home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





XVI


Нить рассказа о единственной в русской истории попытке со стороны некоторых церковных кругов учредить нечто в роде и духе католической инквизиции для преследования заблудших овец стада Христова мерами насильственного понуждения — попытке, имеющей для нас, евреев, помимо общечеловеческого интереса, еще интерес особенно тесной связанности с историей наших путей к России и в России — привел нас в соприкосновение с исполненными пророчески-обличительного духа историческими фигурами непримиримых противников этой затеи, уже тогда провидевших грядущую мировую роль русского православия в его борьбе с католическим Западом. Этим несколько неожиданным образом мы приходим в заключительной части нашей работы к ее исходному пункту, завершая некий круг; ибо к церковно-мистическим и социально-политическим идеям заволжского старчества раннего XVI века, с большой страстностью и патетическим подъемом возвысившего голос в защиту исконных идеалов божеской и человеческой правды, живших в основной социальной толще русского народа во все времена его исторического существования, некоторыми евразийскими писателями возводятся основные элементы евразийской религиозной, историософской и социальной идеологии[26]. Отнюдь не беря на себя задачи дать на предлежащих страницах систематическое изложение этих учений в их общем и принципиальном виде и отсылая за этим к евразийской литературе, достигшей за несколько лет существования евразийства почтенных для условий и масштабов вынужденной эмиграции размеров, мы попытаемся только дать здесь посильное истолкование некоторых пунктов евразийского миросозерцания в приложении к конкретному религиозно-философскому, социальному и политическому содержанию многотрудной еврейской проблемы в свете возможных и желательных ее разрешений на почве России-Евразии и с точки зрения развитых на предыдущих страницах соображений о роли, сыгранной еврейством в событиях русской истории нашего времени, ее смысле и истинных причинах.

Основным исходным пунктом евразийства является опыт построения и утверждения нового учения о сущности и высшем смысле исторического процесса народов, эмпирически осуществляющегося в рамках, созданных одним или сообща многими национально-историческими субъектами самобытных культурных миров, являемых в неразрывной телеологически-избирательной связи с более или менее точно определимыми географическими мирами как влияющей и воспринимающей влияния средой. Историческое становление вселенских судеб таких исторических миров, объемлющих всю совокупность своего антропологического состава, объединенного принадлежностью определенному «месторазвитию», в котором преодолеваются различия, вытекающие из относимости к неодинаковым хронологическим эпохам и физическим расам, — преисполнено пафоса трагической борьбы и героических усилий. В своих последних, премирных глубинах оно устремлено к выполнению некоторых идеальных и символически умопостигаемых заданий, в конечных смыслах своих выходящих за пределы и планы непосредственно данной исторической эмпирии и обретающих свой последний, трансцендентный смысл в свете конечного, эсхатологического разрешения мировых судеб. Конечные мистические глубины великой современной катастрофы России, со всем высоким трагизмом ее незаслуженных страданий, ее напрасного позора, евразийство ставит себе задачей постичь, насколько это доступно в пределах земного знания и человеческого проникновения, в категориях осуществления раскрываемого в ее истории высокого мессианского предназначения, возложенного на Россию как на особый и цельный культурно-исторический мир, географически в известном смысле серединный и синтетический по отношению к остальному человечеству и осуществляющий в условиях своего земного бывания некий особый замысел Божий.

Это углубленное искание конечных, мистических смыслов исторического процесса выводит евразийскую историософию из того безнадежного тупика, в который загнана была богооставленная, исполненная мертвящим духом позитивизма и утилитаризма, обмелевшая и измельчавшая историческая мысль современной Европы, в окончательной и неизлечимой слепоте своей отдавшей себя на службу силам и началам духовного разрушения и релятивистского обезличения, потворствующей злобствующей зависти и более или менее тонко прикрытому безбожию.

