home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





III


Уже давно пора было бы понять столь необыкновенно простую истину, что успешность усилий к разрешению еврейского вопроса, хотя бы только в рамках внешних, государственно-политических и общественных отношений, предполагает активное и творческое участие в них также самих евреев, участие, исполненное стремления к истинному миру и благу в духе той деятельной любви, которую справедливо приписывает Л.П. Карсавину его еврейский оппонент. И мы считаем очень удобной исходной точкой для нашей критики господствующих в еврейско-интеллигентской среде воззрений тот выше нами уже отмеченный факт, что и А.З. Штейнберг, столь выгодно отличающийся от подавляющей массы еврейской интеллигенции социалистического толка своим открытым положительным ценением традиционных религиозно-культурных начал, не ушел, однако, от всеобщего, коренного недостатка этой интеллигенции. Всякий искренний и не предвзятый наблюдатель подтвердит — и эта мысль здесь, кажется, не впервые высказывается, — что при всей внешней революционности своего идейного и житейски-бытового облика еврейский периферийный интеллигент не в состоянии преодолеть свой застарелый духовный склероз, свою поистине контрреволюционность дурного стиля, сразу и как бы чудом в нем проявляющиеся при — приближении к обширным, заброшенным пустырям еврейской проблемы. Дойдя до этого рокового места, люди архиреволюционных и анархистско-индифферентных воззрений на веру в Бога, родину, патриотизм, национальность и т. д. вдруг, словно по вмешательству сверхъестественных сил, обращаются в косных, бессмысленно упорствующих педантов. Именно эта животрепещущая, старая и вечно новая тема есть тот пробный камень, на котором так легко обнаружить и обличить, как мало истинного стремления к обновлению и преображению жизни и отношений между людьми у этих мнящих себя и от остальных таковыми почитаемых ультрареволюционеров. Тут теряется всякая память о великой грозе нашего времени, еще потрясающей и уже, в сущности, совершенно разрушившей все старое здание дореволюционного общества со всем комплексом его междунациональных и социальных отношений; теряется всякое ощущение того всесокрушающего морозного вихря из межпланетных, потусторонних пространств, который уничтожил до основания не только старое полицейско-бюрократическое государство, этого застарелого, онтологического врага задавленного чертой оседлости и процентной нормой еврейского интеллигента, но и все старые основы духовного, экономического и политического бытия еврейского народа в России, изменил в корне все отношения, перестроил все перспективы. В больном утопическом сознании периферийного интеллигента только та скала, на которой он возвел нехитрое здание своего упрощенного, бесцветного духовного мира, осталась непоколебленной среди всеобщего крушения и, следовательно, то, чего он так упорно добивался, чего так страстно жаждал — окончательное освобождение от угнетавших и связывавших пут — чудесным образом, препаче всякого чаяния достигнуто, и притом само собою, без особенно активных усилий или особенно тяжелых жертв. Отсюда бессмысленная, утробная боязнь всякой попытки пересмотра сложившейся в настоящее время картины отношений, которая при ближайшем всмотрении, чего доброго, может оказаться вовсе уж не столь идиллической, может потребовать еще истинных и тяжелых усилий. Но одно отдаленное предчувствие того, что голос истории может потребовать чего-то большего, чем простое ожидание того окончательного «уравнения в правах», которое, как зрелый плод, должно само собою свалиться с дерева «диктатуры трудящихся» или mutatis mutandis, «демократической гражданственности» и «истинно народоправства» — приводит нашу периферию в неописуемый ужас, от которого она шарахается пугливо к «старинке» вместе с А.З. Штейнбергом. «Старинка» — это тот старый, привычный круг давно сложившихся и обжитых отношений, при котором голый факт подверженности бесправию и угнетению извне создает право на красивую позу и самолюбование и претензии на некий нравственный капитал, создающиеся сами собою, без особенно глубоких внутренних переживаний, борьбы и преодолений. Как раз в данном случае не следует переоценивать действительно беспредельную, болезненно тонкую чувствительность, с которой периферийный интеллигент реагирует на всякую отдаленнейшую возможность какого бы то ни было поражения своих интересов в области политического и гражданского обихода. При всей своей элементарно-слепой ненависти к «угнетателю», в каких бы внешних формах и категориях этот угнетатель ни получал свое внешнее проявление (как правитель, правительство, правящая группа или слой, «господствующая» нация и т. п.), еврейский периферийный интеллигент умеет ценить не только реальные блага житейски комфортабельного и юридически удовлетворительного внешнего положения, но и те «бичи и скорпионы» власти, которые своими ударами и ужалениями могут еще подогнать его болезненную, удивительную, еще ожидающую своего Достоевского способность и вкус к самопожертвованию ради зла, придать новые ступени к высокой пирамиде его самоутверждения и самолюбования, напитать его самоуединившуюся, болезненную гордость.

