home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





XVII


Евразийство возносит на величайшую высоту постижения и ценения исполненность высокими религиозно-мистическими и нравственными началами, проявляющуюся не только в основной этнической толще единобожески верующих народов России, но и в духовной настроенности и потенциальных устремлениях их передовых слоев; оно видит некое обратно отраженное проявление этих начал, в искаженном и ублюдочном виде, даже в хлыстовском изуверстве исторического и современного общероссийского богоборства. Оно считает этот первичный и самоочевидный факт, подтверждаемый самым поверхностным наблюдением и в особенности подкрепляемый зрелищем духовной жизни современного пресыщенного мнимым знанием Запада, основоположным и лежащим во главе угла всяких возможных идеологических построений и чаяний о судьбах России и ее вселенском призвании. Уже в порядке простого наблюдения исторической эмпирии евразийство не может упустить из поля зрения сосредоточенность на западной окраине Евразии, в месте, где пролегает столь проблематическая, чреватая возможностями трагически-грандиозной борьбы граница ее с Западом, — основной массы народа израильского, впервые в истории рода человеческого осознавшего и мистически прочувствовавшего смысл своего земного назначения в категориях мессианского призвания перед лицом Божиим. На этот поразительный факт совпадения области расселения восточноеврейского народа с территорией, промежуточной между географическими обиталищами народов русского и польского, искони борцов за идеи православной и католической теократии, указывав свыше 40 лет назад Вл. Соловьев. С тех пор много воды утекло; соотношение материально-политических сил России и Польши радикально изменилось в пользу последней; и передовые слои народа Товянского, Мицкевича и Крусинского оказались не только глухи и слепы к мировому смыслу русской трагедии, гораздо более глубокой и сложной, чем та, которую вызвало территориальное растерзание Польши в 1794 г.; у них оказалось слишком много элементарного и неразборчивого злорадства по отношению к историческому врагу, проявляемого в формах, унижающих национально-государственную мысль великого западно-славянского народа до уровня сепаратистского самостийничества. Для приверженца идей демократического самоопределения эта зачастую мелочная, недостойная ненависть вполне объяснима как реакция угнетенных против угнетавшего их режима «царского кнута» и т. п.; но для того, кто помнит, что застарелая традиция польской ненависти к России испытала явственный перерыв в последние десятилетия русского владычества в Польше, теперешний внезапный эмоциональный взрыв в польских сердцах должен быть изъят из сферы причинно-следственных зависимостей в рационалистическом смысле и отнесен к области онтологической, извечной вражды западных и восточных начал.

Это положение обязывает нас, евреев, произвести некий окончательный выбор и осмыслить свою религиозно-культурную и политическую позицию по отношению к Востоку и Западу. Такое осмысление, однако, требует как важнейшей и существеннейшей своей предпосылки пересмотра, утверждения и закрепления основных начал нашей религиозной догматики, требует напряженной, долгой работы многих и лучших умов для очищения и исцеления нашей искаженной и страждущей религиозной духовности от глубоко проникших в ее недра начал скептицизма, безличного и противоличностного смесительства, духовного, социального и политического, от рабских пут воинствующего и изуверского безбожия, в которое вовлечена в тех или иных видах вся наша интеллигенция в лице ее современного поколения. Должна быть произведена последняя, но тем более серьезная и ответственная попытка отстоять достоинство Религиозного еврейства как вселенского и всемирно-исторического вероучения, и усилия в этом деле должны быть Направлены не вовне, не на шумную хлопотливость малых дел и чернильную войну в демократических газетах против действительных и воображаемых врагов, не на мнимые завоевания «равноправия» и прочих внешних и приложимых благ, а против безбожного, антиисторического и утопического духа нашей же периферии, грозящего нам внутри полным духовным измельчанием, вырождением и даже полной национальной гибелью в гораздо большей степени, чем самый свирепый антисемитизм извне.

