, более склонному верить в истории о привидениях, чем этот ученый изгой, убеленный сединами человек, который выдумал бы сомнения просто для собственного удовольствия.

— И как он связан с воронами, Лукреция?

— Джаред вернулся домой сегодня вечером, — просто говорит она, единым духом, пока не передумала. — Он вернулся с вороном.

Аарон Марш ничего не отвечает, просто смотрит в чай, стынущий в старинной фарфоровой чашечке: кобальтово-синие попугаи под глазурью в трещинах.

— С чего мне выдумывать такое, Аарон? — шепчет Лукреция.

— Не мне судить, — Аарон громко вздыхает и скрещивает руки на груди. — В Индии ворон — птица смерти. Эта связь существует во многих культурах. Вполне естественно, так как вороны питаются падалью. Их видят поедающими мертвечину, отсюда легенды и традиции, представляющие воронов вроде как проводниками душ, конвоирами между миром живых и миром мертвых…

— А наоборот? — спрашивает Лукреция, и он поднимает взгляд на нее. Его глаза почти того же голубого оттенка, что и птицы на чайных чашечках.

— Подозреваю, у тебя есть знакомые, способные лучше ответить на такой вопрос. В этом районе нет недостатка в оккультистах и спиритах.

— Но я доверяю тебе, Аарон, потому что знаю — ты не скажешь мне просто то, что я хочу услышать, и не сам не услышишь только то, что хочешь. Ты ученый.

— Я был ученым, — поправляет он. — Теперь я просто старый педик, который продает голубиные перья и толченые куриные кости самозваным жрицам вуду.

— И, судя по всему, тратит немало времени на жалость к себе, — добавляет Лукреция, даже не пытаясь замаскировать растущее нетерпение и сомнение.

— Ну да.

— Извини, что побеспокоила, — она встает, чтоб уйти, не желая больше попусту тратить его и свое время, но Аарон тотчас жестом велит ей снова сесть.

— Я не много могу тебе рассказать, однако есть один немец. Вейкер, кажется, — он теребит свою бороду. — Дьявол. Погоди минуту, я мигом.

Лукреция сидит на месте, Аарон же встает и оставляет ее на кухне одну. Она отпивает чаю и прислушивается к шагам, пересекающим коридор и спускающимся по скрипучим ступенькам в магазин. Мужчина кричит из спальни:

— Что ей нахуй надо, Аарон?

— Сказал же, спи, Натан, — отзывается Аарон Марш, его голос приглушен расстоянием и бурей, беспрестанной барабанной дробью дождя по крыше, шумом машины, проехавшей по улице Дюмен. Он доносится издалека, из гораздо дальше, чем просто этажом ниже. Спустя несколько минут чашка Лукреции пуста, лишь немногочисленные черные чаинки остались на дне. Вскоре она снова слышит шаги на лестнице; Аарон возвращается в кухню с пыльной старой книгой в черном матерчатом переплете с поблекшими золотыми буквами на корешке и обложке.

— Я был прав, Вейкер. «Seelenvogel in der alten Literatur und Kunst»,[16] — Аарон поворачивает книгу, она видит название на обложке, пускай и не понимает немецкого. — Он тут немало пишет о птицах как духах смерти и образах смерти, образах души, психопомпах, что тут у нас…

Он умолкает, листая ломкие старые страницы.

— А вороны? — спрашивает Лукреция.

— Почти все врановые — вОроны, ворОны, грачи… многих из них считают вестниками смерти. Ага, вот, — он зачитывает вслух, ведя пальцем по строчкам. — In habentibus symbolum facilis est transitus.

— Латынь я тоже не понимаю, — говорит она. Аарон хмурится, очень по-учительски, словно она не сделала домашнюю работу или передавала записки. Однако извиняется и переводит:

— Для владеющих символом переход легок, — он делает паузу, и добавляет как бы сноской, — переход из страны живых в страну мертвых.

— А что за символ? — спрашивает Лукреция, но он лишь пожимает плечами.

— Зависит. Им могут быть многие вещи, — он возвращается к книге. — У Вейкера есть упоминание, отрывок из сказки, как он думает, изначально венгерской или валашской.