Постижение последних смыслов русской исторической трагедии в категориях мессианского, всечеловеческого предназначения, встречаясь в душе еврея с исполненным высокого трагического и эсхатологического напряжения религиозным преданием, доселе живым в его народе, о мистическом и сверхисторическом предопределении судеб Израиля, отнюдь не должно приводить к грубой, воистину материалистической коллизии этих двух особо отмеченных перстом рока исторических сущностей — в том смысле некоего взаимоисключающего состязательства, в котором А.З. Штейнберг довольно произвольно освещает позицию Достоевского по отношению к еврейству. И с этой точки зрения можно и должно установить твердое и принципиальное дилемматическое различение между еврейским восприятием перспективы стать на Западе французом или немцем — единственно для него открытый путь в условиях европейской рационалистической, нивелирующей государственности — и возможностью влить струю своих мессианских энергий в русло явленных грядущей, евразийской России как некоего нового Израиля и Рима одновременно, новых религиозно-мистических знамений, опытов и откровений; запечатлеть свое участие в грядущем всечеловеческом служении России мощной символикой зримых преемств — и все это, не посягая на бессмысленный и бесцельный переход некиих предустановленных границ в виде невозможной и не для одной только стороны нежелательной попытки стать в России русскими. Так велики чаемые уже в близком будущем значение и ценность евразийского религиозно-культурного мира, постигаемые в свете его великого вселенского предназначения, что, без сомнения, всемерное участие и способствование русского еврейства развитию исторических судеб России на необозримое время обеспечивает достойное и адекватное вместилище его собственных исторических становлений и возможностей. Расселение основной массы еврейского народа на крайнем юго-западе евразийского материка, без сомнения, призвано сыграть не менее важную и предопределяющую роль в его судьбах, чем последнее в его предыдущей истории значительное в количественном и культурном смысле оседание — на крайнем юго-западе Европы, насильственно пресеченное насилием со стороны католического государства и инквизиции. То обстоятельство, что народ, в среде и на земле которого имеет свое обитание восточное еврейство, в наши дни возложил на свои рамена бремя великого вселенского призвания, запечатленного мученическим самозакланием России, — только еще более усиливает важность и смысл произошедшей встречи, доводя их до планов и масштабов метаисторических.

Но есть еще более для нас, евреев, важная в субъективном смысле причина, по которой именно мы должны взирать с надеждой на евразийство. Тот поток мессианско-эсхатологических энергий, о котором мы выше говорили, в настоящее время иссяк и заглох в нашей духовной жизни, и мы выше постарались выразить то конечное религиозное сомнение в правоте еврейского дела во вселенской исторической перспективе, в которое обречен впадать всякий еврей, для которого не пустой звук великая религиозно-историческая традиция его народа, при виде повсеместного торжества во всех областях нашей духовной жизни начал утопических и безбожных. Мы указали на необходимость произвести решающий опыт защиты и обоснования нашей религиозно-эсхатологической позиции по отношению к остальному религиозному человечеству — может быть, последний, для которого история еще предоставляет нам возможность; но такой опыт духовного самоопределения может быть проделан только при определенном комплексе разнообразнейших условий — религиозно-культурных, социальных, политических и исторических, — в которых будет протекать бытие русского культурно-политического организма, в состав которого мы входим. Считаем излишним и праздным останавливаться на доказательстве того положения, что попытка произвести такой решающий религиозно-исторический подвиг при существующем в настоящее время на родине государственном и политическом строе — была бы чистейше-утопическим безумием, несмотря на столь раздуваемые поблажки и внимание к еврейскому населению со стороны власти, выражающей таким дешевым способом свое осуждение одному из наиболее популярно-ходовых проявлений «кровавого режима». И это не только потому, что даже сильная духом и вековой организацией и духовным трудом многих поколений, чуждая муки сомнения в себе и в своем призвании православная церковь ведет в России, в сущности, подпольное, катакомбное существование, угнетаемая и заушаемая властью безбожников; весь безвыходный ужас нашего положения в том, что опасность со стороны воинствующего безбожия именно для нас, евреев, более, чем для других, есть опасность не внешняя, а внутренняя; что магнетические токи сатанократического безбожия именно в больной душе еврейского «правящего слоя» отозвались с наибольшей притягательной силой и произвели в ней самые кошмарные опустошения, не вызвав нигде мало-мальски настойчивого и непримиримого протеста. Поэтому для нас, евреев, вопрос о том, падет ли коммунистическая власть вскоре или, попущением Божиим, удержится надолго, есть, насколько может хватать человеческой прозорливости в темную область будущего, вопрос о том, быть ли еще нам как своеобразной национальной особи со своей тысячелетней национально-религиозной традицией — или раствориться во всеобщем царстве мелкого беса безликого, серо-мещанского хамства и пошлости. Что такой мысли будут удивляться присяжные и закоренелые «жидоеды», искренно убежденные в поголовной зараженности всего еврейского народа духовной болезнью коммунизма, — это еще куда ни шло; гораздо хуже то, что и в еврейской среде, в настоящее время столь минималистической в своих требованиях к власти, не в пример еще недавнему прошлому, — эта мысль вызывает раздражительное недоумение: казалось бы, коммунисты не устраивают погромов, принимают евреев на всякие государственные должности — чего еще можно желать?

