home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава III

«Спиды»

Дурная репутация нашей семьи сорвала планы брата на помолвку и брак. Родители его невесты решили подробнее разузнать о нас, и то, что они выяснили, им совсем не понравилось. Когда они пришли объяснить, почему не разрешают своей дочери выйти замуж за Дайки, то не стали скрывать своих чувств:

— Одна из ваших сестер сидела в тюрьме, а другую отправили в исправительную школу. Мы считаем, что такая семья совершенно неприемлема для нашей дочери.

Разумеется, у них не хватило храбрости сказать: «Извините, вы нам не подходите, потому что ваш отец — якудза». Впрочем, возможно, тот факт, что у двух сестер Дайки уже имелись судимости, и послужил последней каплей, положившей конец его отношениям с несостоявшейся супругой. Я чувствовала себя паршиво, понимая, как подвела своего ни в чем не повинного брата, серьезного и трудолюбивого парня.

— Ты тут ни при чем, — сказал Дайки, — просто, видимо, не судьба мне жениться. Если она отказала мне по такой ничтожной причине, значит, она не тот человек, с кем бы мне хотелось прожить всю свою жизнь.

Но я-то понимала, мы его здорово подставили.

По округе пошел гаденький слух: Дайки все еще холостяк, так как с ним «что-то не так». Почему люди вечно лезут не в свое дело и распускают сплетни? Мы были братом и сестрой, но при этом совершенно не походили друг на друга. Зачем понадобилось мешать нас в одну кучу?

На душе было отвратительно, но я даже на секунду не подумала о том, чтобы завязать со своим разгульным образом жизни.

Тем летом папа тяжело заболел. Он подхватил туберкулез, был на грани смерти, но каким-то образом все-таки выкарабкался. Хотя к нему и вернулся естественный цвет лица и он снова начал потихоньку ходить, крепкий и дородный главарь банды превратился в изможденную тень. Моя мать все свое время посвящала воспитанию На-тян, которая еще была маленькой, а теперь ей приходилось управлять также и делами отца, покуда он сам лежал без сил. Маки недавно вышла замуж и переехала жить в семью мужа. Заботиться об отце было некому, поэтому следующие несколько месяцев, пока он снова не встал на ноги, с ним провела я.

Конечно же, я оставалась янки. Я была в том возрасте, когда хочется весело проводить время. Паршиво, что я не могла оттягиваться с друзьями, но я верила, что мне каким-то образом под силу ускорить выздоровление папы, поэтому не отходила от него ни на шаг.

Однако у нас были и другие проблемы. Папа лежал в отдельной частной палате, которая обходилась гораздо дороже, чем обычная койка. Если ему хотелось чего-нибудь, я отправлялась за покупками в магазин при больнице, который чудовищно накручивал цены, это тоже наносило ощутимый удар по семейному бюджету. К тому времени у нас уже начались финансовые трудности, так что вопрос с деньгами стоял очень остро.

Каждый день в палату проведать папу наведывалась сухонькая старушка по имени Фудзисава-сан, одна из его соседок по клинике. Она еще в юности стала инвалидом и большую часть жизни провела в разных больницах, но это ничуть не мешало ей всегда оставаться жизнерадостной. Она была очень вежливой и живо интересовалась миром за пределами больничных стен.

— А вас как зовут, сударыня? — впервые увидев меня, спросила старушка мелодичным голосом, похожим на пение птицы.

— Сёко.

— Правда? Можно я буду вас называть Сёко-тян? И на ты?

— Пожалуйста.

— Сёко-тян, у тебя волосы чудесного цвета. Ты не станешь возражать, если я их потрогаю?

— Трогайте, пожалуйста.

— Я никогда прежде не касалась русых волос. Они такие мягкие, совсем как у куклы, — женщина деликатно рассмеялась.

Фудзисава-сан говорила со мной как с равной, не обращая внимания на мой вид девочки-янки. Я раньше не встречала взрослых, которые бы относились ко мне с такой искренней сердечностью. Мы быстро подружились и часто гуляли по крошечному больничному садику. Беседы с этой пожилой дамой успокаивали мою душу. Воздух в саду был напоен свежестью, и, когда я делала глубокий вдох, казалось, он очищает мои легкие, которые обычно наполнял сигаретный дым.

Иногда я делала наброски цветов и растений. Я их не срывала, мне казалось, растениям не понравится, если их поставят в крошечную вазу и начнут громко восхищаться ими. Здесь, в садике, цветы мало кто мог увидеть, но я чувствовала, что они предпочтут увянуть в своем родном укромном уголке. Пожалуй, эти мысли заронила в меня доброта Фудзисавы-сан. Она уговаривала отца писать хокку, всячески его в этом поддерживая, а одно из стихотворений даже включила в конкурс, организованный обществом любителей и сочинителей хокку, членом которого являлась. Папа даже выиграл приз. Я поняла, что Маки одержала победу в трех конкурсах стихосложения потому, что пошла в отца. Начиная с этого времени папа влюбился в хокку. Поддержка Фудзисавы-сан воистину помогла ему побороть болезнь и отвлечься от мыслей о денежных неурядицах.