Теперь Аарон читает медленно, переводя для нее с листа:

— По поверьям этого народа когда человек умирает, ворон уносит его душу в страну мертвых. Но иногда случается нечто настолько плохое, что с ней уносит и огромную печаль, и душе нет упокоения. Тогда, бывает, ворон приносит эту душу обратно в страну живых — отомстить тем, кто в ответе за ее неупокоение. Пока дух преследует только виновных, ворон защищает его, и ни человек, ни зверь, ни другие злые духи не причинят ему вреда. Но если дух свернет с этой узкой дороги, ворону придется покинуть его, и дух останется скитаться в мире живых один навсегда, призраком или выходцем с того света.

Аарон по привычке проводит пальцем по переносице, поправляя отсутствующие очки, закрывает книгу и кладет на стол между ними.

— Итак, в данном случае, полагаю, символом является боль души и связь этой боли с живыми.

— Боже, — шепчет Лукреция, глядя на черную книгу Аарона Марша.

— Лукреция, это всего лишь сказка. Сказка народа, который верил, что самоубийцы становятся упырями.

На миг ей хочется рассказать ему остальное, каждую подробность появления Джареда в квартире и мысли, которые она могла читать в нервном птичьем разуме. Хочется, чтобы другой, кто угодно, узнал, что она видела и пережила. Миг проходит. Если она собирается помочь Джареду, времени остается не так много.

— Благодарю вас, доктор Марш, — говорит она, отодвигая стул. — Спасибо за помощь и прошу прощения, что разбудила вас с Натаном…

— Сказка, Лукреция. И все.

Она отвечает улыбкой, пускай больше напоминающей болезненную гримасу.

— Мне пора.

У Аарон вид сомневающегося человека, будто он думает — звонить врачу или в полицию. Но она уже вышла в коридор, и он идет следом, бормоча о шторме, что там говорили о нем по радио. Вместе они спускаются по скрипучей лестнице и проходят мимо побитого молью додо в тюрьме из стекла и клена. Аарон отпирает дверь, пока она надевает мокрое пальто и забирает зонтик.

— Будь осторожна, — говорит он, когда Лукреция переступает порог, в дождь.

— Это всего лишь сказка, — отвечает она. Аарон кивает с оптимизмом, означающим, что он по крайней мере хочет верить в ее искренность. — Со мной все будет в порядке.

А потом он прощается, и дверь «Ока Гора» захлопывается со звяканьем, и Лукреция остается одна на мокрой улице, жаждущей рассвета.

После рассвета не прошло и часа, и если у Фрэнка Грея бывали похмелья хуже, то сейчас слишком болит голова, чтобы вспомнить. Его партнер за рулем. Когда патрульная машина сворачивает с Канал на Св. Чарльза, дождь с силой обрушивается на лобовое стекло и остается только удивляться, как оно не треснуло. Голова лопается по швам, кажется, простые капли воды разбили бы ее на тысячу осколков. В желудке что-то поднимается и опускается, как порывы ветра.

— Господи, Уолли, — говорит он, и его собственный голос отдается в голове эхом, отражается от хрустальных сводов черепа. — Может, хоть попытаешься не ловить каждую рытвину?

Уоллес Тибодо его партнер уже больше года — грузный седой чернокожий мужчина, десятью годами старше Фрэнка. Уоллес Тибодо ненавидит пьющих полицейских почти так же сильно, как купленных. Он уже не раз повторял это Фрэнку.

— И что это было вчера? — Уоллес щурится, вглядываясь в дождь, одной рукой вытирает запотевшее стекло. — Скипидар с бензином и одеколон вдогонку?

Фрэнк смотрит в окно на белоколонные дома вдоль улицы, полускрытые пеленой дождя, и кряхтит в ответ.

— Ну, сэр, ежели вам есть чем проблеваться, то извольте сделать это до приезда в парк. Чую, нас ждет скверный труп.

— Я в норме, — Фрэнк трет место между глазами, где пульсирует боль.

— Да, ты выглядишь нормально. Именно на норму ты и выглядишь.

Мимо проезжает трамвай, размытое облако красного, зеленого и вращающихся колес. Фрэнк стонет.

— Ты водишь как старуха. Нас даже трамваи обгоняют.

— Не видно ни хрена, Фрэнк. У нас тут ураган приключился, если ты не заметил.