Вот этот именно аффект — гордость — придает в наше время преобладающую эмоциональную окраску самочувствию еврейского периферийного интеллигента, а вовсе не стыд за свое происхождение, как это показалось Л.П. Карсавину. Здесь мы сталкиваемся с таким утверждением Л.П. Карсавина, к которому хочется внести необходимую поправку, ясную для всякого, кто имеет возможность наблюдать дела и дни еврейской интеллигенции, так сказать, изнутри и которому национальная исключительность или партийная слепота не закрыла глаз на истинное положение вещей. Для такого наблюдателя представление о еврейском интеллигенте, стыдящемся за свое еврейское происхождение, может показаться либо анахронизмом, либо результатом недостаточно точного размещения Л.П. Карсавиным наблюдавшихся им особей по признаку степени ассимилированности. Вполне естественно, что человек, чье имя или черты лица выдают не совсем чистое происхождение с точки зрения национальности, к которой он себя причисляет, будет болезненно отзываться на попытку причислить его к той национальности, из которой он физически происходит. В подобном явлении, конечно, лишь с очень большой натяжкой можно было бы усмотреть нечто специфически еврейское: ведь от него не свободен никакой, скажем, онемечившийся славянин или француз, обруселый немец и т. п.; так что если иметь в виду евреев, бесповоротно слившихся с окружающей немецкой, польской, русской и т. д. стихией — которых, впрочем, не забыл отметить в своем обзоре и сам Л.П. Карсавин, — то с их стороны, конечно, болезненная реакция на недостаточное уважение к их сыновнему праву по отношению к принявшей их в свое лоно нации вполне основательна и справедлива.

Если теперь, однако, вызвать в своем представлении с возможной полнотой духовных и бытовых признаков основную еврейскую «периферийную» массу, то, повторяем, признак стыда за свое происхождение и весь тот эмоциональный и житейски-бытовой ряд, который с таким чувством был бы связан, явится чем-то совсем не соответствующим его современной нравственной тональности и душевной настроенности. Конечно, и пишущему эти строки приходилось наблюдать в своем непосредственном окружении десятки примеров того, как еврейские интеллигенты, несомненно, национально настроенные, не стеснялись отрекаться от своего еврейства самым постыдным образом во всех тех жизненных положениях, где им в связи с их национально-религиозной принадлежностью могли (или им казалось — зачастую совершенно неосновательно, — что могли) грозить лишения, неприятности или страдания. Без сомнения, однако, подобные явления могли сопутствовать только правовым и бытовым отношениям, которые в настоящее время представляются самим таким евреям некоторым пережитком тягостного прошлого, обреченным на скорое и совершенное уничтожение. С другой стороны, чувства стыда за свое происхождение при публичном их обсуждении в еврейско-интеллигентской среде с чрезвычайной и даже излишней резкостью осуждаются и клеймятся, и сами виновные в таком отречении ощущают его как свой стыд и грех.

