home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




I


Настоящая работа имеет целью обоснование правильной и современной постановки многосложного еврейского вопроса в России, с обращением преимущественного внимания на религиозно-культурную и историософскую сторону его. Попутно затрагиваемые возможности в смысле разрешения его, конечно, могут быть намечены лишь в самых общих чертах. От углубления в подробности автора удерживает не только опасение увеличить собою сонмы политических прорицателей о судьбах России, но и отвращение к традициям прогрессистского прожектерства столь недавнего прошлого. Полагая, что только суровая самокритика и строжайшее воздержание от лжеутопических мечтаний может привести к истинно новым точкам зрения и плодотворным результатам, автор тем самым отвергает в самом начале своего изложения приемы и методы дискуссии еврейского вопроса, характерные главным образом для европейской рационалистической, позитивистской и безрелигиозной мысли и сводящиеся к упорному стремлению насильственно втиснуть поставленную проблему в категории расовые, юридические и злободневно-политические. Вместо всего этого мы хотим обозреть истинное ядро русско-еврейской проблемы с тех общих точек зрения на чаемое вселенское призвание нашего общего российского отечества, которые, будучи вынесены из многообразно-трагического опыта великой катастрофы наших дней, стоят в фокусе внимания лучшей части русской культурно-исторической и религиозно-метафизической мысли. В молодом, но сильном верой и Духом учении евразийцев новые воззрения на сущность и значение катастрофы наших дней утверждаются с особенно напряженной сосредоточенностью, широтой и многосторонностью подхода, с большим размахом путепролагающего дерзновения. В свете евразийских учений об органической связанности круга евразийских культур, о предустановленной связи исторических судеб народов с их географическим месторазвитием, о разрушительности влияний западнической псевдоморфозы на внутреннюю культурно-историческую цельность евразийских этнологических субстратов — неожиданно предстает в новом свете также судьба русского еврейства. Мысли, которыми мы здесь намерены поделиться с читателем, зародились в жгучей боли от испепеляющего огня великого вселенского пожара наших дней, уничтожившего до основания не только устои старой жизни и мнимую мощь сильных мира сего (в чем для подавляющего большинства нашей интеллигенции, и в особенности еврейской ее части, состоит право русской катастрофы на звание великой революции), но и потрясшего незыблемый, казалось, фундамент того огромного, многообъемлющего, в основных очертаниях и даже многих детальных частях как будто надежно исследованного и утвержденного духовного мира, в котором двигалась историческая, культурная и социально-государственная мысль длинного ряда поколений головного отряда российского правящего слоя (в евразийском понимании этого термина). Зародившись в непосредственном опыте зла, страданий и унижений, выпавших на долю одного человеческого сознания во время нашей кровавой, исполненной столь многих позорных и бесчеловечных дел революции, среди всеобщего, всестороннего, бурно ускоренного крушения старых кумиров социально-утопического прекраснодушия и народопоклоннического лжеоптимизма, эти мысли выношены и сложились в более твердых очертаниях в безотрадные годы изгнаннического житья. И наилучшим доказательством истинности и реалистичности, в высшем, непрозаическом смысле этого слова, главных элементов евразийского мировоззрения в глазах пишущего эти сроки явилось согласование и сходство их, в их исходных основоположениях и в их дальнейших следствиях и выводах, с результатами его собственных усилий уловить какие-то определенные и всеобщие смыслы, указания и признаки возможных в будущем развитий и свершений в смутно-хаотических чертах лика России наших дней, со всем кровавым разгулом злобно-ограниченного невежества, изуверской нетерпимостью и воинствующе-безбожным фанатизмом ее правящих ныне верхов.

Принадлежа по национальности к восточному, российскому еврейству, автор этих строк в своих попытках осмыслить значение революции не мог не ставить в центр своего внимания вопрос об отношении к явлению, исполненному высочайшего трагизма для всякого, кто, принадлежа по крови и религиозно-культурной традиции еврейству, в то же время ощущает реальность и неразрывность уз, связывающих его с земным отечеством длинного ряда поколений его предков — Россией, с ее самобытным и оригинальным религиозно-культурным, политическим и житейски-бытовым укладом, с высотой ее дерзновенных взлетов и глубиной ее катастрофических падений, с изумительностью ее покорствующего долготерпения и окаянным безудержем ее безбрежного бунта, с патриархальным добродушием и радушием ее широкого духовного гостеприимства и нечеловеческой жестокостью ее минутных кровавых вспышек.

