home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





XVIII


Истинные размеры и формы участия еврейских народных масс в войне 1914–1918 гг. смогут быть определены и оценены только в будущем; в настоящее же время интерес к событиям войны на русских фронтах заслонен гораздо более ужасными и катастрофическими событиями революции от внимания исследователей — как внутрирусских, так и зарубежных. Поэтому ограничимся замечанием, что, несмотря на юмористическое отношение со стороны большинства военных профессионалов к боевым качествам еврейского солдата, один тот факт, что не менее четверти миллиона сынов «черты оседлости» прошло во время войны ряды войск и что многие и многие тысячи их исполнили свой воинский долг с честью и до конца (число евреев, потерявших в войне жизнь или здоровье навряд ли установлено с удовлетворительной точностью; число георгиевских кавалеров-евреев доходило до 25–30 тысяч — утверждаем по памяти, не имея возможности более верного осведомления) — факт этот дает право надеяться, что и в чисто военном отношении еврейское население России сумеет стать на уровень тех требований тягот и усилий, с которыми обратится к нему общегосударственная власть при организации военной обороны западной границы.

Конечно, такая способность удовлетворить повышенным требованиям со стороны власти в час грозного испытания не может возникнуть некиим чудесным наитием; она предполагает соответствующее воспитание и убеждение личным примером со стороны самой отборной и волевой части народа; но именно с этой стороны настоятельнейшая необходимость в выделении и организации нового отбора из Среды восточноеврейского народа обрисовывается с особенно убеждающей отчетливостью.

О роли, сыгранной еврейской интеллигенцией в революции, уже много говорилось на настоящих страницах; и то, что было здесь сказано не столько по своему фактическому содержанию, не составлявшему нашей цели и за которым мы отсылаем интересующихся к специальным трудам (сборн. «Россия и евреи»; сборник документов Чериковера о погромах; некоторые документы, изданные в советской России и т. д.), сколько по духовному подходу и оценке, расходится с мнениями даже отнюдь не радикально-революционно настроенных исследователей. Мы, конечно, вовсе не хотим быть настолько нескромны, чтобы верить, что наше коренным образом осудительное отношение к этой роли в каком бы то ни было отношении явится последним словом по данному вопросу: мы, напротив, уверены, что больной вопрос о ней будет еще долго предметом ожесточенных прений. Но когда придет время для рассмотрения и разработки огромного политического опыта последней войны, доныне заслоненной последующими событиями революции, то защитникам правоты еврейской интеллигенции во что бы то ни стало едва ли удастся прикрасами и поправками действительности представить в достаточно привлекательном свете воистину возмутительное, циническое отношение к войне и обороне со стороны огромного, положительно подавляющего большинства периферийной интеллигенции. И если в будущем еврейский народ когда-нибудь и получит признанное право на некоторую гордость жертвами, принесенными на алтарь отечества, то будет признано, что эти последние были понесены почти исключительно низовой народной массой, безропотно переносившей и боевую страду неудачной войны, и ужасы ускоренного обучения в запасных частях, и медленное голодное угасание за колючей проволокой в плену, в то время когда просвещенные социалистической или сионистской премудростью периферийные юноши, за исключением немногих признанных неудачников, сидели в тепле, прочно окопавшись за стенами университетских «отсрочек», земгусарских союзов и прочих, еще гораздо худших вещей. Приходилось наблюдать сотни случаев, где люди, мнившие себя солью земли, в постыдной, животной трусости и циничной жажде сохранить блага мещанского спокойствия и уюта, прибегали, чтобы отвертеться от исполнении элементарнейшего гражданского долга, к средствам,

нравственно и физически столь мерзким и приводившим к столь ужасному поруганию собственного человеческого достоинства, что и сейчас, через много лет — и каких лет! — воспоминание о виденном и слышанном вызывает дрожь ужаса и гадливого отвращения. Как существо глубоко пораженное нравственной порчей, периферийный псевдоинтеллигент находил в себе достаточно цинизма, чтобы не только оправдывать свою трусость соображениями «гуманности» и «пацифизма», но и осыпать насмешками и глумлениями тех своих соплеменников, которые осмеливались отстаивать необходимость исполнить свой долг честно и до конца!