И у нас есть важные основания верить в то, что среди наличных течений русской исторической, религиозной и общественной мысли евразийство наиболее способно оценить мистическую глубину исторической трагедии еврейского народа во всей ее метаисторической важности и глубине. Мы верим, что бытовая, правовая и политическая обстановка, которая была бы создана евразийской государственностью, из всех мыслимых наиболее благоприятна для исторически предстоящего нам очищения и покаяния в наших больших грехах перед Россией и перед самими собой. Существующий же в наши дни в России сатанократический режим вытравления из глубин сознания и первичного инстинкта народов всех оснований религиозной и культурно-исторической, личностной духовности, мы повторяем это, способен только увеличивать глубину, соблазнительность и неотразимость этого греха и доводить формы его проявления до крайних пределов богоотступнического и бесчеловечного, звериного одичания. В этом смысле каждый лишний год коммунистической диктатуры производит в среде нашего народа, может быть, гораздо большие и непоправимые духовные опустошения, чем среди остальных вассалов и данников Интернационала — мы не устанем повторять это, не боясь обвинений в лицемерии со стороны поклонников легенд о жидомасонско-революционном заговоре.

Наше критическое отношение к политическим идеалам белого движения, в его современной, наиболее чистой, «возрожденской» и «активистской» формации, более всего подвергает нас опасности быть отнесенным за одни скобки с общей массой еврейской периферии, столь трогательнобескорыстно беспокоящейся за участь кремлевских самодержцев наших дней. И мы сохраняем только слабую надежду на то, что высказанные выше соображения о белой идеологии — о ее безоглядно-подражательном, некритическом западничестве, ее слишком резком выдвигании социальной стороны русской катастрофы, ее недостаточно отчетливом восчувствовании сокровенной связи верховной власти как организующе-творческого начала с территорией и народом (или народами) на ней как объектом государственно-культурного делания и потенциальным носителем великих метаисторических предназначений, ее слишком вялом и снисходительном отношении к течениям, более чем подозрительным в смысле всяческого территориально-политического ликвидаторства, — что все это побудит отнести наши опасения по отношению к белой идеологии к разряду не столь предосудительному.

С тем большей решимостью мы призываем к духовному противлению идеям о «мирной эволюции» коммунистического режима в сторону «демократии и народоправства», выдаваемых за всеобщую, всемирную цель всякого исторического развития, в каковой эволюции усматривается ее идеологами наилучший из возможных исходов катастрофического переворота. Мечтания о таком идиллически-безбурном конце революции, столь излюбленные в известных слоях русской эмиграции, особо безусловным и всеобщим успехом пользуются в еврейской ее части, успехом, не только коренящимся в более чем полустолетней традиции столь тесно связанных с «эмансипацией» демократических идеалов, но в еще большей степени питаемым страхом перед погромами, по своей безотчетности и навязчивости могущим быть сравниваемым только со столь заразительной idee fixe о масонах в крайне правых кругах.