Фрэнк припоминает, как отключился перед телевизором. Прогноз погоды и симпатичное белое завихрение на снимке Мексиканского залива.

— Ах да, — мычит он.

Фрэнк погружается в полудрему на несколько минут. Просыпается, когда они проезжают почти-как-из-Лиги-Плюща кажется щитом против безнравственности и медленно, но неизбежно подступающего со всех сторон разложения. Уоллес паркуется за хондой помидорного цвета и поворачивается ко входу в парк Одюбон на другой стороне улицы, за трамвайными путями. На Св. Чарльза уже четыре полицейских машин, в парке, должно быть, еще больше. Дождь смягчает красно-голубые мигалки, и Фрэнк даже в состоянии их вынести.

— Ты точно в порядке? — спрашивает Уоллес, застегивая плащ. — Я не хочу объяснять, с чего это ты все место преступления заблевал.

Вместо ответа Фрэнк открывает дверь и выходит под сплошную на первый взгляд стену падающей воды. Такой дождь и на Ноя бы произвел впечатления. За секунды промокаешь насквозь. Впрочем, холодная влага слегка оживляет и он думает, может, еще удастся справиться.

Уоллес взял зонтик, но ветер задувает капли прямо под него. Детективы шлепают по лужам глубиной до лодыжки и переполненным сточным канавам к одной из патрульных машин. Коп на водительском месте приоткрывает окно сантиметров на пять.

— Мы опередили экспертов? — спрашивает Уоллес. Фрэнк подставляет лицо дождю, открывает рот и высовывает язык, как делал когда-то в детстве. Но у дождя совсем не тот вкус что в воспоминаниях — бензин или химикаты, он сплевывает на асфальт.

— Кажется, да, — отвечает полицейский. — Но я вас, парни, заранее предупреждаю, если еще не слыхали: грязное дельце. Я хочу сказать, все кишки наружу. Просто радуюсь, что дождь и нет солнца, понимаете о чем речь?

— О да, — говорит Уоллес. — Понимаем.

Фрэнк снова сплевывает, но химический привкус дождя во рту навязчивей горелого куриного жира.

Коп снова закрывает окно, и Фрэнк плетется за Уоллесом в парк через вход между двумя каменными столбами. Дождь начинает стихать, переходя в обычный сильный ливень.

Фонтан всего метрах в тридцати от входа, мрамор, бетон и позеленевшая обнаженная скульптура: бронзовая женщина балансирует на бронзовом шаре, руки широко раскинуты, словно это она призвала бурю ради своих тайных целей. Два бронзовых ребенка у бортиков фонтана, по одному с каждой стороны от женщины — маленькие голые мальчики верхом на черепахах. Фонтан уже оцеплен ярко-желтой лентой, натянутой вокруг неровного кольца деревянных заграждений. Лента хлопает на ветру, в любой момент готова сорваться в пасть прожорливой бури.

Фрэнк и Уоллес показывают свои значки. Один из патрульный кивает и подходит как раз в тот момент, когда особенно сильный порыв ветра встряхивает и выворачивает наизнанку зонт Уоллеса.

— Блядство, — ругается он, и Фрэнк ухитряется издать смешок, от которого голову пронзает боль.

— Ты и так промок, Уолли.

Но Уоллес угрюмо оглядывает испорченную вещь и бросает на землю, где та вздрагивает и подпрыгивает на ветру. Черный зонтик напоминает какую-то инопланетную летучую мышь. Фрэнк отводит глаза, переступает через ленту и впервые видит то, что поджидало их в фонтане.

— Боже м…

Уоллес отворачивается, кашляет в ладонь. Но Фрэнк отвернуться не в силах. Он стоит, уставившись на красно-розовую воду и плавающие в ней сырые ошметки.

— Впечатляет, нет?

Фрэнк лишь кивает, не глядя на говорящего.

— Кто прибыл первым? — спрашивает он, судорожно сглотнув. Борется с поднимающейся в горле кислой тошнотой. Его поражение — вопрос времени, но тогда он хоть сможет сказать, что боролся сколько мог и Уоллес не будет слишком наезжать.

— Мой партнер и я. Мы ничего не трогали — говорит полицейский. — Конечно, из-за этого проклятого дождя все равно не имеет значения.