Явление это состоит в факте повального увлечения огромной, подавляющей части еврейской интеллигенции утопическими учениями современного безбожного и, в конечных устремлениях своих, противокультурного и бесчеловечного социализма и в ее прямом, фанатически-активном участии или сочувствии той грандиозной попытке осуществления его внутренно-противоречивых и несбыточных учений, объектом и опытным полем которой стала в наши дни Россия.

До сих пор мы знаем в зарубежной литературе единственный опыт осмысления этой центральной и наиболее важной области русско-еврейского вопроса нашего времени. Честь первой попытки правдивого и мужественного осознания огромной доли вины еврейской интеллигенции во многих отвратительных сторонах и явлениях русской революции и очерчения размеров этой вины перед лицом как мыслящей части зарубежной России, так и нашей, столь нетерпимой к проявлениям самой умеренной самокритики еврейской интеллигенции, — честь эта по справедливости принадлежит группе еврейских деятелей, исполненных духом истинной и заботливой любви к родному народу и в то же время проникнутых духом высокого и искреннего патриотизма по отношению к нашему общероссийскому отечеству. Мы разумеем здесь И.М. Бикермана, Д.С. Пасманика, Г.А. Ландау и остальных участников сборника «Россия и евреи»[1]; их огромная заслуга состоит прежде всего в той последней, беспощадной искренности, с которой они, ничего и ни от кого не скрывая, набросали правдивую клиническую картину болезненного увлечения еврейской интеллигенции лжеутопической фантасмагорией социального максимализма, соединенного с изуверскими формами отрицания всякой ценности за величайшими, тысячелетними устоями человеческой мысли и делания, увлечения, в своих крайних, но неизбежных последствиях принявшего форму навеки не смываемого позора и греха ее не только перед Россией, но и перед духом и основами нашего же тысячелетнего национально-религиозного учения.

Необходимо, однако, признать, что политическое и литературное прошлое этих деятелей, связанное с устаревшими рационалистическими, западническими и прогрессист— ско-демократическими традициями, помешало им заняться поисками истинных корней еврейскойхоблазненности о революции в духовном содержании самой еврейской интеллигенции с тем пытливым проникновением, которого мы вправе были ожидать от их талантливого и страстного об— личительства.

Бесконечно ниже сборника «Россия и евреи» мы оцениваем и как явление общественной мысли, и с точки зрения заложенных апологетических возможностей самостоятельное выступление Д.С. Пасманика в его книге «Русская революция и еврейство», к которому мы ниже возвращаемся.

С русской стороны до самого последнего времени не произошло никакого выступления по еврейскому вопросу в его современной стадии, которое могло бы претендовать на идейную значительность, выходящую за пределы злободневной газетной полемики или граничащих с психопатией курьезных форм одержимости навязчивой идеей, оставляемых нами здесь совершенно в стороне («Сионские протоколы», «Три столицы» В.В. Шульгина и т. п.). В этом замалчивании трагически-серьезной, истинно-значительной сути вопроса сказалась связанность со старыми, отжившими идеологиями или ложный стыд и «иудейский страх» перед открытыми и определенными высказываниями по действительно весьма сложному и болезненному вопросу.

Не изменило в этом отношении положения и новое сочинение В.В. Шульгина, всецело посвященное еврейскому вопросу. Мы имеем в виду его на короткое время нашумевшую книгу «Что нам в вас не нравится». О книге В.В. Шульгина можно сказать, что из содержания ее нельзя обогатиться никакими новыми или значительными идеями по разбираемому в ней вопросу. Но как это нередко бывает, книга от этого отнюдь не лишается известного значения: как «человеческий документ» и как материал для характеристики незаурядной во многих отношениях личности автора она сослужит еще свою службу будущему историку. Трудно в нескольких сотнях страниц книг уловить хоть какую-нибудь дельную, мужественную и нешаблонную мысль; хоть одну проблему, поставленную с полным уразумением ее государственной, не зависящей от преходящего момента важности. Можно видеть известный трагический надрыв в непрошенном, нарочитом и словесно-невоздержном национальном самоуничижении автора. Но нельзя без отвращения читать юродствующие моления В.В. Шульгина к евреям — оставаться, так и быть, властителями России, но не быть властителями жестокими! Неизмерима глубина ненависти, скрытой под этим верноподданническим признанием, но она есть исключительно дело совести писавшего и не подлежит суду человеков. При всей общеизвестной и многолетней остроте спора В. В. Шульгина с русским еврейством, на этот раз он превзошел самого себя; тем не менее его книга едва ли прибавляет что-нибудь существенное к этим давнишним чертам его общественного лица.