Не притязая прибавить на этих страницах что-нибудь новое к громкому хору гораздо более веских и авторитетных голосов, возражающих в настоящее время против лживых идеалов и внутренней противоречивости официального народоправства, и оставаясь в рамках, поставленных нашей темой, ограничимся указанием (по существу тоже, впрочем, весьма не новым) на прямо губительные, даже истребительные действия, произведенные на духовную сущность и религиозно-культурное своеобразие западного еврейства как такового в результате полуторавекового воздействия и участия в политических и умственных течениях эгалитарно-демократического и свободомыслящего Запада. Еще в первых главах настоящей работы мы попытались отметить и подчеркнуть тот факт, что эгалитарно-демократические идеи, встречаясь со слабыми или искаженными чертами еврейской религиозной духовности, способны производить столь чудовищные порождения, как наблюдаемые в таком ужасающем изобилии в политической и умственной жизни современного еврейства. Здесь мы, отчасти повторяя себя, предлагаем еврейскому читателю этих строк подумать, на основании своего собственного общественного опыта, до какой степени безнадежным и невыполнимым оказался бы великий труд воссоздания и оживления основных догматико-метафизических начал нашей религиозно-национальной культуры в условиях лжеконституционного, обмирщенного, эгалитарно-нивелирующего строя. Этот строй сразу привлек бы к себе целиком все силы и симпатии передовых слоев русского еврейства, не исключая разочарованных остатков нынешних адептов разлагающегося и мертвеющего коммунизма, мнимыми благами равенства, доставшегося без жертв и усилий, в силу «естественных прав человека» и в результате «закономерного развития». Он устремил бы еврейскую культурно-философскую мысль, вместе со всей мыслящей Россией, на путь окончательного торжества западных начал и вовлечения в сумеречное умирание разбитой, самовзорвавшейся, деморализованной Европы, теряющей свое былое вселенское значение и не знающей, что с ним делать. Он отвлек бы лучшую часть образованного общества от единственно плодотворного пути — глубинного осмысления судеб России и ее народов во всем разнообразии взаимодействия и иерархического расчленения ее культурных и исторических сфер — на путь пошлого утилитаризма и поверхностно-материалистического, псевдонаучного неверия. Он рассосал бы живую память о потусторонних ужасах ниспосланного России испытания, о его богатой внутренними смыслами, символами и предвещаниями катастрофичности — в темной тине повседневности, в серой обыденщине малых дел. И есть нечто не только объективно-несообразное, но и нравственно отвратное и обидное в представлении о том, что великое потрясение и родильные муки великой российской горы могут, в конечных перспективах и последствиях, разрешиться серенькой, суетливо хлопочущей мышью конституционно-демократического и парламентского государства со всеобщеблагоденственным «уровнем жизни» масс, обилием всяческих бумажных свобод и белоперчаточной вежливостью городовых. (Болезненное влечение к роли акушеров при мышиных родах у великих гор роднит российских эрдеков с еврейскими сионистами; не здесь ли кроется истинная причина их взаимного духовного притяжения и взаимопокровительства?)

Евразийство своей общей концепцией государства как носителя, выразителя и охранителя начал некоей соборной, личностно-окачествованной духовности определенного, в идеале отчетливо очертимого религиозно-культурного и географического мира предоставляет, повторяем, максимум благоприятных условий для истинно великого, духовно-творческого труда и подвига религиозного и культурного самоопределения и самопостижения, очищения и покаяния в своих великих грехах, для решающей попытки вырвать, руководясь испытанным национально-историческим инстинктом, свое живое религиозное чувство из позорного плена у богоборческой, бездушной и идоложертвенной утопии, — для всего того, в чем мы нуждаемся, как в воздухе для дыхания. Но от евразийства мы, евреи, можем ожидать чего-то гораздо большего, чем благоприятное внешнее окружение для тех идеологических и политических проявлений, которыми должно сопровождаться это чаемое возрождение нашего народа. Реальная, а не только книжноидеологическая проникнутость всех областей и тканей общественной и политической жизни страны пафосом онтологического и иерархического самоосознания по отношению к историческому становлению таинственных судеб России на путях живого примера м участия даст нам могучий толчок к национальному самопостижению в его истинном, религиозно-культурном, а не вульгарно-демагогическом, самоопределенческом смысле. В оценке огромности значения наглядно-предметного урока именно для нас, евреев, со свойственной нам жаждой конкретной, вещественной убедительности, мы можем здесь опереться на авторитет Вл. Соловьева (см. его сочинение «Еврейство и христианский вопрос»). Призыв Соловьева воздействовать на религиозно-нравственное сознание евреев конкретно-жизненным примером истинно христианского образа жизни и истинного богоискательства имел в виду конечный и свободный приход евреев к убеждению в превосходстве истины христианства, не отвергающей, но восполняющей Ветхий: Завет, и был, следовательно, произнесен в связи, существенно отличающейся от нашей. Вопрос о конечном обращении Израиля ко Христу, вера в которое для христианина догматически обязательна (Римл. XI, 25–26), отнюдь не может быть затронут на этих страницах; конечное завершение и примирение иудейско-христианской тяжбы, может быть, не вмещается, в своем мировом эсхатологическом значении, в пределы земного, пространственно-временного зона бытия рода человеческого, и здесь было бы уместно повторить, с тем большей силой и ударением, соображения, аналогичные тем, которые приводятся кн. Н.С. Трубецким по вопросу о воссоединении внутри христианства Восточной и Западной церквей. Но и оставаясь при строгом охранении чистоты своей тысячелетней национальной веры, еврейство должно высоко оценить православно-русскую религиозно-философскую мысль и исполняющий ее пророческий дух, должно безошибочным инстинктом своего древнего богоискательства и богоутверждения потянуться на свет огня, ныне возжигаемого Россией для всего еще могущего быть спасенным человечества. И не автор настоящих строк впервые заметил, что пророческий пафос русской религиозной мысли способен возвратить неверующего еврея в лоно веры Израилевой.