Аргумент, выдвинутый здесь против коммунизма, — может быть приложен, хотя и с соответствующим количественным ослаблением, и против столь популярных среди еврейской части эмиграции (да, наверное, и внутри России в массах еврейской интеллигенции старого закала) лозунгов демократии и народоправства, по-европейски, с конституцией, парламентом, президентом и прочими атрибутами. В явных или затаенных еврейских воздыханиях по адресу бесцветной толпы русских эрдеков есть слишком много тоски по серым идеалам обывательского, сытого и самодовольного спокойствия, слишком много жажды «устроиться», смешаться с грядущей безличной толпой европообразных мещан, не требуя от себя ни подвигов, ни жертв, и зажить наконец «как у людей», т. е. как на просвещенном Западе, месте нашего теперешнего «рассеяния в рассеянии», где процесс исчезновения носителей еврейской религиозной традиции в окружающем — даже не национальном море, а в мутных топях уравненно-смесительного социального болота протекает с быстротой и бурностью, где именно этим приведением к общему знаменателю безличности и безблагодатности приобретается искомая социальная мимикрия, некий защитный экран среди потока силовых линий религиозно-враждебной стихии. Наш страх перед разрушительностью действия вульгарно-демократических ядов как раз на еврейских дух мы считаем не изъявлением недостаточности нашей веры в конечную устойчивость нашего национально-религиозного типа (в каком смысле такая вера в наше время действительно подвержена искренним сомнениям и тревоге, мы указывали выше), а только нежеланием того, чтобы тип этот был помещен в такие политические и социально-бытовые условия, где его сохранение требовало бы положительно некоего непрерывно являемого и возобновляемого чуда, каковое чаяние представляется глубоко отвратным и кощунственным с той точки зрения мистического реализма, на которую мы себя ставим. Демократический строй слишком безусловно склоняется перед необузданными вожделениями и изменчивой волей наличных человеческих множеств с их неутолимым алканием наибольшего количества физических удовлетворений и наслаждений и наиболее широкого и равномерного их распределения. Он уравнивает, сглаживает все черты истинного национально-культурного своеобразия и оставляет только те из них, которые с наибольшей легкостью могут быть использованы для питания и подогревания человеконенавистнических инстинктов слепой, невежественной улицы. Такой строй государственной жизни менее всего приличествует для эпохи, поставившей себе задачей нахождение и пересмотр ответов на величайшие вопросы жизни и исторических судеб народов в свете пережитых великих и страшных опытов. Проторенные дороги еврейской общественной мысли уже с давних пор, еще со времен борьбы за «равноправие», ведут к «идеалам народоправства и гражданских свобод», но вряд ли мы ошибемся, сказав, что современному поколению идеалы эти, плод безвременья и понижения тонуса государственно-национального чувства в России, никак не покажутся достойным объектом борьбы, дум и жертв, — и в этом скажется один из положительных результатов современного практического изживания социально-политических утопий в их крайнем, максималистически-претенциозном выражении.

Но эта же участь не минет, в конце концов, и того политического направления, которое в обстановке русского Зарубежья выступает в качестве наиболее действенного антагониста идеалов доктринерского демократизма. Остановимся на нем несколько подробнее, не выходя слишком далеко за пределы нашей темы.