Нет, не этими людьми сможет еврейский народ быть достойно представлен в грядущей великой семье народов России-Евразии; и еще через много десятилетий, когда давно умрет бесславная память об уродливом явлении периферийной интеллигенции, о ее делах и днях, еврейскому народу еще долго, в силу одной исторической инерции, придется замаливать зло, ею содеянное, как свой собственный грех и стыд перед историей.

Есть еще одна существенная черта, которой нравственный и житейский облик периферийного интеллигента далеко расходится с исторически закрепленным национальным характером еврея. Та конкретная реалистичность еврея в отношении его к материальной действительности, которую впервые, кажется, философски осознал Вл. Соловьев, сумевший тут же связать ее с некоторыми положительными религиозными и духовными ценностями и отделить ее как от пошлого утилитаризма, так и от смутного, утопического, псевдофилософского материализма, отнюдь не стоит в центре теоретического интереса периферийного человека. Конечно, именно в наше время в житейски-бытовой стороне периферийного облика как раз мещански-утилитарная жадность к устроению личного благополучия проявляется в весьма антипатичных, даже отвратных формах. Но мы видели, что и в других чертах периферийной сущности проступает некое противоестественное смешение искаженных и утрированных черт основного национального характера с посторонними примесями — либо столь же искаженными инонародными, либо вымышленными больной утопической фантазией.

Эту конкретную реалистичность, столь характерную еврейского нравственно-социального облика, мы хотели бы здесь выдвинуть в ее экономическом, обращенном к миру земных ценностей и полезностей, частнобытии. В своих теоретических построениях и в творчестве своих социальных идеалов периферийный интеллигент стоит на точке зрения утопического отрицания значения и ценности личной инициативы в области социально-экономического творчества и защищает безбрежные, всеподавляющие, поистине человекоистребительные крайности коллективизма. Еврейскому же народу искони свойственно такое ценение хозяйственно-творческой деятельности человека, которое положительно выходит за пределы диалектических и узкоутилитарных подходов, оказавшихся столь роковыми для социально-экономического мышления и творчества Запада, и возвышается до уровня утверждений и освящений нравственных и даже религиозных. Людям предубежденным или имевшим действительно случай сталкиваться с какими-нибудь некрасивыми проявлениями еврейской жадности и сребролюбия, слишком легко будет переложить смысл наших утверждений в терминах сатирико-пародических. Но самый факт еврейской активности, предприимчивости и даровитости в области создавания, концентрация и распределения экономических ценностей не будет никем оспариваться, равно как и то, что способности эти могут быть, при направленности по известному руслу, применены на пользу государственного целого. (Например, исследователи экономических явлений русской действительности недавнего прошлого единогласно признают спасительную роль, сыгранную подспудным, мешочным товарообменом, в самочинно-стихийной организации которого как раз еврейские контрабандисты и переправщики сыграли немалую роль, для оживления экономического организма страны, обескровленного во время «военного коммунизма» фантастическими экспериментами утопического самодурства.)

Основная государственно-экономическая проблема Евразии, в ее обосновании трудами П.Н. Савицкого, состоит в необходимости приспособления всех функций и особенностей ее экономического организма к основному и первенствующему фактору огромности ее континентальных протяжений при незначительности и разделенности («четвертованности») ее открытых для плавания побережий и при редкости и неравномерной разбросанности населения. Было бы проявлением некоторой материалистической ограниченности сводить вытекающие отсюда задания к исключительно технической задаче преодоления пространств путем железнодорожного и т. п. строительства, и в этой связи наличность туземного, экономически активного и подвижного элемента, каким является торгово-промышленный слой еврейства с его наследственными навыками к экономической организации может сыграть в будущем весьма положительную роль хотя бы в некоторой существенно и пространственно ограниченной области.