Выскажем более определенно то, на что мы намекали в разных местах, и отчасти повторим прежде сказанное: какая бы земная судьба ни была уготована Провидением Израилю в конечных, метаисторических завершениях его пути, в настоящий исторический период великого мирового кризиса вселенские судьбы России предстают перед духовными очами современника, прошедшего опыт и искус наших катастрофических дней, в очертаниях столь грандиозных и в знамениях, преисполненных столь вещего и основоположного для судеб грядущих поколений значения, что в русло их исторических свершений на долгое, ныне еще необозримое время вмещается и историческая участь восточноеврейского народа, наверное же недаром приведенного каким-то извивом своего страннического пути на поля России, столь роковой для него и для которой столь роковым оказался он сам.

Вопрос об истинном, внутреннем и глубинном, а не внешнем и поверхностном приобщении исторических судеб русского еврейства к мировым путям России требует, в первую очередь, новой постановки вопроса о еврейском «правящем слое» — в том смысле этого слова, который усиливаются утвердить за ним творцы социально-политической стороны евразийского учения. То социальное напластование еврейской Среды, которое в течение нескольких десятилетий, отчасти в сознании основной массы самого народа и в большей степени — среди окружающей христианской стихии, принималось за такой правящий слой, за носителя и выразителя народных чаяний, оформляющий и осмысливающий в конкретных категориях содержание житейского, исторического и религиозно-нравственного опыта народа, — оказалось совершенно и безнадежно не удовлетворяющим этому своему высшему и истинному назначению. Еврейская периферийная интеллигенция в наше время окончательно сложилась и обозначилась как аморфное и безликое вместилище неразборчиво-разрушительных энергий и влечений, оказалась до конца и безнадежно слепой и бесчувственной к истинным и последним смыслам исторических катастроф нашего времени. Этому конечному, неизлечимому мещанству ее духа отнюдь не противоречит ее внешняя, многошумливая, бестолковая и крикливая, всячески неблагородная, негероическая и не-трагическая революционность, ее истерическая беспочвенность и утопичность ее злобствующей и злопамятной зависти. Этому полному отсутствию в ней истинного пафоса прозрения и постижения непосредственно грядущих судеб человечества соответствует и внешняя духовная слепота и ограниченность, невежественная элементарщина и элементарное невежество, все более явственно обозначающиеся в духовной сущности и умственном багаже среднего еврейского интеллигента послед, них поколений, все более подравнивающегося и подтягивающегося к тому пошлому типу псевдоинтеллигентного ученого ремесленника, который за годы нашего вынужденного гонения в Европе так успел намозолить глаза. Рано или поздно — и скорее рано, чем поздно — наш народ, со свойственной ему практически-житейской проницательностью и здравым смыслом, прозрит эту печальную истину о настоящей сущности и цене того своего слоя, которому он если никогда не доверял ведения и представительства своих судеб, то с водительствующей ролью которого молчаливо соглашался; он взвесит его на весах своего тысячелетнего трагического мироощущения, исторического опыта и житейской мудрости и найдет его очень легким, пустым и жалким.