Итак, в общем, и если не иметь в виду окончательно слившихся с чужеродною средою, не стыд за свое еврейское происхождение наиболее характеризует те стороны нравственного лика еврейского интеллигента, которым он обращен к своим соседям — друзьям или недругам. Было бы, конечно, излишним высказывать здесь свое удовлетворение по поводу явления, всего только отвечающего некоторому общепринятому нравственному минимуму — обязанности свидетельствовать правду и воздерживаться от лжи.

Но явление это имеет свою обратную и далеко не столько почтенную сторону; и во имя той же обязанности свидетельствовать всегда и во всем чистую и последнюю правду, не смущаясь возможными кривыми и недобросовестными толкованиями, на всякого еврея, которому дорого не столько внешнее благополучие, сколько религиозное и нравственное будущее его народа, возложена обязанность утверждать правду и об этой обратной стороне перед лицом и своего и чужих народов.

Основная опасность, на которую мы здесь хотим указать, состоит в особом, может быть, недостаточно ясно сознаваемом самими периферийными евреями и недостаточно легко поддающемся полному перечислению своих характерных признаков и черт, неистребимом и никакими испытаниями не потрясаемом чувстве оптимизма во взгляде на грядущие судьбы еврейства, в уверенном ожидании каких-то очень больших и житейски осязаемых благ, имеющих выпасть на долю еврейства в самоскорейшем будущем. Оптимизм этот соединяется с горделивым сознанием или, может быть, еще только смутным, подсознательным ощущением некоего грядущего торжества на поверхности политической и социальной жизни человечества таких истин и начал, которые для богоборческого и антирелигиозного сознания еврейского интеллигента являются плодами неизбежной и позитивистски-закономерной эволюции, но при ближайшем рассмотрении оказываются логическим завершением и оформлением, в совершенно искаженном и обезображенном виде, некоторых чисто религиозных и эсхатологических начал, с настойчивостью и непримиримостью отстаиваемых иудейским религиозным сознанием в его двухтысячелетней тяжбе с христианством.

Именно этим, пусть бессознательным, инстинктивным сохранением, даже в самом грубом искажении и падении ее, извечной иудейской религиозной традиции и связанных с нею хилиастических упований, мы можем объяснить себе тот безусловный максимализм, ту истерическую, изуверскую нетерпимость к инакомыслящим из своей среды, с которыми современная периферийная интеллигенция отстаивает политические и социальные принципы либо вульгаризованной, обездушенной западной демократии, либо воинствующего, безбожного и поистине бесчеловечного коммунизма, причем приверженцы первой (демократии) очень смутно и неуверенно осознают границы, в которых она еще может и должна быть защищаема против второго (коммунизма).

Смелая попытка связать современные политические и социальные устремления еврейской периферии с основными эсхатологическими преданиями иудейской религиозной догматики является большой и несомненной заслугой Н.А. Бердяева, в своей книге «Смысл истории» с давно небывалой остротой проникновения и профетическим пафосом восчувствовавшего преемственность этих двух основной важности духовных явлений исторического еврейства на глубине, недоступной для приемов рационалистически— позитивистского исследования. В факте все более ясно обнаруживающегося крушения основных социально-эсхатологических верований и устоев современной демократии и социализма Н.А. Бердяев видит, между прочим, поражение в универсально-историческом плане вековых устремлений и упований еврейства.

Мы надеемся показать в дальнейшем, что этот оригинальный и проницательный мыслитель впадает в ошибку, выдавая свой рельефный и глубоко верный духовный портрет еврейско-периферийного радикала и утописта за синтез духовных черт конкретного содержания религиозно-исторического еврейства. Ошибка эта, впрочем, вполне естественна и даже неизбежна для наблюдателя со стороны, перед которым еврейская периферия в единственном числе выступает как представитель и выразитель народных чаяний и дум, совершенно заслоняя собою истинный нравственнорелигиозный лик основного еврейско-народного примитива, истинное проклятие и несчастье которого именно в том и состоит, что он доныне не выделил из своей среды настоящего, органически с ним связанного водительствующего и представительствующего слоя.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | cледующая глава