— Кто сообщил? — Фрэнк с силой кусает свою нижнюю губу. Немного боли против бунтующего желудка.

— Вон там, — патрульный указывает на старика в дорогом плаще и зеленых галошах. Тот сидит на металлической парковой скамейке, держа на поводке дрожащую чихуахуа. Собака тоже одета в плащ из ярко-желтого пластика. Парочка полностью окружена полицейскими с зонтиками, столпившимися, чтобы защитить старика и его собачку от дождя.

— Он позвонил в 911 полчаса назад.

Фрэнк поднимает руку, чтобы полицейский умолк, и делает шаг к фонтану.

— Мне недостаточно платят для такого дерьма, — говорит Уоллес за его спиной, но Фрэнк не в силах оторваться от воды цвета вишневой газировки. Это почти как одна из трехмерных головоломок, бессмысленный набор красного, черного и белого, как будто стоит только найти верный угол, и оно сложится во что-то человекоподобное. Что-то, бывшее человеком. Бело-серая петля кишечника, колтун черных волос, похожий на какую-то диковинную водоросль, — ускользающие фрагменты, из которых почти можно сложить целое.

— Там мусорные мешки валяются, — говорит патрульный, кивая в направлении корявого дуба по другую сторону фонтана. — На них остатки крови и прочего, так что, наверное, убийца привез в них всю эту пакость и вывалил в воду.

Кто-то дергает Фрэнка за рукав. Он вздрагивает, но это лишь Уоллес. Одна рука по-прежнему прикрывает нос и рот, на фонтан разве что взгляд бросит.

— Отойдем на минутку, а, Фрэнк? Пожалей себя. Ты уже зеленый весь…

Он отталкивает руку Уоллеса. До фонтана всего один шаг, и вот он уже смотрит прямо вниз, в суп из дождевой воды, мяса, костей и хрящей, органов и мускулов, разделанных как отбросы мясника. Порыв ветра настолько силен, что на секунду Фрэнку кажется: его приподнимет как брошенную газету и швырнет в растрепанные ветви деревьев или унесет в высь над городом, подальше от раскинувшихся перед ним зверств. Но ветер стихает, а он по-прежнему тут.

— Фрэнк, ради бога, прошу тебя, — ноет Уоллес. Фрэнк моргает, вытирает с глаз капли отравленного дождя. Именно тогда он различает каракули на бортике фонтана, неуклюже раскоряченные буквы, выписанные чем-то черным и жирным, что не под силу смыть даже ливню. Слова длиной в полметра, поэтому ему приходится обойти фонтан кругом, чтобы прочесть надпись целиком. Уоллес наступает ему на пятки, проклиная Фрэнка, чертову погоду и ебнутого сукина сына, способного расчленить человека и выбросить в городском парке.

— По, — говорит Фрэнк. Наконец-то он может отвести взгляд, словно сдал какой-то экзамен. Сквозь раскачивающиеся ветки посмотреть вверх, на грозовые тучи, что мчатся над головой.

— Ты о чем, мать твою? — Уоллес давится последним словом и вынужден отвернуться.

— Завтра он меня покинет, — начинает Фрэнк, повторяя маслянисто-черную надпись, цитируя воспоминание времен начальной школы. — Это из По. «Ворон», ну ты должен знать, Эдгар Алан По? «Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».

— Как… — Уоллес начинает было и запинается, сглатывает, прежде чем продолжить. — Как скажешь, Франклин.

Потом он отходит от фонтана, перешагивает через ленту и его тошнит на траву. Фрэнк не двигается, не сводит глаз с туч. И вдруг понимает, что голова перестала болеть.

В кухне своего большого дома человек, который сегодня Джордан, слушает радио, заканчивая завтрак: консервированная рубленая солонина и консервированная кукуруза. Старый переносной Sony на столе — единственный приемник в доме, и он аккуратно обернул тремя слоями фольги все, кроме антенн. Нарисовал на ней подобающие символы красным и черным нестираемыми маркерами для абсолютной уверенности, что ни блуждающие сигналы, ни усиленные космические лучи, ни телепатические волны, действующие на подсознание, не пробьются к нему Снаружи. Приемник всегда настроен на WWOZ 90.7,[17] потому что джаз — единственная музыка, которая ему нравится, в которой — он более-менее уверен — нет Их влияния.