Мнимое торжество лжерелигиозных и лжеэсхатологических начал, о которых уже говорилось подробнее на этих страницах, внушающее периферийному еврею столь преувеличенно оптимистические надежды на будущее и придающее ему так много лживой авторитетности и пустого апломба, на глазах всякого непредубежденного наблюдателя развертывающегося перед нами великого исторического действа уже почти окончательно слиняло и рассеялось в небытии. Но в роковой слепоте своей, в своей духовной импотентности и неспособности к творческому прозрению и загадыванию о будущем еврейская периферия сможет убедиться в окончательном банкротстве старого европейско-мещанского, буржуазно-социалистического мира со всей его великой ложью и самовозвеличивающейся гордыней только из факта внешневидимого крушения последнего мирового порождения и ревниво оберегаемого детища европейского позитивно-материалистического безбожия.

Мы разумеем здесь хронологически еще скрытое за завесой грядущего, но на поверхности доступной нам исторической данности проявляющееся в огромном, все увеличивающемся ряде признаков упадка и разложения, неминуемое, медленно, но неумолимо приближающееся падение коммунистического строя в России, сокрушение главы змия изуверского материализма и деятельного богоборчества. В своем падении среди небывалого в истории позора и смрада, среди ужаса человечества перед впервые открывшимся его глазам чудовищным нагромождением доселе скрытых и неотомщенных злодейств коммунистический Вавилон не только увлечет и погребет под собою веру в ценность, оправданность и истину европейского радикального материализма: в этом падении заодно и еврейско-периферийная, злобноограниченная, анархическая и теокластическая утопия будет окончательно разоблачена, изобличена и посрамлена. И если бы не запуганность и забитость еврейского народа, его неохота и непривычка к самостоятельному политическому деланию — этот плод не столько долгого бесправия, сколько утопически-анархических склонностей и страстей наших периферийных радикалов и ничевоков, — то можно было бы от него ожидать, что хоть в этот критический момент, когда спадут покровы со старых, ложных кумиров и они предстанут потрясенному миру во всей отвратительной наготе, у него хватит мужества и решимости открыто, перед лицом России и всего верующего человечества, отречься от своей воистину постыдной «периферийной» накожной болезни и проклясть ее как свою тяжелейшую вину и грех. Но при действительном положении дел приходится, во избежание впадения в новую форму оптимистического утопизма, честно усомниться в том, что еврейский народ в России сумеет найти при завершении нынешнего исторического периода своего бытия достойные формы и оказательства для такого отречения, не впадая в те крайности человеконенавистнического ослепления и истребительной ярости, с которыми Русский народ в 1917 году, с гораздо меньшим правом и за гораздо меньшую вину, совершил революционный разгром своего правящего слоя, — но и без ложной и сентиментальной снисходительности. Как бы то ни было, тяжелая рука исторического возмездия, которая рано или поздно настигнет лжепророков материалистического утопизма и человекоубийственного богоборчества, не минет и нашей столь много и непоправимо согрешившей, бездушно-изуверской духовно-мертвой периферии, она не избегнет дня своего падения, и будет падение ее глубокое и позорное. Нам, живым, подобает предоставить мертвым хоронить своих мертвецов и предаться размышлениям о судьбе, о жизни и о нуждах живых, изыскивать истинные пути и способы для очищения от утопически-идоложертвенной скверны; для постановки дальнейшего раскрытия и свершения судеб еврейского народа на истинные, т. е. религиозно-культурные и нравственные начала; для согласования исторических путей и возможностей нашего народа с вселенской судьбой и мессианским предназначением России — его земного отечества в решительнейшие минуты истории человечества; для сознательного и свободного вхождения в круг народов — носителей идеи и судьбы ныне в муках и крови рождающегося, единого в многообразии, евразийского культурного мира.