Однажды я спустилась вниз, чтобы купить в автомате баночку содовой, и заметила кошелек, лежащий рядом с ним. Проверив его содержимое, обнаружила пачку купюр на общую сумму в сто восемьдесят тысяч иен. Когда я была маленькой, родители давали мне карманные деньги на покупку всяких красивых карандашиков и прочей дребедени для школы, однако, понятное дело, после моего «превращения» в янки я больше не получила от них ни гроша. У меня никогда не было денег, чтобы прибарахлиться, поэтому нам с Маки приходилось делиться друг с другом теми немногими красивыми вещами, которые удавалось раздобыть. Среди моих друзей были девушки, которым родители покупали машины, одежду, косметику и, кроме всего этого, давали деньги на карманные расходы. Сто восемьдесят тысяч казались мне огромной суммой, и, разумеется, ужасно хотелось оставить их себе. Однако я почувствовала, что за мной наблюдает Всевышний, и сочла за лучшее отнести кошелек в сестринскую. Сразу после этого, когда мы сидели с папой в больничном кафетерии, мы услышали по громкой связи объявление об этой пропаже. Чуть позже к нам подошла медсестра, толкавшая впереди себя инвалидное кресло, в котором сидел мужчина в пижаме. Незнакомец был примерно того же возраста, что и папа. Мужчина был потрясен тем, что я, девушка-янки, добровольно рассталась со столь соблазнительной находкой.

— Так, значит, именно вы нашли мой кошелек? Я, право, не знаю, как вас отблагодарить, — на его лице и впрямь было написано облегчение и благодарность. Открыв бумажник, мужчина извлек из него двадцать тысяч йен: — Держите! Боюсь, это не очень много за такой благородный поступок…

— Вы здесь лечитесь? — спросила я, так и не протянув руку за купюрами.

— Да. Эти деньги вчера принес сын, когда зашел меня навестить. Должно быть, выронил, когда покупал себе колу. Я вам очень, очень признателен!

— Не надо мне ничего платить. Просто поправляйтесь, пожалуйста, поскорее.

— Но я настаиваю!

— Нет-нет, я их не возьму.

— Она права, — поддержал меня отец, — нам будет довольно и того, что вы быстрее поправитесь.

— Ну что ж, огромное вам спасибо! У вас хорошая дочь. Надеюсь, вы тоже скоро окажетесь дома.

Мужчина низко поклонился, и медсестра увезла его из кафетерия. Его слова меня смутили, но в глубине души я осталась довольна. Мне было шестнадцать, и я отнюдь не считала себя «хорошей дочерью».

— Пап, я никогда не говорила медсестрам, как меня зовут, — сказала я отцу тем же вечером, когда сидела подле его кровати. — Как же они меня нашли?

— Ты здесь одна одета как клоун.

— А-а-а…

— Кстати, что тебя заставило вернуть кошелек?

— Ну… вообще-то мне хотелось оставить деньги себе, но я подумала, что они принадлежат кому-нибудь вроде тебя, — ну понимаешь, что он, типа, тоже здесь пациент, потерял деньги и теперь в полной жопе. Короче, так оно на самом деле и вышло, так что я рада, что поступила честно.

— Вот оно как… Понятно. Что ж, ты совершила хороший поступок.

Он улыбнулся и ласково погладил меня по волосам. Я уже и припомнить не могла, когда папа в последний раз так улыбался. Уж точно он никогда раньше меня не хвалил и не гладил по голове. Да мы хоть раз вот так сидели и разговаривали с тех пор, как я стала янки?

В окне я видела ночное небо. Звезды обычно скрывались за облачной завесой, но сегодня погода выдалась ясной, и они ярко сверкали. Я вспомнила, что, когда была еще очень маленькой, мы всей семьей ездили к папиному другу, который жил в деревне неподалеку от Нары. Мы смотрели в ночное небо и, если замечали падающую звезду, загадывали желание, торопясь повторить его три раза, прежде чем она скроется из виду. Еще там была маленькая речушка. Летними ночами рядом с ней, излучая сияние, порхали светлячки. Чтобы вновь пережить волшебное очарование тех вечеров, мне было достаточно оживить в памяти только эту картину. Только теперь я поняла, что больше не слышу журчания той речушки, словно ее берега залили бетоном, а светлячки передохли. В какой-то момент мысли отца стали течь в одном направлении, а мои — в противоположном, поток обмелел, оставив после себя лишь высохшее русло. Но в ту ночь наши души снова слились воедино. Впервые за долгое время я почувствовала, что папа — близкий и дорогой мне человек.

К сожалению, это чувство счастья оказалось мимолетным, словно падающая звезда.

Папа согласился выступить поручителем одного человека, который, взяв большую ссуду, скрылся из города, оставив после себя кучу долгов. Отец прилагал все силы к тому, чтобы расплатиться с банком, но дела у него шли плохо, и ему пришлось обратиться за помощью к теневым ростовщикам. Не успел он и глазом моргнуть, как его компании стали терять все больше прибыли и уже едва могли свести концы с концами. Долги росли как на дрожжах, и ситуация вышла из-под контроля. Управление фирмами требовало непосредственного присутствия отца, а он все еще находился в больнице. Ему разрешалось покидать клинику пару раз в месяц, но даже в столь редкие моменты он мог позволить себе проводить дома лишь несколько часов. Вскоре он окончательно отошел от дел якудза. Насколько я понимаю, у него уже больше не было ни физических, ни душевных сил, равно как и денег, чтобы вести прежнюю жизнь.