Зато она чрезвычайно показательна как иллюстрация на индивидуальном примере совсем иной, гораздо более общей проблемы, остававшейся все время вне поля зрения автора, да и вряд ли ему доступной. Личность В. В. Шульгина еще раз предстает в ней в качестве материала к вопросу о столичном (имперском) и провинциальном (этническом) элементах национально-государственной культуры, в последнее время часто и по разным поводам затрагиваемому. При всей своей высокой личной порядочности, пронесенной через годы небывалых политических бурь, при всем богатстве и сложности своего политического прошлого — В.В. Шульгин за всю свою долгую общественную деятельность, даже и будучи на виду у всей России, так и не сумел вырасти до размеров фигуры действительно общероссийской. Так до конца ему и не удается освободиться от провинциальности, южнорусскости, односторонности, местности интересов и кругозора, литературно целиком вмещающихся в излюбленную им форму обличительно-развлекающего фельетона. Не в этом ли основном противоречии — провинциальных данных и общероссийских притязаний — кроется истинная причина тех ложных, прекарных и трагикомических положений с последующим обилием запоздалых и напрасных самооправданий, которыми доселе кончались для В. В. Шульгина эпизоды его карьеры, рассчитанные на всероссийское значение и признание? Примеры у всех на памяти. Убежденный и закаленный монархист в роковую для государства минуту едет в Ставку «отрекать» покойного Государя и впоследствии, после финала той политической феерии, где ему довелось дебютировать в столь новой и неожиданной роли, истощается в усилиях подвести под свои революционные упражнения какой-то исторический смысл. Смелый эмиссар из Зарубежья совершает легендарное путешествие «за чертополох», благополучно возвращается и слагает для потомства повествование об этом достопамятном событии, с изобилием метких наблюдений и глубокомысленных историко-философских формул относительно блестящих перспектив, открываемых нэпом и т. п., с захватывающими детективно-кинематографическими сценами слежки, погони и спасения; весьма лестная для еврейского самолюбия часть книги посвящена сплошной солилоквии в киевско-одесском стиле, адресованной некоему коллективно-фантастическому Цыперовичу. По возвращении за кордон в один прекрасный день обнаруживается страшная истина о том, что отважный гонец на родину, сам того не подозревая, за все время своих приключений ни разу не пропадал из виду чекистов, выпустивших его обратно лишь по им одним известным соображениям. Героическая эпопея кончается скандалом и грязью. В.В. Шульгин, однако не унывает, обращается к общественному мнению эмиграции с более или менее успокоительными и оптимистическими — quand meme — отписками. Затем, не замолкнув даже на приличествующий случаю минимальный срок, преподносит читающей публике (на средства издательства, посвященного, если не ошибаемся, отстаиванию национально-государственного единства России) продолжение своей оды к Цыперовичу!

С тех пор, по иронии судьбы, В.В. Шульгин лишь в изгнании обратился, по парижскому месту печатания его статей, в публициста, некоторым образом столичного, много времени и сил тратится им на обличения украинского сепаратизма — дело, конечно, заслуживающее всяческой похвалы. Но и в этой области, в которой многоопытному киевскому публицисту, казалось бы, книги в руки, где самая провинциальность и «местность» культурно-областной традиции, его вскормившей, могла бы помочь ему подняться на высоты истинно государственного делания, — В.В. Шульгин теряется в «слишком человеческих» и личных спорах против дубового сепаратистского невежества. И напрасно стали бы мы искать у него разработанной системы общих идей, изобличающей самоубийственные нелепости последнего политического чудища, рожденного из недр европейского утопизма — пресловутого права на «самоопределение» по диалектологическим признакам. Пойти по этому пути значило бы для неунывающего «белого мечтателя» найти некоторые точки соприкосновения с еретиками, усомнившимися в спасительности и непреходящести европейского учительства в этом мире. Гораздо вернее и покойнее предаваться историческим воспоминаниям по разным юбилейным оказиям или даже выносить на суд все терпящей публики давние семейные споры с пресловутым брест-литовским племянником.