В своей книге «Сумерки Европы» Г.А. Ландау в небольшой главе, отнюдь, по нашему мнению, не исчерпывающей глубины своей темы попутно намечал грядущую роль еврейства в деле восстановления разоренной, пошатнувшейся в своем мировом значении Европы. Здесь факт территориальной разбросанности еврейского народа по многочисленным государствам, число которых еще столь несообразно увеличилось в результате средне— и восточноевропейских балканизационных экспериментов, оценивался г. Ландау как нечто положительное и скрывающее в себе творческие и благотворные возможности. Мы разделяем многие стороны настроенности и положений г. Ландау, но в то же время вынуждены признаться, что в этом приписывании положительно-творческих функций именно «международному еврею», в котором мы усматриваем самую, может быть, беспочвенно-утопическую и отвратную фигуру среди многочисленных обличий, которыми типологически обращена вовне наша периферия, — нам почудилось нечто оптимистически-прекраснодушное и фальшивое. И предносящийся нам образ еврея в грядущей России, преодолевшего наследие кошмарной опеки своей выродившейся периферии, отвергшего ее безбожные, утопические лжеидеалы, осознавшего реальность и ценность своей связи с многообразным российским культурно-историческим миром и на благо этого мира направившего свои недюжинные практические дарования, — в корне отличается от ныне вездесущего коммивояжера во Израиле, международного в том же смысле, что и спальный вагон, в котором он ездит, всюду примелькавшегося и всюду чуждого, — образа, к сожалению, в материальном смысле слишком реального, при всей внутренней его меонической призрачности и какой-то жуткой фантастичности.

Таким образом, грядущему передовому слою русского еврейства не понадобится ни особенных личных усилий, ни тем менее насильственной ломки или искажения народного характера, чтобы принять действенное участие в великом труде по созданию евразийского культурного мира. Возвращаясь к теме евразийской экономики, отметим одно совпадение, с первого взгляда, может быть, незначительное, но при ближайшем рассмотрении не лишенное некоторого положительного смысла, выносящего его за пределы простой курьезности. Экономическая доктрина евразийства обязана своему основателю, П.Н. Савицкому, смелой попыткой наметить философию хозяйственных явлений, свободную от устарелых и ложных догматических шаблонов европейской буржуазно-социалистической экономики, исходящей в своих построениях из абсолютной взаимонепроницаемости сфер деятельности человека как существа религиозно-нравственного и как творца материальных, хозяйственных ценностей. (В этом отношении евразийство отчасти развивает и конкретизирует начала, выдвинутые в свое время С.Н. Булгаковым и позднее С.Л. Франком.) Выходя за пределы чисто теоретических, объективных определений и прозревая в некоторых особенностях русского экономического обихода мало раскрытые западной мыслью черты качественно-нравственного ценения хозяйствования, хозяйственной инициативы и онтологического единовластия хозяйственно-организующей воли в экономическом процессе П.Н. Савицкий в начале своей статьи в 4-й книге «Евразийского временника» обронил интересное замечание о том, что в европейских языках не встречается слова, которым можно было бы точно перевести русское слово «хозяин» во всей его эмоциональной насыщенности не только материально-экономическим, но и юридическим, житейски-бытовым и нравственным смыслом. Прочитав соответствующее место, пишущий эти строки не мог не поразиться тем обстоятельством, что слово, которым переводится «хозяин» на разговорно-еврейское наречие (слово это — семитического, очень древнего происхождения), часто употребляется с оттенком похвального отношения к единоличной хозяйственной инициативе, к разумной и нравственной твердости хозяйствующего, а производное от этого слова прилагательное («хозяйский») даже совсем утеряло свой первоначальный, материальный смысл и употребляется ныне уже исключительно для обозначения положительных, похвальных качеств, в смысле солидности, честности, происхождения из честной и хорошей, хотя бы и бедной семьи, обладания твердыми нравственно-традиционными устоями и т. п. — вообще, для обозначения качеств, совсем несовместимых с голой, вульгарно-материалистической любостяжательностью!