Из-за такого невезения наша семья оказалась в настоящем аду. Проценты по кредитам достигали заоблачных высей. Гангстеры-ростовщики каждые десять дней увеличивали сумму долга на десять процентов, следующие десять дней рост долга составлял уже пятьдесят процентов, и так далее. Нас преследовали кредиторы, требовавшие выплат астрономических сумм. Была середина лета, на улице стояла такая жара, что плавился асфальт. Но громилы, которых посылали к нам ростовщики, плевали на все. Они сорвали у нас в доме все кондиционеры и свалили в кучу в гараже вместе с остальной бытовой техникой. Все это, конечно, происходило на глазах у соседей. Наш огромный американский холодильник опрокинули на пол, и теперь он лежал на боку с раскрытыми дверцами, обнажавшими пустые полки. Паркет настолько изуродовали, что доски торчали в разные стороны, и создавалось жутковатое впечатление, что пол шевелится.

Не пропуская ни дня, кредиторы врывались к нам в дом, распахивая двери или окна, и яростно на нас орали. Я знала, что спорить с ними бессмысленно, но однажды не выдержала. После того как один из этих мерзавцев обрушился с потоком ругательств на мать, я грохнула кулаком по кухонному столу:

— Да ты хоть знаешь, кому угрожаешь? Если вы, бараны, будете и дальше так разговаривать с моими родителями, то сильно пожалеете!

— Ах ты, малолетка ебаная! — гавкнул он мне в ответ.

Вот каково это было — остаться без денег. Мне хотелось плакать от отчаяния.

Зимой семью поджидал другой кошмар. Теперь нас мучил дикий холод. Единственным источником тепла в доме остался столик с обогревателем котацу [7], стоявший в моей комнате. Из окон, которые то и дело открывали громилы, дул ледяной ветер, и мы промерзали до костей. На-тян очень боялась одного из наших преследователей, который, приходя, рычал как бешеная собака.

— Сёко, мне страшно, — шептала она, прижимаясь ко мне.

— Он скоро уйдет. Давай пока спрячемся здесь.

Мы, как кошки, прижимались друг к другу и сворачивались калачиком под теплым котацу. Зажав ладошками уши, чтобы не слышать воплей и ругани агента, мы от всей души молились, чтобы он побыстрее ушел. На-тян тряслась от страха, а я вспоминала о тех временах, когда еще училась в начальной школе, а папа устраивал дома пьяные дебоши, которые столь же сильно пугали мою сестричку. Она точно так же, дрожа и плача, прокрадывалась в мою комнату и залезала на мой футон. Тогда, в детстве, я с уверенностью могла ей сказать, что утром все будет в порядке. Теперь же я была не уверена, что к нам вообще когда-нибудь вернутся спокойные дни. Я никак не могла помочь семье расплатиться с долгами, и злилась, осознавая собственное бессилие.

Как-то раз, в один из тех редких дней, когда папа был дома, он подошел ко мне, опустив голову:

— Сёко, это я во всем виноват. Я влез в долги, и теперь вам всем приходится расплачиваться. Я знаю, что сейчас нам очень трудно, но только, пожалуйста, не сдавайся.

— Я знаю, пап. Не волнуйся, все нормально.

Я понимала, как ему тяжело. Когда дела шли хорошо, в нашем доме было полно народу, однако сейчас нас приходили проведать только несколько близких друзей. По мере того как из нашего жилища постепенно вывозили мебель и другие предметы обихода, некогда уютный дом все больше и больше начинал производить впечатление необитаемого и покинутого. Казалось, мы жили среди декораций мыльной оперы — снаружи здание все еще казалось богатым и красивым, но на деле было лишь иллюзией, созданной специально для телевизионных камер.

Женщинам не полагалось знать о делах якудза, но я понимала, папе пришлось отойти отдел, чтобы спасти свою репутацию. Увязнув в долгах, он добровольно отказался от роли лидера банды. Он больше не мог сорить деньгами так, как полагалось настоящему якудза, и считалось, что он позорил славное имя своей преступной группировки. Да, конечно, ведь члены якудза должны быть сильными и могущественными. Но я никак не могла взять в толк, почему он, будучи главой банды, не мог воспользоваться своим авторитетом, чтобы избавиться от кредиторов. Должно быть, такому человеку, как мой отец, подобный поступок представлялся постыдным. Я могла проследить ход папиных мыслей, но все равно мне было грустно наблюдать, как некогда впечатляющая и грозная татуировка на его спине постепенно усыхает и становится крохотной и совсем ничтожной.

Все это произошло незадолго до того, как мне исполнилось семнадцать.

