home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





XV


Выше мы попытались наметить, — сознаемся, в самых и общих и смутных чертах, — некоторую область, в которой католичество какими-то сторонами своего мистического мироощущения оказалось созвучным некоторым основным тонам духовного регистра иудаизма.

Истинные размеры этого кажущегося столь парадоксальным родства и его историко-культурный генезис, восходящий, конечно, ко временам пребывания основной массы нынешнего восточноеврейского народа на романо-католическом Западе, может быть обнаружен только в будущем усилиями еврейской догматико-метафизической и религиозно-исторической философии, ныне еще обитающей в области piorum desideriorum. Покуда же нам важно уяснить себе всю грозную опасность для религиозного еврейства, проистекающую из повального укоренения в умах еврейской периферии псевдорелигиозных утопий, в идейно-наличном своем составе являющих собою противоестественную амальгаму ложно понятых и искаженных иудейских и католическо-европейских начал. И поскольку всякое истинно религиозное вероучение не должно мириться с существованием своих же собственных обездушенных подобий, обезображенных смешением с началами, ему чужеродными, религиозное еврейство должно предпринять борьбу с порожденным из его собственных недр еврейским атеизмом и богоборчеством, и в этой борьбе оно не может и не должно пренебречь теми духовными средствами и преимуществами, которые может ему дать сближение, в вышеуказанном смысле, с православием в борьбе последнего против духовных лженачал обезбоженного и насильнического латинского Запада. Мы всемерно подчеркиваем, что именно от Запада в первую очередь грозит религиозному еврейству смертоносная опасность вовлечения в гнилостный процесс опошления, обезбожения, богоотступнического ожесточения умов и сердец, ослабления социальных скреп и отъединения человека от человека, — одним словом, в тот процесс, от которого на наших глазах гибнет и растворяется во всеобщей буржуазно-социалистической пустоте западное еврейство, уже потерявшее национальный лик и достоинство и расколотое на множество общин официально-конфессионального характера.

Историческое прошлое евреев на католическом Западе не только хронологически, но и идейно и нравственно современное западному «средневековью», «гуманизму», «просвещению» и «демократии» доставляет в чрезмерном, даже подавляющем изобилии неотразимые факты ужасающей деморализации еврейской души и нарочитого, планомерного приведения ее в состояние полного религиозно-нравственного маразма и прострации многовековым, поистине дьявольским по своей настойчивости, планомерности и беспощадности мучительством со стороны католического общества, государства и даже церкви. Нам нет нужды восходить в поисках нужных нам примеров ко временам «средневековой» и испанской инквизиции, как это обыкновенно в таких случаях делается[20]. Достаточно вспомнить о не столь давних временах пребывания основной массы восточного еврейства в пределах Речи Посполитой, временах, почитаемых обыкновенно за сравнительно сносный период его существования. Всякому будущему исследователю взаимоотношений католичества и иудейства придется подолгу останавливаться на исполненном многообразного значения феномене многовекового пребывания этнографического стержня еврейского народа в пределах государства, созданного тем из славянских народов, который более ревностно, чем все остальные, усвоил дух латинства (термин «создания» государства взят здесь отнюдь не в том смысле, который приложим к творческому освоению обширных и многонародных пространств; характерное для Польши — как и для Австрии, собирание разнородных и разноплеменных земель посредством дипломатических комбинаций и политических браков существенно отличается от строительства империй колонизационно-творческими усилиями).