Однако сейчас он слушает новости, в основном репортажи о тропическом шторме, который вот-вот назовут ураганом. Ураган Майкл. Он думает: как уместно — небесное отмщение мчится через Мексиканский залив на бурлящий вавилон Нового Орлеана. Если бы он верил в Бога или богов, то увидел бы в буре подкрепление свыше, направленное ему в помощь против черной крылатой твари из снов и видений. Но он неверующий, так что приходится довольствоваться метафорой и абстрактным утешением.

Джордан подцепляет вилкой еще сладкой желтой кукурузы и слушает, как мягкий мужской голос докладывает о найденном на заре в парке Одюбон теле. Без подробностей. Ни намека на время и усилия, затраченные на мальчишку, но Джордан уже привык к подобным неточностям. Они боятся сказать правду, боятся напугать массы, живущие между молотом Их вторжения и наковальней его противостояния.

— Согласно источникам, тело было сильно изуродовано, но полицейское управление Нового Орлеана отказалось подтвердить или опровергнуть эту информацию на данный момент. Оно также отказалось прокомментировать возможную связь преступления с убийствами Потрошителя с улицы Бурбон.

Это вызывает у Джордана осторожную, сдержанную улыбку. Улыбку самодовольства, которая заставляет его немножко устыдиться. Кто-то заметил, думает он. Сколько они не пытаются скрыть, кто-нибудь всегда замечает.

— Потенциально связанное с этим сообщение, — говорит диктор. — Тело детектива Джеймса Унгера из отдела убийств Шестого участка было обнаружено сегодня утром в его доме, смерть наступила от огнестрельного выстрела в голову. Источники, близкие к полицейскому управлению, утверждают, что детектив Унгер мог покончить с собой вследствие самоубийства его партнера пять дней назад, хотя не исключена инсценировка. Оба детектива участвовали в аресте Джареда По, обвиненного в убийствах, совершенных так называемым Потрошителем с улицы Бурбон.

— Новости спорта: сегодня Святые потерпели поражение в своей первой игре до начала сезона…

Джордан поднимается и выключает радио. Он застыл у кухонной стойки, слушая, как колотится сердце в груди и голова кажется одновременно легкой и тяжелой. Что за нововведения в игре? Оба детектива мертвы, те самые, кто мастерски и неосознанно отвел подозрения от Джордана, те самые, что купились на подсказки, оставленные им на улице Урсулинок. Они были верными долгу пехотинцами в его войне. Они посадили Джареда По.

Они устроили так, что гребаный извращенец сдох, думает Джордан. Вот что они сделали.

Ему следовало это предвидеть. Мелкая подлая месть за его недавние деяния, и, конечно, связано с видениями злобной черной твари над городом. Эта тварь столь близко, что он чувствует слежку за каждым своим шагом. Расплата за смерть Джареда По. Они потеряли ценного проповедника, и кто-то должен пострадать за это.

— Дерьмо, — шепчет Джордан срывающимся голосом, и смотрит на свои руки. Они побелели и трясутся, непонятно — страх это или волнение, ведь его кампания выманила из укрытия столь могучие силы. Возможно, даже гордость, что Они так его боятся. Что он причинил им столько вреда, а Они не посмели напасть на него, но обратились против неповинных и неосведомленных пешек. Людей, которые служили ему сами того не сознавая, солдат, принявших на себя удар, чтобы дать ему еще немного времени.

В конце концов все сведется к времени. Он знает. Джордан отворачивается от радио и принимается убирать со стола.

К одиннадцати тропический шторм Майкл дорос до урагана; теле- и радиостанции заговорили об эвакуации, сериалы и ток-шоу прерывают сообщения об устойчивом продвижении шторма на запад через залив. Спутниковые фото гигантской белой спирали с циклопическим оком океанской голубизны — огромное создание из облаков, ветра и хлесткого дождя несется мимо штата Миссисипи к луизианской дельте, к болотам и широкой грязной реке, к городкам в низинах с их затопленными улицами и отказавшими телефонными линиями. Даже темные древние силы, угнездившиеся между гнилыми пнями кипарисов и заплесневелыми крышами Французского квартала замечают эту силу и готовятся к ее прибытию.


предыдущая глава | Ворон: Сердце Лазаря | cледующая глава