Пока у нас дома происходили все эти ужасы, мы, компания янки, однажды отправились потусить с парнем, которого незадолго до этого приняли в якудза. Поскольку он был новичком, его назначили присматривать за конторой, куда мы и явились, затарившись флаконами с растворителем. Все уже были изрядно под кайфом, когда вдруг неожиданно явился один из старших — парень по имени Накаути. Нам удалось быстренько припрятать все бутылки и пакеты, но мы ничего не могли поделать с запахом — в конторе сильно воняло. Накаути плюхнулся на кушетку и обвел нас насмешливым взглядом. Воцарилось неловкое молчание.

— Когда же вы, дурачье, наконец, повзрослеете? Если хотите побалдеть, так хотя бы пользуйтесь товаром поприличней.

С этими словами он извлек из сумочки на запястье шприц и квадратный пакет в четыре дюйма со «спидом», совсем непохожий на обычные пакетики в полдюйма, которые я видела прежде. Здесь действительно было много наркотика. Накаути небрежно швырнул свой «подарок» на стол.

— Слышь, ты, воды принеси! — скомандовал он приятелю, недавно вступившему в якудза, и тот кинулся со стаканом на кухню.

Накаути взял ножницы и отрезал от журнальной страницы уголок, чтобы воспользоваться им вместо ложечки. Все тут же выстроились в очередь за дозой, причем с таким видом, будто кололись всю жизнь. Я не знала что делать, но все выглядело так, словно ширнуться должен был каждый. С одной стороны, я не могла сказать «извините, я девочка хорошая, на „спидах“ не сижу», а с другой стороны, просто встать и уйти тоже не могла.

— Ты ведь тоже колешься, да? — спросила меня подружка Мицуэ, словно речь шла о чем-то совершенно заурядном. Она только что приняла дозу и, увидев, что я медлю с ответом, ухмыльнувшись, произнесла: — Только не говори мне, что никогда раньше не пробовала.

— Ну да, кололась, а что? — со злобой в голосе отозвалась я, напустив на себя вид опытной наркоманки. Я решила уколоться, не то мои друзья-янки подумали бы, будто я перетрусила. Мне хотелось, чтобы все считали меня крутой.

Последовав примеру других, я крепко сжала предплечье левой руки и хлопала по ней, пока не проступили вены, после чего подставила ее Накаути.

— Хорошая вена, — сказал он с улыбкой и вогнал мне в руку шприц. Когда игла примерно на треть углубилась в мою плоть, шприц стал наполняться кровью.

— Ладно, достаточно.

Как только я ослабила давление на руку, Накаути медленно до упора выжал шток, быстро выдернул иглу, после чего протянул мне салфетку.

— Спасибо, — сказала я, приложив ее к месту укола, и неожиданно почувствовала, как по всему телу словно прошла ледяная волна. Мне показалось, будто волосы у меня встали дыбом.

— Ну что, торкнуло? — спросил Накаути, наполнив шприц водой из стакана и опорожнив его в пепельницу.

— Не очень, — отозвалась я. Я толком не знала, как именно должна была себя чувствовать.

— Че, прикалываешься? Странно. Доза нормальная, должно было хватить. Наверное, ты просто крепкая. Я тебе еще вколю, ладно?

Накаути кивнул новичку из банды, чтобы он сменил воду в стакане и опорожнил пепельницу.

— Думаешь, этого хватит? — спросил он, насыпав порошка на записную книжку.

Я кивнула, надеясь, что выгляжу не настолько растерянной, какой я себя на самом деле ощущала. Накаути напустил на себя серьезный вид:

— Вот это доза реальная!

После второго укола меня словно молнией ударило — волна прокатилась от пяток до макушки.

— Ну че? Сейчас торкнуло?

— Ага! Совсем другое дело.

Подошла Мицуэ и посмотрела мне в лицо:

— Сёко, ты уверена, что тебе столько нормально?

— В самый раз. Не волнуйся.

Изрядно наколовшись стимуляторами, остаток ночи мы курили марихуану, смеялись и шутили. Однако где-то на рассвете я почувствовала, что задыхаюсь, а на тело, которое, казалось, до этого плыло по воздуху, навалилась невероятная тяжесть. Чувство исступленного восторга сменилось страшной мукой. Теперь я, наконец, начала понимать, почему ребята тогда, в девятом классе, были готовы на все что угодно ради дозы «спидов». Пока я об этом думала, у меня начался отходняк. Насколько я могла судить, друзья боролись с этим просто — делали себе новый укол.

Подошел Накаути, заметив мое состояние:

— Давай, кольнись еще разок. Там этого добра навалом.

— Да не, со мной все нормально. Я лучше сейчас домой поеду.

— Может, тебе лучше полежать немного?

— Не, спасибо за все, но я лучше пойду.

— Ладно, заходи, когда захочешь. Эй, слышь! Сёко уходит. Вызови ей такси.

— Будет сделано! — ответил его молодой помощник радостным голосом, который почему-то меня раздражал.

— Это тебе на дорогу, — сказал Накаути, сунув в карман моей жакетки купюру в десять тысяч иен. — Как доедешь, позвони мне.

— Обязательно, — ответила я слабым голосом.

Вскоре я услышала, как подъехало такси. Друзья сказали, что потусят здесь еще немного. Мне было все равно, единственное, чего хотелось, — как можно быстрее убраться из этого места. Я поспешно придумала отговорку, распахнула тяжелую железную дверь конторы и заползла в поджидавшую меня машину. Боялась, водитель что-нибудь заметит, поэтому изо всех сил старалась выглядеть спокойной и любезной. Казалось, мы ехали целую вечность.