О сколько-нибудь заметных симпатиях в среде русского еврейства, как в подсоветской, так и в заграничной его части, к белому движению в его предыдущих исторических стадиях и в его современном идеологическом проявлении — активизме — едва ли можно говорить серьезно[27]. Что касается нас, мы очень далеки от настроений почти поголовного состава нашей интеллигентской периферии, забрасывающей ничтоже сумняшеся, грязью всю огромную, исполненную поистине героического трагизма эпопею белого движения — из-за антиеврейских или просто грабительских эксцессов тех его участников, которые и оказались злыми гениями его, погубившими впоследствии все результаты нечеловеческих усилий и кровавых жертв в момент обеспеченного, казалось, успеха. Мы глубоко убеждены, что наша периферия, поверхностная и невежественная, для которой существуют только сотни тысяч еврейских жертв кровавого революционного лихолетья (оказавшиеся, впрочем, недостаточными для возбуждения в ней хоть самого легкого критического отношения к насильственно-революционным приемам разрешения социально-политических антиномий), но которая равнодушна и к миллионам остальных его жертв, и к факту территориального и государственно-политического разгрома России в процессе революции, столь тяжко затронувшего и четвертовавшего как раз область расселения еврейского народа, и к продолжающемуся до наших дней, превышающему всякие человеческие меры красному террору, — являет этим крайнюю и позорную гипертрофию национального самообожения и самоотъединения. И мы смеем надеяться, что этими недостойными и некрасивыми реминисценциями периферийной психологии не будут объяснять наше критическое отношение к белой идеологии в ее нынешней классической, активистской форме и наше сочувствие идейному движению, общественно-политическим идеалам и историософскому учению евразийцев.

В белой идеологии нашего времени, даже в лице ее самых умеренных, благоразумных и не ослепленных жаждой социальной мести представителей, слишком упорна идейная тяга к сведению всей огромной и многообразной проблематики революции к категориям и определениям внешнеисторического и социального порядка, и этим она с противоположного конца слишком близко подходит к старым, шаблонным приемам радикально-социалистической критики. В ней нет отчетливого представления о самых глубинных, провиденциальных истоках русской трагедии с ее глубокими антиномиями, восходящими к реформам Петра Великого или, вернее, последующих царствований, вышедшим в своем подражании европейским образцам слишком далеко за пределы чисто практических заимствований навыков и приемов прикладного и технического характера, которые и нужны-то, собственно, были лишь для надобностей отстаивания безопасности русского культурно-географического мира от напора агрессивного и органически враждебного Запада, и внесшим в основные устои общества слишком глубокую, роковую трещину. В непоколебимой уверенности белых политиков в том, что позитивные причины революционной катастрофы заключены в «отсталости» России, в том, что она на известное число лет или десятилетий не успела дотянуться до спасительных европейских образцов, в их жажде дорваться до отечественного взбунтовавшегося мужика, если не для произведения над ним мстительной экзекуции (об этом мечтают только самые косные и неисправимо-ненаученные, давая этим только обильный материал для большевистской демагогической агитации), — то хоть затем, чтобы тотчас же начать торопливо остригать его под немецкую гребенку — во всем этом скудном идейном наследии бюрократических времен последних, воистину обреченных царствований можно без больших натяжек искать сходство с некоторыми существеннейшими элементами социально-исторических воззрений правящего слоя коммунистического строя. Ибо в последнем только количественная сторона, его фанатическая прямолинейность и бескомпромиссность восходят к автохтонной, русской мессианско-эсхатологической стихии, тогда как качественно, в своих политических, социальных и революционно-технических вкусах, он, конечно, верно подражает определенным европейским идеалам и прообразам.