На путях осуществления этих великих и новых задач, с тем или иным разрешением которых связан теснейших, и реальнейшим образом вопрос о том, быть или не быть в будущем еврейскому народу в России, в первую очередь нам предстоит вопрос о создании нового «правящего слоя» вместо обреченного на позорную гибель и слом старого — периферийно-интеллигентского. И по нашему глубокому убеждению, ни на одной из старых философско-исторических и социально-политических идеологий не сможет этот новый правящий слой утвердить основы своего духовного лика и творческого делания на благо своего народа и своего отечества. Нашему народу предстоит произвести великое усилие, чтобы выделить из своей среды небольшой численно, но сильный духом и высокий качеством кадр людей, в эмпирических условиях еврейской действительности давным-давно не виданных. Нам понадобятся не те, кто видит конечное и высшее назначение государства в изыскивании способов удовлетворения чрезмерно и безмерно возрастающих, ненасытных потребностей распыленных человеческих толп, но те, кто силой и убеждением личного примера, своей готовностью к воздержанию, борьбе, лишениям, жертвам и подвигам сумеет эти толпы организовать в некое великое, исторически значительное и своеобразное национально-религиозное единство. Вместо одержимых идоложертвенным лжепафосом количеств и множеств пусть придут те, кто сумел оценить творческую активность качественно отборных личностей, опирающихся в своей деятельности и борьбе на органически проявляемое сочувствие и помощь национально-определенной, религиозно-культурной, соборно-личностной среды. Не те, для кого весь прошлый страдальческий путь исторического человечества мыслится грубо-телеологически, как оправдание и пьедестал для грядущих поколений, почему-то наслаждающихся на костях предков «правами», «завоеваниями» и прочими благами «прогресса», а люди, чувствующие себя органическим звеном в живой цепи поколений, осуществляющих таинственные судьбы нации и человечества на тернистом пути раскрытий и свершений, окончательные смыслы которых скрыты в метаисторическом исходе судеб мира сего. Вместо тех, которые с жадно протянутыми руками вожделеют получить побольше земных удовлетворений и полезностей от бесконечно чужого и ненавидимого государства и властей предержащих, должны прийти те, кто может много и щедро давать, давать другим от даров своего духа. Вместо утопически мечтающих растворить в мутной пучине бунтарской анархии извечно антагонистическое натяжение между устремлениями и интересами управляющих и управляемых — пусть придут сильные и смелые люди, глубоко прочувствовавшие имманентную трагику проблемы власти в ее метафизических, потусторонних истоках. Не те, кто будет и впредь замыкаться в гордыне чуждости и отъединения от государственной власти и от иных народов и вер России, не те, кто умеет только вечно требовать для себя уступок и подачек и упражняться в самоокрашивании все новыми мимикрийно-защитными цветами ползучей приспособляемости, — а стойкие и мужественные борцы, осознавшие органическую, предустановленную историческую связь нашего народа с Россией как некий основоположный и неистребимый факт, к которому остальное только рано или поздно «приложится»; которые сумеют претворить этот факт в активно-бодрствующую, дисциплинированную силу, готовую на усилия и жертвы, силу, которая в минуту неминуемой борьбы нового евразийского мира против шовинистических элементов Европы, опять мечтающих о разделах земель и недр, сможет бросить на арену борьбы некое немаловажное и достойное уважения слагаемое.