Католическая прививка на даровитый, не лишенный многих благороднейших черт славянский дичок произвела в нем очень явственное искажение и опустошение; и недаром на латинской почве произросло то причудливое растение, тот гротескный и в некоторых чертах своего проявления — чудовищный феномен, который широко известен и за пределами социальных и интеллектуальных верхов польского общества, своего этнологического месторождения, под названием гонора польского. Не беремся судить о том, в каком смысле и в каких размерах факт польско-еврейской связанности повлиял на поляков, и мы a priori готовы признать в известных пределах справедливость польских жалоб, если такие существуют; но воздействие польского гонора на нравственную природу еврея, в душевных глубинах которого, может быть, нашлись какие-то отзывающиеся обратным эхом струны, оказалось поистине катастрофически ужасным. Отнюдь не причисляя себя к приверженцам нравственного детерминизма в смысле возможности и оправданности переложения ответственности за собственные грехи на плечи даже несомненного нравственного их виновника, но оставаясь исключительно на точке зрения чисто феноменальной пластичности нравственной действительности, мы не можем тем не менее пройти равнодушно мимо этого воспоминания, одного из ужаснейших, из сравнительно недавнего еврейского прошлого. Подвернувшись под тяжелую магнатскую руку как раз в период разгара формирования того польско-литовского правящего слоя Речи Посполитой, который впоследствии довел ее до окончательного крушения среди небывалого дотоле патриотического и нравственного позора, польский еврей без особенно жестоких или кровавых форм насилия к концу XVIII века оказался выжатым, опустошенным и использованным до конца, как верный и подобострастный слуга — Личарда шляхетского великолепия, как обратный отпечаток поддельной медали шляхетского гонора — и это в планах не только житейски-бытовых, но и политических и исторических: напомним постыдную роль, в которой было использовано, например, еврейское арендаторство как орудие угнетения православия и угашения русского самосознания в населении Западной Руси. Огромная часть самых отвратительных и ненавистных обликов и подобий, в которых являет себя еврей в своих прикосновениях и столкновениях с бытом и потребностями окружающей иноверной среды, генетически восходят ко временам польского эпизода истории восточного еврейства, и именно в тяжелой шляхетской школе перманентного унижения и нравственного калечения воспитался обретший бессмертие еврейский лакей, подхалим и хам, еврейский сводник, посредник, фактор и отельный «мешурес», наглый, нахальный и трусливый, ко всему готовый и на все способный. И если бы наши непримиримо и близоруко западнические периферийные интеллигенты, помешавшиеся на истлевающей трухе европейской вульгарно-смесительной пошлости, способны были исполнить свой истинный долг перед народом, они уже давно подумали бы о том, что для нас, восточных евреев, единственно-конкретная данность проблемы Востока и Запада в ее чисто-политическом аспекте заключается в роковой необходимости произвести решительный выбор между православной Россией и католической Польшей. Tertium non datur, и единственно открытая дорога для прочного приобщения к благам Запада из первых рук ведет через Польшу, на наших глазах возродившуюся из тьмы государственного небытия, принеся с собою во всей сохранившейся неприкосновенности большую часть своих старых политических и политико-воспитательных приемов по отношению к своему инородному населению и еще обогатив их какими-то причудливо-смесительными формами государственности, средними между властью шовинистической улицы и кабинетным лжебонапартизмом. Те из евреев-эмигрантов, кто имеет возможность наблюдать здесь, на Западе, приезжих евреев из так называемых восточных кресов Речи Посполитой, не может не поражаться быстротой понижения умственного и нравственного уровня тамошней еврейской интеллигенции за последние 12–13 лет; добавим еще, что те же результаты отрыва от России приходится наблюдать и на жителях остальных самоопределившихся областей, среди которых пальма печального первенства в этом отношении принадлежит, без сомнения, Бесарабии.

Таким образом, мы не должны ограничиваться тем, что проклянем бесславную память о столетиях нашей латинско-шляхетской выучки, но и должны воспринимать факт непомерно щедрого территориального наделения «великими державами» воскрешенной Речи Посполитой с ее шляхтой и магнатами, мечтающими о границах 1772 года и еще кое о чем, — как нечто чреватое в первую, может быть, очередь именно для нас, восточных евреев, грознейшими опасностями. Мы должны сознать, что факты самой прозаически-реальной действительности повелительно диктуют нам необходимость обращать в поисках помощи взоры свои на Восток[21] и в то же время решимость в неизбежно предстоящей борьбе евразийского Востока за свою самобытность и соборное самосохранение своих народов против европейского Запада бросить вес нашего немаловажного значения и наших не столь уже слабых сил на русскую чашку весов.