Парадную дверь снова оставили открытой. Из дома до меня доносились крики агентов по взысканию долгов. Вот и снова я очутилась в аду — причем это даже не было галлюцинацией. Блин, ужас какой — и в собственном доме невозможно спрятаться! Я со всех ног, будто за мной кто-то гнался, бросилась к ближайшему телефону-автомату.

— Привет, это я, Сёко. Со мной все нормально, я дома.

— Это хорошо. Ой, Сёко, погоди. Накаути-сан хочет с тобой поговорить.

— Сёко? Рад тебя слышать. Слушай, ты чего так тяжело дышишь? Ты себя нормально чувствуешь?

— Да, все ништяк. Я не могла звякнуть тебе из дома, вот и побежала к телефону-автомату.

— Представить не могу, что ты смогла бежать в таком состоянии, — рассмеялся Накаути.

— Спасибо тебе за замечательную ночь.

— Да не за что, никаких проблем. Слушай, загляни ко мне на днях, договорились? Не хочешь одна — приходи с Мицуэ. По рукам?

— Спасибо. Ладно, пока.

Я повесила трубку и побрела к дому. Дорога поднималась на небольшой холм, но, когда я взобралась наверх, мне показалась, я покорила высокую гору.

Вернувшись домой, я обнаружила на полу осколки любимой маминой вазы и опрокинутую подставку для цветов. Какая разница, под кайфом я или нет, — моя жизнь все равно была кошмаром.

Мертвая от усталости, я начала расставлять туфли на стойке, зная, что они в итоге все равно полетят на пол. Потом подняла подставку для цветов и стала собирать осколки, чувствуя слабость и головокружение. Что ж… Я пыталась сбежать из одного ада и оказалась в другом аду — мире сильнодействующих наркотиков. После этого в те немногие разы, когда папа заходил домой, я больше не могла смотреть ему в глаза.

В ту зиму, когда стояли самые лютые холода, кредиторы стали появляться все чаще, а вели они себя при этом еще более решительно и бесцеремонно. Устав от постоянных домашних разборок, я решила пойти с Мицуэ в гости домой к Накаути.

Как только он открыл дверь и предложил нам войти, моя подруга тут же впорхнула внутрь и пошла по квартире так, словно бывала здесь уже миллион раз. Она подошла к окну и плюхнулась на диван из ротанга.

— Сёко, хочешь «спидов»? — спросила она.

— Ты уверена, что можно? — спросила я, помедлив.

— О чем это вы тут разговариваете? О том, за чем пришли, точно?

Накаути рассмеялся, увидев, как мы перешептываемся с Мицуэ.

— Сёко, расслабься, будь как дома. Бери пример с Мицуэ. Она-то здесь постоянно вертится.

Чтобы доказать справедливость его слов, Мицуэ встала, отправилась на кухню и вернулась со стаканом воды. Сначала укол сделали ей, потом наступила и моя очередь.

С этого дня мы регулярно собирались втроем, чтобы полетать на амфетаминах. Я никогда не слышала, что Накаути и Мицуэ встречаются, но между ними явно что-то происходило, поэтому после дозы я никогда не оставалась с ними надолго.

Однажды мы, как обычно, ширнулись, но потом Накаути вдруг сказал, что ему надо выполнить кое-какое поручение. Мицуэ тоже принялась натягивать туфли:

— Ой, Сёко, ты извини, но мне надо сейчас бежать. Ничего если ты посидишь здесь и подождешь меня? Может быть, Накаути-сан быстро вернется.

— А ты надолго?

— Честно говоря, не очень. Может, пока ждешь, поиграешь в приставку?

— Ладно, до встречи!

В поведении Мицуэ было нечто странное, и я почувствовала легкое беспокойство. Накаути вернулся примерно через полчаса. Я сидела в соседней комнате и играла в «нинтэндо», как вдруг из кухни донесся его голос:

— Эй, Сёко, хочешь еще дозняк?

Он вогнал иглу мне в левую руку, которую я перехватила правой. Кровь, показавшаяся в шприце, была гуще и темнее, чем сегодня утром.

«Спасибо, Марио!» — «нинтэндо» сыграла знакомый мотивчик.

Мне уже столько раз удавалось спасти в этой игрушке принцессу, что она должна была находиться в полнейшем восторге. Меня тошнило от игры, но надо было чем-то себя занять, отвлечься от мысли, что я одна в квартире с Накаути и жду Мицуэ, которая, похоже, забыла, что собиралась вернуться.

— Может, оторвешься от джойстика, и перекусим? — предложил Накаути, заметив мое беспокойство.

— Спасибо, я не голодна. Думаю, мне лучше…

— Да куда торопиться-то? Почему бы тебе не поесть перед уходом?

— Мицуэ что-то сильно задерживается. Знаешь, пожалуй, я лучше поеду домой.

— Да ее вообще нет смысла ждать.

— Чего?

— Мицуэ вообще не придет. Давай-ка пока перепихнемся.