В заключение отметим еще, опираясь на факты не особенно давнего прошлого, ту широту размеров, в которых проявилось участие еврейских предпринимателей и техников в железнодорожном строительстве последних десятилетий прошлого века (Штиглицы, Поляков, А.А. Абрагамсон) и легкость приспособления этой предприимчивости к масштабам и условиям Евразии, которую показывает видное участие еврейских элементов в экономическом внедрении русского влияния на Дальнем Востоке и в полосе КВЖД, а в особенности — факт быстрой акклиматизации и Расселения по степным пространствам Новороссии в XIX веке. В этой несколько неожиданно обнаружившейся тяге восточного еврейства к степным пространствам России можно усматривать преемство от того древнего «избирательного сродства», которое когда-то влекло его предков на равнины Хазарии и Золотой Орды.


* * *


Этими мимолетными и разрозненными замечаниями положительных возможностях соучастия еврейского народа в грядущем труде воссоздания и упрочения особого, самобытного в своей многонародности культурного мира в центре и на северо-востоке Старого Света и отстаивайся его от агрессивно-жадных вожделений со стороны Запада мы закончим нашу по необходимости слишком программатическую, малосвязанную работу. Мы хорошо сознаем, в какой большой мере основываемся в своих суждениях исключительно на данных субъективного опыта, сознаем также, что дали, может быть, слишком много простора чисто интуитивному осмыслению трагической действительности нашего времени и что отсутствие подкрепления многих наших утверждений фактическим и цифровым материалом делает их легко уязвимыми со стороны противников. Тем не менее мы нисколько не сомневаемся, что всякий еврей, в ком злопамятная, наигранная ненависть и завистливо-ограниченный утопизм еще не убили до конца способности к правильной перспективе и независимой оценке явлений непосредственно-ближайшей действительности и беспристрастному их учету, вызовет из глубины своего личного опыта достаточное количество житейски-бытовых проявлений отмеченных нами типических особенностей еврейской утопической периферии. Самое трудное здесь будет состоять в преодолении извечного, воистину постыдного нашего «страха иудейска» перед признанием своих даже несомненнейших недостатков, особенно на людях, т. е. перед общественным мнением окружающих нас народов. В этой черте наш народный характер диаметрально и непримиримо противоположен русскому, в котором потребность и вкус к публичному самоуничижению и самооплеванию, наоборот, достигает столь преувеличенных размеров. Мы, евреи, еще очень плохо поняли, что еврейская проблема затрагивает отнюдь не нас одних только и что она поэтому не только может, но и должна быть предметом гласного и широкого обсуждения. Именно наша объективно несносная привычка вечного суетливого секретничания и шушукания исключительно между собою, преследования и заушения тех, кто осмеливается поведать миру какую-нибудь горькую правду о нас самих, — именно все это не только питает лживые и подтасованные легенды врагов нашего народа и веры, но и ставит нас, во вселенских перспективах, в нелепое и комическое положение сфинкса, загадка которого давно и многократно разгадана.

В наше страшное время элементарный подход ко всякой из запутанного клубка многосложных проблем, не разрешенного и не рассеченного, а поставленного и осложненного революцией, требует полной и беспощадной искренности — беспощадной прежде всего к самому ищущему разрешения. Только максимализм искренности и бесстрашного правдоискательства может быть противопоставлен бурному разливу человекоистребительного максимализма современных социально-утопических лжерелигий; и здесь заключена самая действительная защита «третьего максимализма», заключенного в евразийском учении, против критики со стороны духовных вершин дореволюционного утонченного западничества с его упадочной проповедью минималистической умеренности.