Как бы ново и чуждо ни звучал для европейского уха призыв вложиться в грандиозную борьбу евразийского востока против западных культурных начал, вернее, против ядовитого потока продуктов разложения некогда сильной своими дерзаниями и устремлениями западной культуры и против ее насильственных притязаний на универсально-монопольную значимость, каким бы чудовищным ни показался призыв отказаться от привычных, мнимо спасительных идолов, уйти из столь хорошо знакомых и освоенных, обжитых несколькими поколениями еврейской периферии храмов, — тем не менее привычный образ периферийного еврея, исполненный бунтарского и ниспровергательского пафоса, является достаточным ручательством за то, что призыв к духовной борьбе против Запада мог бы найти и в ней, рассудку вопреки, хотя бы платонических приверженцев. Приходится мало верить в истинную активность старой периферии, духовно оскудевшей и ни в чем не исполнившей своих священных обязанностей ни по отношению к народу, ни к отечеству; зато мы вынуждены считаться с имеющими последовать от ее старчески бесплодного, скептического критиканства возражениями против всякой попытки сближения с какой бы то ни было внешней силой, выходящей за пределы объекта ее рутинной автоидолатрии и угрожающей прорвать китайскую стену ее строптивого самоотъединения, — в данном случае — сближения с православием. Даже не потрудившись снизойти до прямого сравнительного рассмотрения православия и католичества в их основных религиозно-метафизических определениях и их культурно-исторических проявлениях[22], периферийный еврей из мутных глубин своей вечной больной настороженности и подозрительной нетерпимости ко всяким проявлениями окружающей христианской стихии, имеющим к нему отношение, вложит всю ядовитость своего критиканствующего фарисейства в вопрос, где «гарантии» того, что более доверчивое отношение к православию не принесет в своих исторических итогах столь же бедственных плодов, как предшествующий, чреватый преследованиями и гонениями, многовековой опыт соприкосновения с западной, католической стихией.