— Ты чего, козел??? Руки убрал, да? — Я попыталась вскочить, но он не дал, со страшной силой прижав меня к полу.

— Пусти!

— Не рыпайся, сука!

Он рывком распахнул на мне блузку и сдвинул вверх лифчик.

— Не надо, я не хочу!

— Ну Мицуэ-то не возражала…

— Я не Мицуэ. Пусти!

— Делай что сказано, сука!

Он закатил мне затрещину, задев по левой щеке массивным кольцом. Я почувствовала во рту металлический привкус крови. С леденящим ужасом поняла, что Накаути собрался меня изнасиловать, но ничего не могла с ним сделать.

Я почти потеряла сознание от страха, когда кто-то забарабанил в дверь:

— Открой мне, Накаути-сан! Сёко, ты там?

— Мицуэ! — заорала я, собрав последние силы, оттолкнула Накаути и кинулась к дверям.

— Блядь, какого хуя она вернулась?

Как только Накаути открыл дверь, я выбежала в ночь, даже не потрудившись надеть туфли. Я отправилась домой босиком, чувствуя под ногами холодный асфальт, скрестив на груди руки, чтобы прикрыть разорванную одежду.

Мицуэ позвонила на следующий день:

— Сёко, это ты? Прости за вчерашнее.

— Да какое, на хер, «прости»?!!

— Мне честно-честно очень стыдно. Я просила его этого не делать, правда, просила, но… — она стала всхлипывать.

— Я не желаю тебя слушать. Пока. И не звони мне больше!

А она еще называлась моей подругой… После этого случая я перестала видеться с Мицуэ и ее приятелями и начала тусоваться с другой компанией. Мы регулярно ширялись.

Каждый день к нам домой наведывались самые разные кредиторы, однако так получилось, что одним из наиболее частых гостей стал старый знакомый отца. Его звали Маэдзима, и он раньше состоял в якудза. Будучи ростовщиком, Маэдзима сколотил неплохое состояние, а в прошлом у них с отцом даже были какие-то общие дела. По иронии судьбы, одним из громил, которых он привел с собой, оказался мой кореш по наркотической тусне по имени Кимура.

Однажды, когда они уходили, Кимура чуть слышно мне прошептал: «Пока», и виновато улыбнулся. Это не ускользнуло от внимания Маэдзимы.

— Кимура, ты знаешь эту малышку?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Сёко.

— Так это ты Сёко? — Маэдзима в изумлении рассмеялся.

— Да.

— Хм. Зря ты валяешь дурака. Доставляешь родителям много проблем.

Маэдзима был одет в изысканный дорогой костюм, а его взгляд вселял страх. Я вежливо кивнула в ответ и отправилась к себе в комнату. Почти сразу же мне позвонил Кимура:

— Сёко, ты можешь выйти?

— Ты один?

— Нет, с Маэдзимой-сан.

— Тогда ни за что.

— Слушай, да ладно тебе. Маэдзима-сан велел мне пригласить тебя на ужин.

— Слушай, Кимура-кун, придумай что-нибудь, отмажь меня, ладно?

— Ладно тебе, Сёко! Я тоже пойду. Все будет нормально.

— Был бы ты один, тогда другое дело. А так — извини.

Это была не отговорка. Я боялась встречаться с Маэдзимой. После этого случая Кимура продолжал мне названивать, всякий раз приглашая на свидания, но каждый раз мне удавалось отмазываться. В конце концов Маэдзима позвонил мне сам:

— Сёко, ты же торчишь, так? В семь часов выйдешь из дома, ладно?

Я не могла отказаться. На самом деле я как раз вернулась домой и уже была под кайфом. Мысль о том, что Маэдзима сдаст меня родителям, приводила меня в ужас.

Я повесила трубку и побежала краситься. В семь часов, как мне и было велено, ждала у ворот. «Мерседес-Бенц» Маэдзимы приехал точно вовремя. Я села на пассажирское кресло, и Маэдзима, не говоря ни слова, тронул машину с места. Набравшись храбрости, я спросила, куда мы едем.

— Я знаю тут неподалеку новую гостиницу с караоке в номере. Что скажешь? — спросил он, искоса посмотрев на меня и положив мне руку на колено.

— Какого хуя? Останови машину!

— Ты знаешь, сколько должен твой отец? — спросил Маэдзима, продолжая спокойно вести машину.

— Уверена, что немало.

— «Немало» — это еще очень мягко сказано. Начнем с того, что он задолжал мне просто до хуя.

— Что, правда очень много?

— Ага. Целую кучу денег. Короче, Сёко, лапочка, ты и вправду хочешь увидеть, как все эти долги доведут твоего отца до края? — Его голос сделался елейным.

— Нет.

— Бьюсь об заклад, тебе тоже приходится несладко.

— Это точно.

— Я могу существенно облегчить вам жизнь.

— Серьезно?

— Ну да. Я не заставлю тебя делать ничего такого, что тебе не понравится. Ну… так как? Все еще хочешь, чтобы я тебя высадил?

Я покачала головой.