И нам кажется, что как раз в еврейской среде даже люди, преисполненные неподдельной тревоги за будущность своего народа и его связи с Россией и за его истинное благо (более высокого порядка, чем только внешнее благополучие и удовлетворенность), слишком часто склонны малодушно уменьшать высоту нашей требовательности к самим себе, тем уподобляясь сионистскому главарю г. Жаботинскому, некогда провозгласившему «право иметь своих подлецов» при восторженном одобрении полуинтеллигентно-периферийной улицы, или тому молодому сионистскому профессору из одного самоопределившегося государства, который не так давно обосновывал не менее чудовищное «право на банальность».

Со своей стороны мы именно в сознании неизменно проникавшего нас стремления быть, в меру своих духовных сил, до конца откровенными и правдивыми в своей трактовке русско-еврейской проблемы будем черпать силу, которая поможет нам нести свою ответственность за высказанные на этих страницах утверждения.

Последнее замечание приводит нас к мысли о необходимости отдать себе отчет в том, к кому обращена наша речь, в какой среде ожидаем мы найти правильное понимание и отклик.

В этом смысле мы оставляем за пределами своего внимания рассеянные за рубежом России по всем культурным центрам Запада серые и шумливые толпы последних эпигонов нашей интеллигентской периферии, роль которой окончательно сыграна и которая уже не извлечет из слишком мелких недр своего безблагодатного, неблагословенного духа хотя бы того призрачного подобия национально-культурных ценностей, которое доныне давало ей право на водительские и заступительские функции по отношению к народу. Мы проходим мимо нашей глухой и безжизненной интеллигентщины, нашей соли, сделавшейся пресною и брошенной на попирание под ноги исторического шествия народов; и (да простится нам употребление стертого и заезженного революционно-трафаретной фразеологией выражения) через голову старой периферии мы обращаемся к лучшей, качественно отборной части младшего поколения, хотя и выросшего среди кровавых ужасов революции и отчасти обязанного последней своим продвижением в состав ныне формирующегося социально-водительствующего слоя, — но не отравленного злопамятной горечью, переживаний, связанных с утеснениями со стороны старой, изжившей себя дореволюционной власти и успевшего ознакомиться на практике с прелестями социалистического рая или, mutatis mutandis, национально-демократической политики на самооопределившихся окраинах. Есть признаки, позволяющие утверждать, что поколение это, по крайней мере в лице своих лучших, наиболее чутких представителей, разочаровалось в методах решения политических и социальных проблем, заключенных в широковещательных проектах утопистов. Оно ощутило в грозовой трагедии пережитой катастрофы некий сверхисторический смысл, выводящий за пределы устаревших рационалистических воззрений, постижение которого властно толкает современного человека, после опыта столетий гуманистического ослепления и гордыни прогрессистской лжеверы, в лоно старой и вечно живой в людях истинной веры. Это — вера в незримое сопутствие Божьих сил и замыслов мятежным земным страдам человека, в существенно-трагический характер власти и общественного водительства как служения и вольного подвига, а не цели похотливых вожделений. Поколение это также должно было оценить по-новому нравственное и эстетическое величие отечественного великодержавия и его основного следствия — органической возможности плодотворного сожительства и сотворчества народов среди глубокого и прочного имперского мира, вопреки упадочным и лживым домыслам самоопределенческих идеологов национального взаимоотчуждения и распыления, от которых на наших глазах теряет свое мировое значение, слабеет, распадается и гибнет среди ядовитых испарений национальной злобы некогда великая культура Запада.