Конечно, вскрытие основного логического порока, заключенного в этом вопросе, и тем самое действительное на него возражение заключается именно в указании на совершенное отсутствие каких бы то ни было реальных смыслов, которые вкладывались бы огромным большинством периферии в содержание многообразно-противоположных пар дилемматических терминов — «католичество» и «православие», «Запад» и «Восток», «Европа» и «Россия», несмотря на то что ими пестрит огромная часть русской историософской и публицистической литературы, оставшаяся для огромного большинства периферии почти совершенно незамеченной, что верно в особенности для противозападнического лагеря, который огульно, по привычке, по лености и шаблонности мысли, заподазривается в «реакционности», «мракобесии», «монархизме» и, в дальнейшей градаций конечно, в «антисемитизме» и «сочувствии погромам» (между последними понятиями периферия никогда не устанавливала сколько-нибудь тщательных различений). Тем не менее в интересах полноты изложения и чтобы огульно-индифферентному отношению периферии противопоставить нечто конкретное и положительное, мы должны совершить экскурс в область сущности православия, хотя бы в тех экзотерических формах и мерах его, которые единственно могут быть открыты религиозному восприятию иноверца, и всей остроты его многовекового догматического, канонического и культурного конфликта с католичеством, до сих пор оставшейся совершенно незамеченной и неоцененной во всем своем реально-историческом значении нашей периферией, — и уже одно это колоссальное упущение в достаточной степени свидетельствует о безнадежной ее духовной маломощности, ограниченности и отсутствии чутья исторической действительности. Даже находясь как будто совсем близко к обретению истинных корней русского своеобразия, сознание которого у восточноевропейского интеллигента все же в редкие минуты просветления всплывает на поверхность духа, он роковым образом не решался сделать последние несколько шагов, чтобы ощутить, насколько он сам, иноплеменник по крови, иноверец по унаследованной религии и атеист по собственному своему внутреннему развитию, — все же пронизан какими-то элементами православной стихии, хотя бы в ее конечных, следствующих и вторично-производных проявлениях в области чисто светского, культурного воздействия. Ибо, конечно же, вся огромность и важность православия и католичества как духовных реальностей, отнюдь не вмещающихся в основных очертаниях своих чисто вероисповедных, катехизических определений, но лежащих краеугольными камнями в основании двух огромных, богатейших и в разные стороны обращенных культурных надстроек, — выходит в своих мировых аспектах и притязаниях далеко за пределы видимого человеческого состава обеих церквей. И если мировые задания и предопределения как православия, так и латинства не могут не иметь величайшего значения для самых отдаленных, генетически и географически, культурных миров земного человечества, то в сколь большей мере должна была бы проблема православно-католической борьбы в том мире стоять в фокусе внимания еврейского религиозно-культурного целого. И тем не менее, повторяем, поразительно то полное отсутствие исторического чутья, в результате которого еврейско-интеллигентский бунтарь, по природе своей изобретатель, решатель и любитель, часто болезненный, всяческих проблем, апорий и противоречий, иной раз совершенно ничтожных и праздных, проходит мимо этого вопроса вопросов, даже находясь на путях искреннего и не лишенного глубины самоосознания. Далеко ли ходить за примером: вот ведь и г. Штейнберг, отвечая на глубоко прочувствованную статью Л.П. Карсавина, в которой мысль автора все время фиксирует в своем поле православие как некую основную точку зрения для всякого возможного подхода со стороны религиозного русского человека к больной и много, сложной еврейской проблеме — только под самый конец своего слишком черствого и формалистического ответа (не лишенного известной дозы замеченной Достоевским извечной еврейской «надменной улыбки»), еще вовремя спохватился написать: «Мы ощущаем, как много в нас русского насколько мы свободны от всяких общественных предрассудков, от прикованности к материальным благам мира сего, насколько ближе к истинным источникам религиозной жизни, к последним глубинам человеческого сердца — и благодарны за все это судьбе, приведшей нас в Россию и давшей нам возможность узнать и полюбить русский народ. Ведь мы поистине единственные азиаты в Европе, но наши европейские братья боятся признаться в этом своим заносчивым полуостровитянам, а между тем как легко нам быть самими собою в России!» (Курсив наш. — Я.Б.) Здесь противоположность между Россией и Западом, в частном применении к судьбам нашего народа, поставлена и уяснена г. Штейнбергом с большой точностью, меткостью и искренностью, возведение и обоснование этой противоположности в истоках религиозных прямо подсказывается содержанием статьи и духовным обликом его оппонента, но ядовитый туман невежества и предрассудков нашей периферии застилает от глаз А.З. Штейнберга необходимость занять по отношению к этой противоположности, чреватой возможностями и последствиями первостепенной важности для будущих религиозных и исторических судеб нашего же народа, более определенную и активную позицию.

Повторяем, пора наконец и нам, евреям, отдать себе отчет в основных сторонах и определениях православия, в особенности в его отличности и даже иногда полярной противоположности католичеству. В православии основные проявления религиозной духовности и делания верующего человечества зиждутся на началах любви и свободы; православной мысли, поскольку она не выходит за пределы святоотеческой и первособорной догмы, предоставлена обширная область самодовления и автономности. Православию чуждо то основное начало безгранично повелительной авторитарности, которым пронизано от основания и до вершины насквозь иерархизированное здание католичества, с его видимой главой, открыто, но без достаточно веских евангельских и экзегетических подтверждений и свидетельств постулирующей неограниченную авторитетность и непогрешимость не только в сфере практического руководства церковью, но и в качестве основоисточника всякого возможного нового догматотворчества, помимо, поверх — и даже, в известном смысле, вопреки соборному сознанию верующих. Никогда не притязая на укрепление своей духовной власти приемами и средствами светской государственности, православие уберегло себя от роковой для католичества соблазнительной утопии папоцезаризма и лжетеократии, этой родоначальницы всяких последующих лжетеократических религиозных и социальных утопий в среде христианского человечества, и в нем сохранилось преподанное Евангелием великое искусство воздавать кесарево кесареви и Божие Богу; этим православие сумело уберечь себя от столь характерных для латинства явлений агрессивного и ненасытно притязающего клерикализма. Этой своей стороной православие не может не произвести откликов известной симпатии в еврействе, которому, при всей зависимости самого его существования от единственно спаивающей его в конкретно-единое целое национальной религии, всегда была чужда иерократическая идея подчиненности и задавленности внешних форм национального, правового и житейского обихода какими-нибудь чрезмерными влияниями и притязаниями духовных лиц как исповедников, носителей и учителей религиозной и нравственной правды. Точно так же и дух религиозно-нравственной свободы духовного делания и подвига в православии, столь ярко противоположный авторитарно-абсолютистским и законническим устремлениям в католичестве (доминиканство, иезуитство, томизм), несомненно, в чем-то очень важном сходствует с проявившейся в первоначальной стадии хасидического движения у евреев жаждой свободы мистической го умозрения божественной глубины и сверхканонического благодатного и чудесного постижения непосредственности богосыновства, — свободы, не имеющей, конечно, ничего общего с пресловутой свободой совести современной атеистической и вульгарно-эгалитарной демократии. Православию также чуждо самодовольное третирование католичеством чужих вероучений как не вышедших из состояния языческого и до-откровенного и как объектов миссионерски-уловительных воздействий со стороны единственного вероучения, имеющего право на вселенское существование и проявление; последнее обстоятельство представляется особенно важным с точки зрения еврейства как вероучениями представленного в мире одним единственным народом и лишенного в борьбе за свободу своего самопроявления в мире мощи и средств материально-политического характера и поддержки сильных мира сего[23].