— Я слыхал, ты на «спидах». У меня сейчас есть с собой.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Прошло уже немало времени с тех пор, когда я в последний раз ощущала запах дорогих кожаных кресел. Вскоре мы приехали в типичный «отель для влюбленных». Этот был построен в форме замка и опутан неоновыми огнями — выглядело на редкость безвкусно. Маэдзима заехал на стоянку, вход в которую был задернут занавесом из черного винила, чтобы посетители могли сохранить инкогнито. Поначалу я решила пойти с ним, но в последний момент поняла, что просто не могу выйти из машины.

Маэдзима наклонился через меня и открыл пассажирскую дверь:

— Не будь ребенком. Вылезай!

Я не сдвинулась с места.

— Ты что, Сёко, совсем мне не веришь?

— Верю, конечно… просто…

Как только мы вошли в гостиничный номер, Маэдзима стянул с себя галстук и велел мне подать ему воды. Я наполнила в ванной комнате стакан и принесла его Маэдзиме. Затем я закатала рукав и приготовила вену. Маэдзима наполнил шприц и умело вогнал его мне в руку. Потом сделал укол себе, после чего встал.

— Я приму ванну, — объявил он.

Встав, он аккуратно опустил рукав и принялся расстегивать рубаху. Я быстро промыла шприц в рукомойнике, после чего повесила костюм Маэдзимы на вешалку. Пустив воду, поспешила к телевизору.

— Иди сюда, — позвал Маэдзима из ванной комнаты.

— Чего?

— Лезь ко мне в ванну.

Я никогда прежде не принимала ванну с мужчиной и настолько смутилась, что у меня заполыхали щеки. Держа перед собой полотенце, я вылила на себя воду, после чего залезла в ванну, стараясь встать к Маэдзиме спиной.

— Ты когда-нибудь трахалась под кайфом?

— Нет…

— У-у-у-у, малыш, тогда ты вообще ничего еще в жизни не испытала. Сейчас я тебе все покажу. А ну-ка тащи сюда свою сладенькую попку.

— Помнишь… о чем мы говорили раньше… о моем отце…

— Об этом позаботятся, не волнуйся. Просто расслабься. Хочешь стать моей девушкой?

— Ммм… Да.

— Ну вот и славно, вот и хорошо. Только… Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никто не должен знать?

Когда я ответила утвердительно, он фыркнул от смеха, сграбастал меня за грудь и так глубоко засунул язык мне в рот, что я чуть не задохнулась.

— Сядь сюда.

После того как мы вылезли из ванны, Маэдзима заставил меня сесть на стоявший рядом низенький деревянный табурет и принялся намыливать мне все тело от макушки до кончиков пальцев. У него на спине была татуировка — мерзко выглядящий персонаж театра кабуки, которого оплетал кольцами дракон. Я смотрела на татуировку сквозь пар, клубившийся в ванной, и казалось, его выдыхает именно этот дракон. Мне чудилось, что я вижу дурной сон. Когда Маэдзима приблизил свое лицо к моему, я крепко зажмурилась.

Приняв ванну, Маэдзима сделал себе еще один укол. Он велел мне последовать его примеру, и, когда я выставила вперед левую руку, он выбрал ту же вену, что и в первый раз, и вогнал в нее иглу. В то самое мгновение, когда он выдернул шприц, на секунду у меня все потемнело перед глазами, и я пришла в ужас, подумала, что ослепла. После этого я могла только лежать на постели, не в силах даже пошевелиться. Маэдзима все перепробовал, но тело не отвечало на его ласки, и в итоге он сдался. Последнее, что я помню, это как он бесцельно шатался по номеру, а потом я провалилась в пустоту. В себя пришла только утром.

— Учитывая, что ты должна была стать просто диким зверем, похоже, ты не особо хороша в постели. Я угадал? — самодовольно ухмыльнулся он. — Ну ладно, не расстраивайся, тебя будет учить настоящий профессионал. После того как мы с тобой, малышка, переспали под «спидами», ты больше никогда не сможешь трахаться по-другому.

Я знала, что он лжет. Я его не любила, так как же секс с ним мог приносить мне удовольствие?

Начиная с того вечера, мы ездили в «отель для влюбленных» почти каждую ночь. Там мы кололись и после этого занимались сексом. Поначалу я лежала неподвижно, не чувствуя ничего, кроме отвращения, но однажды ночью мое тело стало отвечать на его ласки. Я почувствовала прилив возбуждения, а, когда он вошел в меня, вся кровь, что бежала в моих венах, казалось, хлынула к одной точке, и я ощутила, как мне становится все жарче и жарче. Я поймала себя на том, что вцепилась в Маэдзиму и кричу от наслаждения.

До встречи с ним я занималась сексом без особого энтузиазма, просто поскольку этим положено было заниматься. Даже несмотря на то, что некоторые парни проявляли ко мне искренний интерес, после постели отношения с ними заканчивались. Ко мне никто никогда хорошо не относился — я успела несколько раз переспать со случайными знакомыми, которые даже не являлись моими парнями. Только сейчас я узнала, что значит испытать оргазм.

Начиная с этого момента, когда Маэдзима делал мне укол, мне было достаточно увидеть кровь в шприце, чтобы возбудиться.

— Трахни меня. Ну же, мне так хочется, — молила его я, и мы занимались сексом всю ночь.