Отнюдь не претендуя на звание прорицателя и не берясь ставить какие бы то ни было прогнозы будущего, попытаемся определить в самых общих и крупных очертаниях назначение и роль, которую может сыграть еврейский народ в грядущей, чаемо-евразийской России. Основным фактом, из которого должна исходить всякая подобная попытка определения общероссийской роли восточноеврейского народа в категориях теософских и культурно-политических, является, как мы уже имели случай упоминать, расселенность его на крайних юго-западных землях евразийского мира, наиболее уязвимых для нашествия со стороны Европы, для которой эти области в первую очередь явятся притягательным объектом, сулящим размещение избыточного населения и добытие новых рынков для сбыта продуктов промышленности. Наиболее близким соседом этих областей является Польша, в которой живут в весьма трудных национально-политических условиях значительные массы и западнорусского и еврейского населения, и которая, в лице некоторых своих элементов, является покровительницей или даже подстрекательницей всяких самоопределенческих, и самостийнических предприятий на прилегающих к ней территориях нынешнего СССР. Отнюдь не находясь в плену у порожденных завистью лжеучений незадачливых уездных честолюбцев о существовании украинской или белорусской национальностей как совершенно самостоятельных этнических особей и будучи убеждены в единстве русского народа не только как политическом идеале будущего, но и как реальном факте тысячелетней давности, — мы все же не закрываем глаз на тот факт, что махинации самостийных правительств и атаманов, несмотря на недоверчивое и глухо враждебное отношение народных масс, не вызвали, однако же, с их стороны открытого и активного противодействия во имя высших культурных и национальных интересов русского народа — в тех размерах, в каких встретили живое одобрение и отклик социально-максималистские лозунги советской власти. Здесь не место входить в объяснения и истолкования этого явления, отнюдь, конечно, не оправдывающего сепаратистских домогательств, тоже народом не поддержанных; мы устанавливаем только, что здесь для будущности евразийского мира и его способности отстоять себя в обороне против Запада заключена на некоторое время известная опасность, и потому факт расселенности как раз на юго-западных землях миллионных масс еврейского населения, экономически и политически подвижного и активного, за чрезвычайно короткое время сумевшего при полном сохранении своей религиозно-национальной самобытности свободно и даже, в лице некоторых лучших своих представителей, творчески воспринять и оценить общерусскую культуру как нечто и для себя в общегосударственном смысле ценное и обязательное — факт этот должен быть оценен как явление, с точки зрения основных и важнейших государственных интересов, значительное и положительное.

С другой стороны, ужасы нашествий с Запада, во время как европейской, так и гражданской войны (немцев, поляков, румын, галичан и т. п.), надо думать, в достаточной степени поколебали в умах еврейского населения то преклонение перед Западом, которым его отчасти успела заразить его плоскоевропействующая периферия. Есть основания верить и надеяться, что будущее вторжение сил европейского захватничества создаст обстановку, при которой, к большому, надо думать, изумлению и друзей и недругов еврейского народа, повторятся малоизвестные широкой публике обстоятельства памятного 1812 года, когда, по свидетельству высоких военных властей и авторитетов, еврейское население театра войны оказало русской армии большие и ценные услуги. В какой мере и русское правительство того времени оказалось несравненно более на высоте своей задачи и огромной ответственности, чем в войну 1914–1918 гг., показывает, при всей своей общей второстепенности, тот любопытный факт, что оно тогда сумело подойти к еврейским массам с величайшим благожелательством и положительно пророческой широтой понимания именно евразийской, скажем мы анахронически, стороны еврейского религиозного сознания народного характера. Оно широко использовало ассимиляторски-нивелирующие замашки наполеоновского «эмансипационного» законодательства о евреях, под влиянием которого в восточноеврейской массе представление о личности Наполеона было окружено тем же мистическим ужасом, что и, напр., у благочестивых испанцев или русских староверов. Участь, которая постигла бы, в частности, русское еврейство, если бы Отечественная война кончилась победой Запада и Россия еще тогда сделалась опытным полем для западнического эксперимента, ясна для всякого восточного еврея, ныне занесенного волею судеб на Запад и оценивающего по достоинству культурный и житейский тип западного еврея; и поведение еврейских масс в России в войну 1812 г. и было доказательством безошибочной верности их религиозно-национального и историософского инстинкта. Впрочем, этот инстинкт очень низко расценивается современными еврейскими публицистами и историками, сплошь принадлежащими к лагерю сионистско-демократическому и эмансипаторскому, и, напр… С.М. Дубнов во II томе своей «Новейшей истории еврейского народа» как будто не совсем доволен тогдашней ориентацией своих единоверцев, как недоволен он, впрочем, и эмансипаторской политикой Наполеона и всех тех государственных людей того времени, которые на своей родине не обрадовали тамошних евреев с достаточно молниеносной скоростью вожделенной эмансипацией. По-видимому, первое из этих неудовольствий, скорее всего, должно быть приписано технической неудовлетворенности реализации сделки с русским правительством, не принесшей обещанных плодов в смысле эмансипации; во всяком случае г. Дубнову угодить довольно трудно.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | XVIII