В наши дни православие в России, в первую голову среди всех остальных церквей и вер, исповедуемых ее многоверными и многоязычными сынами, проходит по тернистому пути казней и гонений со стороны воинствующе-безбожной светской власти, находится в положении, аналогичном до-константиновской эпохе преследований со стороны умирающего язычества. Православная церковь, лишенная всех внешних знаков властодержательства и благополучия земного, упорством своего пассивного сопротивления бичам и скорпионам власти, своей независимостью от всяких светских опор со стороны, напр., государственной власти, сознательностью своего подвига и кровью своих мучеников в меру человеческого несовершенства являет собою живое олицетворение завета Нагорной проповеди о накоплении сокровищ небесных. Ее огромный нравственный авторитет и духовное влияние в грядущей России не только на умы простолюдинов, но и на обширные круги правящего и представительствующего слоя страны не может подлежать никакому сомнению. И нам, иноверцам, следует оценить во всей его важности то счастливое обстоятельство, что дух свободы и ценение всякой национальной самобытности в недрах самой православной церкви, не в пример нетерпимому и всенивелирующему католичеству, позволяет нам рассчитывать на положительное отношение с ее стороны к неправославным религиям не как к чему-то по земным, политическим необходимостям терпимому, но по существу отрицательному и вредному, а как к догматическим и культурно-национальным выражениям известных мистически и эсхатологически воспринимаемых реальностей, утверждающих свое бытие в путях осуществления неисповедимых путей Провидения и в чаянии некиих конечных смыслораскрытий и разрешений, не подлежащих человеческому прозреванию.