Вне зависимости от количества уколов, которые я себе делала, я не позволяла называть себя наркоманкой. В моей тусовке несколько ребят подсели на «спиды», и мы перестали им доверять. С ними проводили время только другие наркоты. Когда с тобой разговаривает наркоман, единственное, о чем ты думаешь, это то, что он, наверное, под кайфом и несет всякий бред, и пропускаешь его слова мимо ушей. К тому же дурные слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Даже если ты к этой дряни и пальцем не притрагивался, но, если кто-то решил пустить о тебе сплетню, с тобой, считай, все кончено. Никто не хотел держать у себя в друзьях подсевших на амфетамины.

Один их моих приятелей без конца ширялся, и в итоге у него съехала крыша. Он вбил себе в голову, что его девушка ему изменяет, и поджег ее дом. Он резал себя ножом для вскрытия коробок и занес какую-то заразу. Целыми часами он давил прыщи (а они почти всегда появляются у тех, кто колется стимуляторами), пока кожа не покрылась гнойниками и нарывами. Он всерьез считал, что за ним кто-то шпионит, поэтому заклеил окна в доме оберточной пленкой. Электрические приборы держал отключенными от сети, полагая, что таким образом помешает неведомым врагам прослушивать его дом. Ему казалось, будто он слышит, как соседи говорят про него всякие гадости. Босой, размахивая зажатым в руках ножом, он выбегал за дверь, но там, естественно, никого не было. По улице он шел крадучись, то и дело оглядываясь через плечо, убежденный, что за ним кто-то следит. Когда сидел за рулем, постоянно, словно одержимый, поглядывал в зеркало заднего вида на машину, едущую за ним. Как это ни смешно, но он часто укрывался в полицейском участке, так как верил, что его преследует якудза.

Среди любителей поторчать новости разлетались со страшной скоростью: кого посадили, на кого выдан ордер, кто находится под следствием и кого, следовательно, нужно избегать, в чьем доме проводили обыск. В каких точках товар лучше не брать — там к нему примешивают слишком много всякого дерьма. Где лучше затовариваться, кто недавно подсел, кто — завязал…

Я не желала этого слышать, не желала этого видеть, не желала об этом знать. Я не хотела, чтобы узнали о моем позоре, и не хотела становиться одной из них.

Однако, когда я ширялась с Маэдзимой, наркотик помогал мне забыть о кошмаре, который творился у меня дома. Каждый раз, оказавшись там, я глядела на плачущую мать, которая с ужасом слушала, как в дверь ногами грохочут сборщики долгов; чувствовала, как в меня испуганно вцепляется На-тян, и мне не терпелось поскорей увидеть в шприце собственную кровь и знать, что я вот-вот забудусь, убежав от реальности.

Игла впилась мне в руку, но, когда Маэдзима уже был готов ввести наркотик, он неожиданно потерял вену.

— Блядь, у тебя вены постоянно уходят! Никак попасть не могу.

Он выдернул иглу и принялся хлопать меня по руке, пока та не онемела. Наконец вена снова проступила. Когда Маэдзима опять вогнал иглу, шток качнулся назад, показалась темная кровь, словно грязная пена на загаженной реке, и я почувствовала, как мое тело будто закачалось на волнах.

— Ну что? Вставило?

— Угу.

— Много же тебе сейчас надо! Столько же, сколько и мне.

Я вздохнула и прикурила ему сигарету.

— Снимай одежду и прыгай сюда, — приказал Маэдзима, отбросив покрывало на кровати.

Я изо всех сил прижалась к нему и пробормотала:

— Как же я тебя хочу…

— Да, ты мне тоже начинаешь нравиться, Сёко.

Прошептав мое имя, он сунул мокрый язык мне в ухо. Почему-то вспомнился звук плещущейся воды, как я в детстве резвилась в бассейне у дома и в какие игры мы играли с Маки. Она подговаривала меня попробовать задержать дыхание и проплыть весь бассейн под водой. Мне нравилось — создавалось ощущение, словно я попадала в другой мир.

Эй, уроды, если вы тронете мою сестренку хоть пальцем, вы у меня получите!

Она всегда спасала меня от издевательств. Зачем тебе друзья, если с тобой старшая сестра? Образ Маки стал таять…

— Ну как, малышка, тебе хорошо?

— Ох, очень… Только не останавливайся.

И вновь на меня волной нахлынули воспоминания, на этот раз о том, как мы кормили карпов, живших у нас в пруду. Они всегда устремлялись к берегу, заслышав звуки моих шагов.

Да успокойтесь вы! Еды хватит всем. Поднимая брызги, карпы в неистовстве налезали друг на друга, желая добраться до маленьких катышков корма. Я каждый день кормила наших рыб, и мне нравилась эта приятная обязанность.

Детские воспоминания стали отступать перед омерзительной реальностью. Поначалу сознание словно плыло по волнам, тогда как я сама лежала на круглой кровати в «отеле для влюбленных», но потом я начинала сопротивляться, неожиданно обнаружив, что проваливаюсь в какой-то мрачный зловещий сумрак.


Глава II Дешевые забавы | Дочь якудзы. Шокирующая исповедь дочери гангстера | Глава IV Любовники