Революция дала показательный урок «обнажения смыслов вещей» (Ф.А. Степун), предметно-реального расщепления комплексов привычно-связанных представлений, опутанных густой паутиной всяческих условностей и произвольностей, на их истинные составные части, произвела на практике то, что прежде возможно было лишь для абстрагирующей способности сильного и философски-вышколенного ума. В частности, мы можем наблюдать в белой идеологии серьезный удар, нанесенный тем обычным политическим представлениям, которые связывали прежде идею и навык к властодержательствованию и государственному водительству, патриотическую любовь и ревность о бытии и чести государства как объекта и вместилища реальнотворческих проявлений управляющей и устрояющей власти — с идеей о священности и неприкосновенности основного теософического элемента живой плоти родины — ее территориального достояния. В столь часто проявляемом в белой среде легкомысленно-расточительном отношении к территориальной целости государства даже в нынешних его столь чудовищно урезанных границах, в слишком легкой готовности поплатиться дальнейшими его частями за вооруженную, заведомо не бескорыстную интервенцию первых подвернувшихся великих держав и дружественных соседей мы видим некоторый аналог брест-литовской психологии большевиков и ленинской потребности в «передышке» хотя бы в пределах «Московской губернии». Слишком благодушное отношение некоторых белых политиков и публицистов к уже происшедшим и одобренным свыше фактам территориальных ущемлений России свидетельствует о падении живого ощущения имманентности русского великодержавия, и этому едва ли противоречит излишне шумливая газетная полемика с совершенно ничтожными в политическом и идейном смысле заграничными группами сепаратистов, которым такая полемика на столбцах большой, серьезной печати доставляет только дешевую рекламу, я белой идеологии элемент бессильного и ненужного социального протеста гипертрофически развит в ущерб истинному назначению эмиграции — быть довременной хранительницей лучших культурных и политических традиций России как державы органически великой даже в ее нынешнем состоянии пленения и военной ослабленности, — традиций, имеющих быть во что бы то ни стало пронесенными audessus de la melee, поверх мелкой сутолоки пустых дрязг и ущемленных мелких самолюбий. Этот социальный протест не останавливается перед навязыванием и подкидыванием, хотя бы и задним числом, мещанско-собственнических устремлений, в их вульгарно-европейском частно-правовом понимании, еще живой, воистину подвижнической традиции русской интеллигенции, между тем как в действительности среди всего богатейшего разнообразия идейных течений в ее среде мы именно такие устремления искали бы тщетно. Соблазнительно-утопические учения коммунистов о преобладании грубо-материалистических побуждений и императивов, проявляющемся в основных линиях исторического процесса, получает неожиданное подтверждение и укрепление в этой новой, не к будущему, а к прошедшему и даже не бывшему обращенной утопической фантасмагории. Белая мысль соблазнилась о социальном мире европейского Запада, не только оберегшем его самого от красного призрака, но и подготовившем приют для русской эмиграции; отсюда поздние сожаления о неимении в России к моменту революции крепко сколоченного и государственно мыслящего мещанства, которое могло бы стать действительным оплотом и противоядием против большевизма, именно поскольку последний представляет крайнюю ступень максималистической градации мещанства (similia similibus curantur). Законное в начале революции желание спасти страну от ее ужасов хотя бы этим путем, если бы он был возможен, нисколько не оправдывает, однако, сейчас, когда неизбежное уже случилось, эту химерическую идеализацию всяческой буржуазности, под которой часто скрываются и материально-вознаградительные аппетиты экспроприированных собственников, претензии которых переживут и все земские давности и все кровавые жертвы анархии. И белая идеология слишком часто компрометирует свои самые беззаветно-идеалистические устремления своими попытками идейного оправдания этих собственнических вожделений.

Тлетворное влияние ложной и исковерканной школьно-исторической схемы русской истории, старательно подогнанной под европейские шаблоны усилиями длинного ряда поколений историков и педагогов, еще слишком тяготеет над умами и национальным сознанием зарубежной России. «Вульгата» русской истории (П.М. Бицилли) слишком подчищает и подглаживает ее истинный путь, старательно унитаризируя и подгоняя под европейские мерки всю полноту и богатство ее соприкасаний с многонародным миром равнин и лесов Евразии. Поскольку основной факт русской истории — расселение русского народа по огромной территории и хозяйственное, политическое и культурное освоение ее — приводит историка к вопросу о взаимоотношениях русского народа с остальной многоплеменной евразийской стихией, они мыслятся им в трафаретно-европейских цивилизаторских и культуртрегерских формах. Во всяком случае, факт многонародности России как следствие некоего серединного положения Евразии по отношению к остальным культурным мирам Старого Света, столь чреватый для нее огромными возможностями положительного государственного творчества, воспринимается как нечто неприятное и досадное, и прилагаются все усилия умственных ухищрений, чтобы многоцветный узор восточного ковра России замазать и перекрасить под ласкающее западнический глаз трафаретное однообразие европейского линолеума. Здесь, в своих тайных вожделениях о «монолитном» государстве, в своих малодушнейших и уродливейших формах докатывающихся до мечтаний о «самоопределении Великороссии», белая идеология соблазнительно сближается с психологией всякого рода и мастей самостийников и паневропейских пацифистов. Здесь же, в пренебрежении или некритически-отрицательном отношении к исторической роли инородческих элементов в истории России, проявляется наследие европейского насильнического космополитизма в его самом греховном и отвратном облике воинствующего расизма. Возвращаясь к своей основной теме, мы можем ответить, что значительная доля не религиозного даже, а чисто расового антисемитизма, тщательно изгоняемого со столбцов больших политических органов, но с большой яркостью проявляющегося в сфере житейски-бытовых отношений в зарубежной среде, восходит именно к этому отрицательному и пренебрежительному отношению к истинной роли неславянских элементов в русском прошлом. И питание отрицательной настроенности к евреям вообще свежими воспоминаниями о действительно позорной роли огромной части еврейской интеллигенции в столь многих злейших эксцессах разрушительного углубления революции — идет отчасти из тех же источников, что и несправедливо-подозрительное отношение к невеликорусским племенам России вообще, основное ядро которых, конечно же, нисколько не повинно в махинациях самостийнической полуинтеллигенции.