Здесь мы хотели бы самым настойчивым образом предостеречь от скороспелых и лживых обобщений, на которые так падки в наше время люди, не искушенные опытом великого и подлинного зла или сознательно вводящие других в заблуждение, с болезненным наслаждением копающиеся в мусорных ямах невозвратного прошлого, чтобы выловить в них факты и фактики для оправдания своей злопамятной ненависти. Ненависть вульгарно-атеистических демократов, утопистов и сепаратистов к старому порядку, выражающаяся не в творческом преодолении его тяжелых наследий, а в низменной мстительности по поводу притеснений и гонений, в большинстве случаев придумываемых задним числом, — не останавливается перед распространением на «господствовавшую» в России церковь ответственности за деяния и проявления нетерпимости, в которые она была вовлечена государственной властью в период разложения и упадка последней. Истинный облик русского православия следует искать в основном содержании его догматики и в основных линиях его исторических проявлений, а не в его временных падениях и искажениях, как это делают люди господствующего пошло-атеистического, позитивистского и натуралистического мировоззрения. В особенности ярко проявляется такое грубое смешение существенного и исконного со случайным и нехарактерным у еврейского периферийного интеллигента, встречаясь в нем с его столь характерным болезненно-щепетильным и мнительным отношением к окружающему, нееврейскому миру в особенности поскольку в круг его зрения попадает малейшее проявление деятельного участия со стороны людей этого мира, хотя бы самого объективного и, mirabile dictu, даже симпатизирующего! Мысль эта в последний раз явилась у нас опять-таки в связи с отповедью А.З. Штейнберга на попытку со стороны Л.П. Карсавина занять по отношению к еврейству положительно самую толерантную и благоразумную позицию, какая только возможна в наше время для христианина. Стоило только Л.П. Карсавину констатировать бесспорный факт падения в еврейской душе вкуса и тяги к пророческой и библейской старине ее собственной истории, как уже г. Штейнберг заподозрил его в покушении отобрать у еврейства заодно Бога и Библию. И, тем более, высказанное г. Карсавиным пожелание, чтобы Израиль обратился в христианство, привело г. Штейнберга в такое раздражение, что он заподозрил по этому случаю полноту собственной веры в Бога у своего оппонента. Подобно некоторым психологам, утверждающим, что самое мимолетное возникновение в сознании представления об известном телесном проявлении или действии субъекта уже вызывает, хотя бы в самой смутной и зачаточной форме, попытку соответственной установки нервного и мускульно-осязательного аппарата, — г. Штейнберг усматривает рудименты некиих возможный насилий по отношению к еврейству в невиннейшем утверждении Л.П. Карсавина, выражающем чисто эсхатологическое упование на разрешение религиозно-мистической трагедии еврейства в путях сверхисторических и провиденциальных, а отнюдь не поощрение каких-нибудь миссионерско-обратительских мероприятий в области вероисповедной политики грядущей России. Не помогает Л.П. Карсавину и то, что он самым решительным и не оставляющим никаких сомнений образом не только осуждает даже малейшее проявление давления извне на религиозную совесть еврея, но и отказывается признать большую общую ценность с христианской точки зрения за отдельными обращениями евреев.

Автор этих строк отнюдь не менее, чем А.З. Штейнберг, убежден в самостоятельной и непреходящей ценности иудейства как особой и заслуженной перед человечеством формы религиозного постижения и истолкования божественной Сущности и явленной в откровении сыновней связи с Ней человека. Он верит в право иудаизма утверждать свое бытие среди других, тоже спасающих и обладающих имманентной ценностью перед лицом Божиим религий верующего человечества. Та тревога за конечные судьбы еврейства и за конечную, сверхмировую оправданность в вечности еврейских возражений против христианской догматики и сотериологии, которой автор поделился на предыдущих страницах, вытекает не столько из поколебленности его чисто догматической веры в истинность религии его отцов, сколько из ужаса перед зрелищем глубокого падения и разложения религиозных устоев еврейства, развертывающегося на наших глазах в исторической эмпирии, и особенно бесспорного факта обращенности огромной части человеческого состава передовых слоев еврейского народа в орудие атеистической борьбы против устоев всякой религиозности. Автор верит в возможность возрождения и апологии иудаизма на путях покаяния, очищения и духовного подвига нового религиозно-философского творчества, и именно к этому делу прежде всего призывают настоящие страницы, как к последнему усилию спасения на краю разверзающейся бездны.

При всем том он не может усмотреть ни малейшего признака угрозы религиозной свободе или, тем менее, конечным судьбам еврейства в желательности для Л.П. Карсавина образования евреями в России своей национальной православной церкви исключительно на путях свободного и соборного познания истины христианства. Для всякого верующего, и в особенности верующего христианина, вполне естественно уповать на всеобщее торжество своей религии среди объединенного ею человечества, и кто в открытом признании такого упования видит поводы для беспокойства и «волнения» со стороны исповедников других вероучений, совершает как раз то, в чем А.З. Штейнберг упрекает Л.П. Карсавина, т. е. обличает неполноту собственной веры — если не в истинность догматической стороны своей религии, то — в способность ее утвердить свое бытие путем защиты своей правды и своего завета в этой исполненной борьбы и соперничества земной юдоли, где нет всеобщей, повсеместно утвержденной в людях правды, но есть только непрестанное и неудержимое искание ее, как чего-то заданного в вечности и навеки, и борьба за нее на разных путях и с разной судьбой борющихся.