Старые рационально-позитивистские воззрения, кошмар которых еще столь сильно тяготеет над еврейским духом, в наше время достигли своего наивысшего напряжения и заострения в утопической фантасмагории коммунизма, истребляющей лицо человека небывалым захватом своих абсолютистских притязаний. В лице коммунизма, захлебывающегося в им же самим вызванном безбрежном разливе низменных стихий злобствующей ненависти, канонизованной лжи и лицемерного насильничества, погибают с позором старые учения науковерческого безбожия, теряя власть над лучшими умами современности, несмотря на внешнюю видимость победного шествия по шумным торжищам распыленных человеческих толп Запада. И мы верим, что и среди нашего восточного еврейства падет очарование ложных кумиров и что лучшие люди следующих поколений нашего народа устремят свою духовную энергию по руслам истинно творческих, мировых заданий, стоящих перед народами России в ее грядущем религиозном подвиге спасения и вознесения истинно божественных, вечных начал, на которых зиждется культурная и историческая жизнь человечества.

Мы хотели бы здесь еще раз напомнить и подчеркнуть основную задачу, предстоящую еврейской религиозной мысли, которая, по нашему крайнему разумению, может быть выполнена только в той атмосфере первостепенного ценения религиозно-метафизических и историософистских постижений, которую принесет с собой чаемое в грядущем осуществление евразийских государственных, правовых и философских идеалов. Только на пути глубинного утверждения и обоснования несомой нашим народом догматической истины и мистического призвания возможно отстоять существование нашей национально-религиозной правды среди остального единобожески верующего человечества. Устремление исторически присущих нашему народу конкретных дарований и энергий на ложные пути внешнего, политически-правового и материального устроения или, еще хуже, социально-утопических химер приведет только к дальнейшему обессилению и разложению нашей культурно-национальной сущности, среди которого нам останется только то сомнительное, но столь многих из нас, увы, удовлетворяющее, утешение, что рядом с нами тот же нивелирующий и обезличивающий процесс проделывают и другие народы. Нам надо хорошо помнить, что размеры духовного опустошения, произведенного в еврейской душе современными богоборческими, уравнительно-смесительными утопиями так страшны, что только поворот на новые, истинно плодотворные пути способен еще спасти нас от возникновения последнего, страшнейшего сомнения в подлинности и спасительности пронесенной нами через века тяжелого исторического странствия религиозной истины. Только такой религиозный труд очищения и возрождения докажет нам и другим, что не погиб и не обесценился наш исконный, спасительный религиозный максимализм, не смущенный и не поколебленный внешней мощью зла в земной юдоли века сего, но обращающий всю силу своей пламенной веры к грядущим исходам и свершениям вселенской истории. Чем бы ни суждено было завершиться мировой трагедии христианско-иудейской распри — пока жива иудейская религиозность, не будет ни забыт, ни отвергнут народ, издревле одержимый Богом, в день последнего, страшного суда Божьего.

Как бы то ни было, старые пути, уже достаточно исхоженные и изведанные, могут привести нас только к обращению недюжинных духовных сил еврейского народа на службу духу конечного, всемирного и вечного зла. Для всякого искреннего еврея, не потерявшего бесповоротно способности правильного видения и нравственной оценки действительности, такой исход нашей земной истории должен представляться чем-то стократ более страшным, чем полное прекращение нашего национального существования, и признание проигрыша нашей тысячелетней тяжбы с христианством, или даже чем насильственное, физическое истребление целого нашего народа.

Выполнение сложных и многотрудных задач нашего будущего в составе народов России требует от нашего народа прежде всего большого и творческого усилия для выделения из своего состава таких духовных и организаторских сил, которые смогли бы взять на себя великий труд национального водительства и представительства в тех трагических условиях реальной исторической данности, каких можно ожидать после крушения ныне разлагающегося и изживаемого коммунистического режима насилия и устрашения, уже успевшего отравить народы России столь сильно действующими ядами социального разложения. Наш старый представительствующий слой, насквозь отравленный ложью утопического богоборчества, растерявший все духовные ценности, связывавшие его с живым этническим примитивом народа, безнадежно и безоправдательно скомпрометированный своим активным участием или попустительством в ужасах утопического эксперимента нашего времени, — духовно нищ, нравственно разложен и обречен быть выброшенным на свалочное место истории.