Еврейской проблемой, не в пример украинской, В. В. Шульгин занимается очень давно, еще с добрых старых времен всеобщего благополучия, и притом с большей пристальностью; не без публицистического блеска, но и не без излишнего и недостойного шума. При всем разнообразии случаев, побуждавших его браться за перо, основной круг еврейских проблем, привлекавших его внимание, оставался неизменно одним и тем же: это были всегда вопросы примитивного соперничества рас и кровей и еще вечная тревога за исход борьбы за экономическое преобладание, в смысле захвата хозяйственных высот, либеральных профессий и социального статуса, между народом-хозяином и пришельцами. Тем самым В.В. Шульгин становился на почву, которую давно облюбовала еврейская периферия, и на точку зрения, с которой и она разумела русско-еврейский вопрос; противники оказывались, как это ни странно, соблазнительно похожи друг на друга и совсем друг другу по плечу, и спор, безнадежный, но привычный, даже комфортабельный, для обеих сторон, благополучно продолжается до сего дня. Но уже следующий по глубине аспект еврейской проблемы, который мы назовем геополитическим, — противоречие между тесной географической локализованностью расселения евреев на русской равнине и общеимперским значением русско-еврейской культурной и политической коллизии, между неприятием и преодолением местно-провинциальной резиньяции, раскрывающимся в исторических судьбах русского еврейства, и полной государственно-территориальной безболезненностью этого процесса даже в среде утопически-периферийной — все это сознается В.В. Шульгиным весьма смутно и неохотно. Глубочайшая же религиозно— трагическая и провиденциальная сторона русско-еврейской проблемы для него окончательно и навсегда останется книгой за семью печатями, о ней в последней его книге нет даже и мимолетного упоминания, и здесь он как духовный тип еще больше уподобляется еврейской материалистической периферии. Не имея в настоящий момент доступа к книге В.В. Шульгина и имея в свое время случай лишь довольно бегло ее прочитать, мы вынуждены отказаться от поисков некоторых других, еще более конкретных черт, сближающих его облик с этой малопочтенной духовной категорией, которые, мы уверены, нашлись бы в достаточном количестве. По-видимому, слишком враждебно-пристальное внимание к некоторым явлениям, особенно при отсутствии у наблюдателя иммунизирующего аппарата в виде системы собственных положительных и превосходящих идей — небезопасно для него самого в смысле духовной заразы. С другой стороны, давно известно, что еврейско-периферийный тип как духовная субстанция обнаруживает недвусмысленные способности к экспансии за пределы собственно еврейского этнического элемента.

Книга В.В. Шульгина была способна и даже, может быть, рассчитана автором на кратковременную, хотя и довольно шумную сенсацию, к счастью, давно умолкшую. Справедливость требует, впрочем, отметить, что, как всегда, львиная доля заслуги за создание этого succes du scandale принадлежит еврейским литераторам. Самые почетные лавры в этом смысле стяжал, по-видимому, г. Поляков-Литовцев, от статьи которого в газете г. Милюкова, поражающей своей бестактностью и полным отсутствием чувства меры, сильно покоробило даже многих его кадетских единомышленников.

По этому случаю да позволено нам будет коснуться одной любопытной стороны старой юдофильской традиции русской эрдековской печати, сохранившейся за рубежом в полной неприкосновенности. Для защиты против нападок антисемитов эта печать всегда не только гостеприимно предоставляла свои столбцы еврейским журналистам, но и отказывалась от всякой цензуры их ответов, иногда весьма невредной (можно пожалеть, с точки зрения еврейских интересов, что редакторский карандаш г. Милюкова, по-видимому, не прикоснулся к статье г. Полякова-Литовцева). Зато этим, в громадном большинстве случаев, покровительство и ограничивается; редко эрдековские идеологи славянорусского происхождения вдохновляются наветами «черносотенцев» на самостоятельные подвиги защиты угнетенной невинности. И здесь, в эмиграции, мы напрасно искали под «филосемитическими» статьями в республиканской газете подписи г.г. Милюкова, Демидова или Вакара. Зато не упускают подобных случаев г.г. Поляков-Литовцев, Миркин-Гецевич, Бенедиктов, Ст. Иванович и др. и храбро идут в атаку, pro domo sua, не смущаясь и не оглядываясь, идут ли сзади на подкрепление их «арийские» товарищи.