Евразийство решительно отринуло обветшавшие, мертвые, уже в самой Европе защищаемые только самыми тупыми и невежественными рутинерами схемы исторического развития народов и культурных миров Старого Света. Оно первое среди русских общественных и умственных течений признало многозначительную и творческую роль некоторых не-славянских и даже не-белокожих элементов в создании путей для ныне осуществляемого в грозе и буре, еще закутанного покровом тайны, но уже несомненного вселенского и провиденциального назначения России. Оно не постеснялось, к великому ужасу и негодованию прогрессистских рутинеров и обскурантов свободомысленного космополитизма, заявить от имени грядущей России претензию не только на общепризнанное великое историческое наследие Византии как православного гегемона Востока, но и на государственно-политическое преемство от Золотой Орды, державы монгольской в своем правящем ядре, но по существу многонародной и многоверной, религиозно и культурно в широчайшем и положительнейшем смысле свободолюбивой, проникнутой духом государственно-политического освоения необъятных пространств и творческого, имперского делания истинно мирового размаха. В этом-то пункте евразийству приходится выносить самые ожесточенные и недобросовестные нападки со стороны своих разношерстных противников, зачастую исходящих из взаимно противоположных и даже враждебных политических и принципиальных установок, но умеющих специально на сей предмет дать утихнуть своим разногласиям: верный признак того, что они в евразийстве чуют ту новую историческую силу, которой суждено упразднить и похоронить самые корни тех общекультурных и политических предпосылок, которые приводят их к мелкой и недостойной грызне.

Евразийство проникнуто теософским пафосом безусловного ценения территориальной необъятности России как явления, не только укрепляющего мировой вес и обаяние ее, не только основывающего на непобедимости родных пространств возможность отстоять евразийский мир от вожделений со стороны насильнических элементов Запада, но и исполненного своеобразного, онтологически и эстетически значительного очарования. Евразийство прозревает и осмысливает внутреннюю сущность и сверхисторическое значение соединения в лике России частей, внешне столь разнородных, но связанных необъяснимой, далеко не сводимой на одни внешние или корыстные интересы, взаимной тягой. Этим оно преодолевает не только жалкие, сфабрикованные домыслы воинствующего сепаратизма западничествующих полуинтеллигентов, но и несравненно более опасное ослабление в деморализованном, заблудившемся между трех сосен общерусском «правящем слое» ценения, вкуса и веры в органическую цельность России как внешнюю плоть и оболочку ее имманентного великодержавия, свободного от европейских соблазнов насильнической и корыстной экспансии, но тем более решительно и действенно утверждающего свою охранительную роль по отношению к своеобразию и самодовлению евразийского мира.

Было, без сомнения, нечто пренебрежительное и насмешливое в отношении бюрократических канцелярий старого чиновного Петербурга к разнохарактерным и разноплеменным окраинам государства; и если есть некая крупица правды в жалобах и претензиях современных сепаратистов, то именно здесь ее следует искать. Конечно, утверждения самостийников о существовавшей среди населения окраин потребности в творчестве самостоятельных культурных форм крупного масштаба из недр местных особенностей и языков — представляют собой тенденциозно-утопические, задним числом изобретенные выдумки; но несомненно также, что и истинные культурные вклады окраин в общеимперскую сокровищницу во многих случаях не встречали должного уважения и ценения со стороны правящих кругов, исполненных всякого рода культурных предубеждений и административных навыков западнического происхождения и видевших в факте разноплеменности и пестроты окраин досадную помеху на пути к превращению государства в классический «монолит» англо-французского образца.