Счастливый факт концентрации основного этнографического массива нашего народа в непосредственном соседстве и культурном окружении русского народа не только спасает нас от нивелирующего процесса обезличения, в которое вовлечено западное еврейство; в религиозной стихии православия, с его онтологическим ценением национальной свободы и своеобразия, заложено немало духовных энергий и кладов, из которых сможет черпать наша культурно-религиозная мысль в своем искании выхода из нынешнего своего состояния жалкого упадка на вольные просторы истинно благодатного творчества.

Нельзя отрицать огромное значение современных попыток обоснования и апологии иудаистической догматики со стороны некоторых представителей западного еврейства, воспитанных на лучших традициях немецкой идеалистической философии (в особенности высоко следует поставить в этом отношении замечательную религиозно-философскую систему Франца Розенцвейга[29]), о которой см. статью C.Л. Франка в № 2 журнала «Путь»[30].

Но отсутствие живущего истинно национальной жизнью культурно-народного субстрата, сведенного к размерам нескольких десятков разбросанных религиозных общин, лишает эти попытки большого значения в смысле исторической действительности даже для самого западного еврейства, для которого гораздо более типичным и остаются жалкие «реформаторские» потуги «съездов либерального еврейства» и т. п., и настоящее понимание и применение они смогут найти только на Востоке.

Тем из нас, кто, по инерции слишком долго длившейся национальной замкнутости, страшится сближения с иноверной религиозной стихией, следовало бы почаще вспоминать, что элементы отталкивания от иноверия в нашей религиозной традиции всегда связаны со стихийной реакцией против опасностей язычества и безбожия (приведем как первые попавшиеся примеры среди бесчисленного множества других: Исх. XXIV, 16; Иезек. XXIII, 30). И нам пора преодолеть пережитки нетерпимого невежества, кощунственно отождествляющего с язычеством единобожие, хотя и иноверное, у окружающих нас народов, тем впадая в тот же грех самовозносящейся гордыни, что и католичество, столь часто усматривающее даже в наиболее близких к себе христианских церквах только потенциальный объект миссионерского воздействия.

Но мы должны также признать, что и русский народ, как основной и связующий народ евразийского мира и преобладающий в нем не только численно, но и по своим культурам и политическим заслугам, вправе, со своей стороны, предъявить нам, евреям, большие и важные требования. Именно заложенные в русском православии начала уважения и ценения чужой духовно-региозной самобытности и свободы тем более оправдывают его охранение и защиту православия как своей высшей, последней духовной ценности, в наши дни угнетаемой и поносимой приспешниками воинствующего безбожия, в сонмище которых мы находим непомерно большое число представителей еврейской периферии, факт восстания которых против религиозных начал вообще, в том числе и еврейских, никак не может служить нам оправданием.

В наши дни, спасаясь от напора разрушительных волн всезатопляющего разлива европейской безбожной и бездушной, безлико-смесительной пошлости, от упадочного эпигонства некогда великого и творчески активного западного духа, среди величайшей на памяти людей исторической бури и непогоды, оснащается в дальний путь, к новым, еще неведомым берегам и вершинам, корабль многострадальной России, подобно некоему новому ковчегу Ноеву, и в нем сокрыты истинные, последние смыслы и исходы грядущих вселенских судеб. Войдут ли в этот ковчег, яко тварь чистая, и потомки народа, древле явившего миру трагический пафос религиозно-мессианского избранничества?

Это зависит прежде всего и больше всего от самого еврейского народа, от того, найдется ли в нем самом достаточно творческих сил, воли к бытию, мужественной и зрячей ненависти к духу зла, гибели и небытия, чтобы спастись и возродиться из нынешнего своего глубокого исторического и духовного упадка.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | Вместо послесловия