У нас есть много недоверчивых скептиков, одержимых устаревшими рационально-позитивистскими, скрыто и явно безбожными взглядами на сущность и исторические проявления православия и огульно обвиняющих его, без дальнейшего внимания к многообразному отличию его от латинства, в использовании для целей своей церковной политики тех средств, которыми именно латинство пятнало себя столько раз в истории. Для них главным образом мы хотели бы в заключение настоящей главы напомнить о весьма характерном, но малоизвестном эпизоде из истории русского церковно-общественного движения в один из периодов наиболее обостренного его напряжения и оживления. Мы имеем в виду один из многочисленных литературно-полемических споров между т. н. иосифлянами и заволжскими старцами на рубеже XV и XVI столетий, имеющий огромное и весьма показательное значение как раз для нас, евреев; вспоминая его, приходится лишний раз пожалеть о том, как мало знакома была всегда наша периферийная интеллигенция с теми эпизодами из истории нашего русского отечества, которые непосредственнейшим образом нас, евреев, касаются, и как часто судит она об этой истории чисто дедуктивно, без знания ее конкретных фактов, по привычным шаблонам и меркам, удержавшимся наследственно со времен многострадального странствия наших предков через страны «просвещенного Запада».

Ересь жидовствующих, проникшая на Москву в конце XV века (за точное время возникновения ее на московской почве можно принимать год появления в Новгороде киевского еврея Схарии — 1471-й, по новгородской Софийской летописи — 1467 или 1475 г.), одно из характернейших явлений старинной, даже — скажем словами Л.П. Карсавина — исконной связи еврейского народа с Россией, до сих пор остается сравнительно очень мало исследованным даже в русской исторической и сектантской литературе; в еврейской же среде это поистине изумительное явление осталось, кажется, решительно никем не замеченным[24]. Мы можем поэтому только в самых общих чертах утверждать, основываясь на некоторых дошедших от тех времен памятниках (гл. обр. сборнике обличительных проповедей преп. Иосифа Волоцкого-Санина, знаменитого родоначальника иосифлян, под названием «Просветитель, сиречь ереси жидовствующих обличение»), что движение это, стремившееся к более глубокому проникновению религиозно-общественной, семейной и частной жизни началами Ветхого Завета и, в своих крайних проявлениях, к некоторой рационализации евангельского предания о Спасителе и приближению православной догматики к религиозным началам иудаизма, — нашло отклик в некоторых высокопоставленных и просвещенных кругах тогдашнего московского общества. Учения жидовствующих находили защиту многих выдающихся представителей религиозной мысли и церковной иерархии во главе с митрополитом Зосимой; «Псалтырь жидовствующих», переведенная с оригинального текста крестившимся евреем Феодором, пользовалась широким распространением; ереси покровительствовал двор во главе с вел. князем Иваном III Васильевичем и виднейшими представителями московской приказной бюрократии (дьяки Курицын, Истома, Сверчок и др.). Интересно также, что движение это совпало и переплелось с одним из важнейших событий в исконной борьбе Москвы против политических и религиозных веяний с Запада — уничтожением самостоятельности и вечевого народовластия в Новгороде, в то время являвшемся передовым постом не только Московской Руси в ее обороне против Швеции и Литвы, но и русского православия в его вековечной борьбе против латинства. Это выдвинутое на запад географическое положение Новгорода, с другой стороны, делало его проводником на Русь некоторых западных течений. Так, ересь жидовствующих в своем хронологическом начале сливается с исходом широко распространенной, особенно в Новгороде и Пскове, ереси стригольников, в которой непосредственно отразилось движение флагеллантов, возникшее под впечатлением чумного мора в Европе в конце 40-х годов XIV столетия (памятного евреям по страшному пражскому погрому 1348 г.). Именно изменнические симпатии к латинскому польско-литовскому государству со стороны некоторых слоев новгородских горожан и послужили непосредственным поводом для крутой расправы с Новродом вел. князя Ивана Васильевича.