Представители белой, активистской и охранительной идеологии имеют, конечно, слишком много оснований и поводов для решительнейших нападок на еврейство и его роль в событиях нашего времени, но у лучших из них элементарная порядочность и обостренное чувство ответственности диктует воздержание от затрагивания еврейской проблемы, в которой, как они, может быть, сами предвидят, они едва ли смогли бы удержаться на должной высоте объективности и литературных приличий. Вследствие этого некоторые их высказывания в этой области именно своим выделением чисто фактической стороны дела и слишком тщательным воздержанием от комментариев и суждений производят впечатление недоговоренности и фальши.

С другой стороны, в «оппозиционной», кадетско-эрдековской части эмиграции удержались в первобытной чистоте политические нравы и навыки доброго старого времени, когда бесправное положение евреев и их полная непричастность к активному использованию каких бы то ни было частиц политической власти позволяли оппозиции при всякой дискуссии по еврейскому вопросу без дальнейших околичностей или опасений становиться на сторону явно и невинно преследуемых. В этой среде традиции старого фрондирующего юдофильства, в котором часто проявлялось не столько искреннее сочувствие жертвам несправедливого угнетения, сколько готовность и умение использовать существующее положение для своих собственных узкополитических целей, диктуют отрицательное отношение ко всякой попытке сделать русско-еврейский вопрос предметом широкого принципиального обсуждения. Тем менее можно было бы ожидать, что инициатива в этом деле будет внушена со стороны многочисленных и влиятельных слоев зарубежной части еврейской интеллигенции, в которой, не исключая даже значительной части ее социалистических элементов, эрдековские идеалы и прогнозы будущего пользуются большой популярностью. В этой среде сказывается не только обычно присущая нам, евреям-интеллигентам, болезненная щепетильность по отношению ко всякой попытке сделать предметом разбирательства наши действия и склонности, но и истинно мещанская боязнь перед широкой и принципиальной постановкой и трактовкой важных вопросов жизни с действительно новых и плодотворных точек зрения. К этому истинно буржуазному, в худшем смысле этого и вообще столь малопочтенного слова, противлению социалистическо-радикального духа всякой истинной новизне нам придется еще возвращаться в дальнейшем.

Еще менее приходится ожидать чего-либо нового и оригинального в интересующем нас направлении со стороны радикально-социалистических течений в эмиграции или со стороны той части внутрироссийской интеллигенции, которая связана с нынешними коммунистическими держателями и монополистами власти. Несмотря на внешнее разрешение еврейского вопроса в Советской России, входящее в область действия простой и механической отмены и уничтожения всяких национальных и паспортно-вероисповедных ограничений (отмена эта, впрочем, восходит к Временному правительству), по существу, вопрос этот, во всей сложности вытекающих из него государственно-правовых и житейски-бытовых следствий, остается неразрешенным и там, о чем свидетельствует разрастающийся, по единогласному свидетельству наблюдателей, антисемитизм. Разрешение вопроса, в истинных и последних основаниях своих религиозного и эсхатологического, исходящее от власти безбожной и материалистической, для которой вероисповедные и национальные различия между людьми представляются только терпимым до времени злом, во всяком случае, чем-то досадным и отживающим или даже отжившим, не может являться хоть сколько-нибудь удовлетворительным для всякого, кто, как мы, видит в наличности религиозного и национального сознания народов некое положительное и непреходящее благо, а историческое шествие и преемство народов и культурных миров осмысливает в категориях таинственных осуществлений внемировых и предвечных предопределений.



Яков Бромберг. Запад, Россия и еврейство. Опыт пересмотра еврейского вопроса | Евреи и Евразия | cледующая глава