Катастрофические события революции с предельной ясностью показали, насколько малоосновательна была эта подозрительность и недоверчивость столичных бюрократов, насколько недооценивался факт органического единства многоплеменной и многоверной России. Не только объем территорий, ныне оказавшихся вне пределов современного СССР, оказался незначительным, но и обнаружилась в населении отторгнутых окраин свободная и интенсивная тяга к России, к великой досаде европейских покровителей и идеологов раздела тех областей, по которым пролегает пока еще проблематическая, неуловимая государственная и культурная граница европейского и евразийского миров.

Для всякого, кто умеет и усиливается за наброшенными на лик России коммунистическими пеленами казенного, лживого словоблуда власти нынешнего дня, прозреть накопление на родине огромных потенциально-творческих энергий, — не может остаться незамеченным факт все возрастающего укрепления связей между отдельными областями и народами современного СССР и параллельно с ним — все возрастающего значения местных культурных и экономических центров, роста самодеятельности и самоценения областей. Все эти явления ничего общего не имеют с диктуемой сверху и питаемой сепаратистскими элементами провинциальной полуинтеллигенции делением на мнимо самостийные республики, коммуны и т. п. и развиваются по совершенно иным линиям и направлениям[28].

То онтологическое обнажение изначальных и коренных смыслов вещей и отношений, которое принесено было морозным вихрем нашей бедственной и кроваво-разгульной революции в атмосферу упадочничества, затемненности и опутанности всяких явлений нравственного и политического мира густой паутиной лжи и предрассудков, — не минуло и сложного комплекса междуобластных и междуплеменных отношений. И вопреки всем малодушным и паникерам, изверившимся в грядущих судьбах России, с одной стороны, и всем тем, с другой стороны, кто сознательно поставил свою политическую карту на будущее разрушение и распад государства, евразийство в своих политических прогнозах и построениях ныне исходит из того факта, что в процессе революции, в котором смешалось столько насильственно пролитой крови разных племен и народов, заканчиваемся, в главных и существеннейших чертах, формирование материально-демотического субстрата Евразии как некоего единого духовного и культурно-бытового супранационального целого, прочность и органичность которого уже явлена в великом огненном испытании наших дней.

Для нас, евреев, во всем этом процессе усиления и роста значения окраин в общеимперской (общесоюзной) культурно-государственной экономии имеет особое значение увеличившееся внимание к национальным и политическим проблемам русского Юго-Запада, толчок к которому дали в период революции австро-германская оккупация, гражданская война, махинации самостийных атаманов и батек, захват иноземцами Волыни и Бессарабии и возникшие отсюда территориальные проблемы и т. д. Понадобились ужасы войны, революции, нашествий и гражданских усобиц, чтобы было оценено по достоинству первостепенное значение для всей России, в самых разнообразных отношениях, всей обширной, богатейшей, многолюдной и многоплеменной области, тяготевшей культурно и экономически к Киеву и Одессе. В наше время на юго-западной окраине доуральской России, в условиях жестокого гнета, разрозненные и деморализованные окраинные племена, и между ними не на последнем месте вечно обижаемые и заушаемые еще старой властью евреи, в одиночестве, лишенные притока свежих культурных и политических сил с Востока, отгороженного непроницаемой стеной, — в меру своих слабых сил отстаивают дело России и русской культуры, хотя бы и в киевском и одесском ее «акцентуированном» виде.

Именно от евразийского строя будущей России наши юго-западные окраины вправе ожидать должного ценения прошлой и будущей роли их в общей экономии великой страны, понесенных ими жертв и усилий в борьбе за свою русскость и грядущего огромного значения их в предстоящей оборонительной борьбе против Запада. Но кроме всего этого, именно евразийство наиболее способно было бы обеспечить и охранить развитие местных национальных и культурных особенностей, не ставя его под подозрение в сепаратизме, по примеру прежней мнительной и бездарной бюрократии (грехи которой, впрочем, многократно и заведомо облыжно преувеличиваются в шаблонных писаниях современных сепаратистов), и не прибегая к европейским трафаретам уравнительно-смесительной ассимиляции.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | cледующая глава