Неожиданные успехи жидовствующих и общественный размах их движения, естественно, вызвали тревогу в среде ревнителей православия. И вот тут-то по вопросу о допустимости насильственных мер против соблазнившихся овец из стада Христова и их еврейских или еврействующих соблазнителей возгорелась полемика, в своем ходе и конечном завершении исполненная величайшего «актуального» интереса для наших времен неразборчивого и некритического, исполненного предрассудков и нетерпимости «европейничания», достигающего в еврейской периферийной среде столь уродливых размеров.

Выступивший на «активную» борьбу с жидовствующими новгородский архиепископ Геннадий еще действовал главным образом мерами увещания и христианского просвещения (изданная в 1499 г. так называемая Геннадиевская библия; поощрение школ и повышения уровня образования духовенства). Но суровый Иосиф Санин, игумен Волоколамского монастыря, прославившийся впоследствии защитой канонической законности церковного владения земельными имуществами, уже требовал примерной расправы с еретиками со стороны государства: «подобаеть еретика и отступника не токмо осуждати, но и проклинати, царемъ же и княземъ и судiямъ подобаетъ сихъ и въ заточенiе посылати и казнемъ лютымъ предавати». Припомним, что как раз в эти самые годы на Пиренейском полуострове аррагонско-кастильская держава добивала последние остатки кордовского халифата и что последняя, отчаянная борьба за обладание мусульманской и еврейской Гренадой шла не только под гром пушек, осаждающих крестоносных воинств Фердинанда и Изабеллы, но и при зловещем свете от костров многочисленных аутодафе, воссылавших ad majorem Dei gloriam дым от многих тысяч тел магометанствующих и еврействующих еретиков. Дальность расстояния не помешала слухам о гекатомбах инквизиции дойти от залитой солнцем Гренады до занесенных снегом высот Кремля, и Геннадий новгородский прямо ссылался на «шпанского» короля Фердинанда Католика, «как он свою землю очистил».

И есть, по нашему разумению, нечто чрезвычайно знаменательное для грядущих судеб православия и законное основание для гордости у его защитников против воинствующего латинства и насильнически-завоевательной гордыни Запада в том поразительном факте, что в то время, когда на кострах инквизиции сотнями тысяч сожигались истинные, а еще более — мнимые еретики, при покорном благоговении или кровожадных выкриках падких на зрелище чужого мучения городских толп, — в «варварской», захолустной, подснежной Московии нашлись люди великой религиозной совести, пламеневшие огнем истинной веры и любви к страдающему человечеству. Эти люди не поколебались выступить в защиту преследуемых и гонимых во имя не умирающих в человечестве начал любви и милосердия, во имя Божие: «Намъ въ новой благодати яви Владыко Христос любовный соузъ, яже не осуждати брату о томъ, но единое Богу судити согрешенiя человеческая, рече: не судите, не осуждени будете» (из «Послания заволжских старцев»). Еще и сейчас не пришло время для справедливой оценки идейного наследия, завещанного «великими старцами» Нилом Сорским (Майковым), Вассианом Косым (кн. Патрикеевым) и другими подвижниками и проповедникам вышедшими из дремучих глубин заволжских лесов, грядущим векам русского искательства Бога и правды. Страстный пафос проповеднического обличительства заволжских старцев против любостяжания монастырей и духовенства и против проникновения в православие прямо заимствованных с латинского Запада соблазнов о земной, телесно-карающей и казнящей силе царствия мира сего, — не избег, в конце концов, той же трагической участи, которая всегда бывала уготована в нашей грешной земной юдоли для всего истинно пророческого и возжаждавшего последней правды. Живая сила заволжских скитов была распылена или телесно истреблена по проискам их более практичных, энергичных и житейски-ловких противников. Но главное дело жизни этих печальников за народную правду было довершено, позор инквизиционных костров и застенков минул русскую церковь, и отдельные случаи ее падения в следующих веках ее «паралича» (говоря языком современной религиозной интеллигенции) — одобрение преследований сектантов и раскольников светской властью[25] — все же никогда даже отдаленно не может быть сравниваемо с огненным безумием латинской нетерпимости, и последние пятна на ее ризах ныне очищаются на костре ее собственного мученичества, возженном рукой безбожников.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | cледующая глава