home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





XIV


Итак, важнейшая, существеннейшая и основоположная работа, предстоящая будущему передовому слою еврейского народа в России и единственно могущая оправдать и осмыслить самое существование еврейства как носителя и исповедника особой догматическо-религиозной индивидуации единобожески верующего человечества, работа, которая единственно может оправдать также значение и полезность всей остальной деятельности этого слоя на пользу родного народа, состоит в оформлении и уточнении религиозной догматики иудаизма, в создании концентрированной системы иудейской богословской и догматико-метафизической мысли, в новом, всеобъемлющем исследовании сокровищ боговдохновенной мысли пророков и учителей веры. Богатства древней еврейской религиозной литературы должны быть высвобождены из-под спуда многовековой схоластической трухи и ее тонких ядов скептицизма и бездушного рационализма, извлечены из отравленной миазмами духовно отъединенного гниения атмосферы «ешиботов» и вынесены на вольный воздух истинно философского освоения в свете и в категориях многостороннего и набожного любомудрия, сопрягающего благоговение перед свыше откровенною истиной с благодатным духом свободного исследования и сопоставления.

Выполнение столь гигантского задания, которое должно, несомненно, потребовать напряженного труда не одного поколения, не только принципиально доказало бы и обосновало бы достоинство и ценность иудаизма в качестве одной из вселенских вер: ведь острота положения проблемы еврейства состоит отнюдь не только в совершенно чудовищной позиции, занимаемой в наше время еврейством как исторической силой по отношению к другим религиям, а и в том, что совершенно независимо от того, в какой степени эта позиция дает еврейству средства духовной самообороны от иноверной стихии, поскольку последняя проявляет по отношению к еврейству агрессивно-обратительские намерения, — самому существованию еврейства как конкретного религиозно-национального целого грозит в наше время величайшая опасность. Опасность эта исходит, как мы усиливались доказать, отнюдь не от факторов внешних — скажем, от погромов, вечно предносящихся запуганной еврейской фантазии, а от катастрофического, всецелого самовзрыва, совершенно беспримерного по размерам и силе сейчас великой российской катастрофою, в которой, впрочем, как раз уже погибло немало и еврейских духовных ценностей. В этом смысле дело оформления догматического содержания еврейского вероучения, проникновения духом его своеобразной мистики, выделения и выдвижения из него тех неумирающих религиозных сокровищ, которые могут духовно поддержать и укрепить мятущийся дух современного человека против бурного разлива изуверского богоборчества и тонких соблазнов социально-смесительного уравнительства, — это дело есть нечто такое, от чего в первую голову зависит вопрос о том, быть или не быть впредь еврейству как некоему исторически сложившемуся и прошедшему через даль времен национально-религиозному субъекту. И надо неустанно напоминать, что раковая опухоль искажения и забвения собственной религиозной сущности и значения, со страшной разрушительной силой разъедающая духовное тело современного еврейства, в первую очередь грозит именно ему опасностью не устоять в борьбе и быть поглощенным мутными волнами приступа сатанинских воинств.

Конечно, именно этого и добивается сознательно огромная часть нашей идолопоклонствующей перед лжеутопиями периферии (не исключая даже, в известном смысле, утопистов земного восстановления Сиона, поскольку они вкладывают свой лжеидеал в рамки современных самоопределенческих течений, — что ясно для всякого наблюдателя той рекордной скорости, с которой именно «самоопределившиеся» национальности, потешившись игрушкой самостийности, спешат навстречу всеобщему смесительно-хаотическому обезличению)[14], а поскольку в ней еще сохранились остатки уважения к тысячелетним святыням, она утешается старинным аргументом духовных банкротов и трусов «на миру и смерть красна»: ведь конец исторического еврейства совпадает с концом исторического бывания человечества вообще. Но не к этой малодушной и маловерной интеллигентской периферии обращена настоящая речь, и мы не только восстаем против столь чудовищного утешения, но и полагаем, что религиозно-мессианское призвание еврейства, если таковое еще волею Божьей не потеряло своего значения и смысла, может быть осуществлено только по отношению к религиозно-верующему человечеству и в этом смысле предполагает с необходимостью его существование. Воскрешение и оживление подлинными жизненными соками конкретно-догматического содержания религиозного иудейства должно, конечно, сказаться и во всех проявлениях еврейского культурного творчества вообще, как в более ограниченных, собственно-национальных формах «нижнего этажа», так и в тех элементах положительного культурного строительства, которыми выразится споспешествование восточноеврейского народа в созидании «верхнего», общегосударственного этажа. Но такое творчество, конечно, требует и предполагает полный, поистине революционный отказ от обветшалых форм культурного, исторического и политического мышления, от всех сделавшихся «второй натурой» ложных и вредных навыков, от слишком прочно укоренившихся в еврейских головах предвзятых оценок атомистического рационализма и вульгарно-позитивистского черного невежества. И если столь многие среди нас с болезненно обостренной мнительностью ко всему, что им представляется попыткой восстановления дореволюционного социально-политического уклада, так часто повторяют словечко о том, что к старому нет возврата, то надо хорошо помнить, что под напором революционных волн погибли не только старые формы общественного устроения и государственного властодержательства, но и очень многие формы и исходные пункты критики и отрицания старых начал, потерявшие значение, смысл и убеждающую силу.

В частности, теряют на наших глазах свое былое обаяние,

боевой задор, честность и идеальность своих конечных устремлений все старые радикально-социалистические идейке течения[15]. Приверженцы последних в эмиграции образуют маловлиятельные и ничтожные по численности группировки, используя последние остатки своего былого нравственного и политического престижа, остатки же соответствующих партий внутри России либо загнаны в подполье недреманным оком ГПУ, либо, по завету Ленина, бережно содержатся в тюрьмах, всеми забытые и никому ненужные, либо, наконец, в огромном своем большинстве, не устояв перед соблазном власти и не находя в своей утопической и смутной идеологии достаточно важных и существенных пунктов расхождения с коммунизмом после его головокружительной победы и последовавшей его оппортунистической эволюции, примыкают к победителям и уже вместе с ними проделывают тот процесс гниения и бесславного распада, который с большой быстротой и в нравственно-отвратительных формах проделывает на наших глазах господствующая партия[16]. Господствующая марксистская идеология, узкосектантская, ограниченная в сфере своего применения своими же собственными постулатами, беспомощная перед многообразием и стремительным движением живой жизни, упорно выпирающей из рамок всяких бездушно-монистических схем, держится исключительно устранением средствами физического насилия всех остальных идейных систем и учений, с которыми она сознает себя бессильной бороться духовным оружием. И не может быть сомнения, что падение коммунистического режима принесет такое окончательное изобличение и посрамление коммунистической утопии, что представляется совершенно невозможной способность ее привлечь к себе еще после этого такие духовные силы, которые оказались бы способны влить свежую кровь в ее ороговевшие, потрескавшиеся жилы. В этом смысле провиденциальный смысл всеобщей неудачи борьбы с силами социальной утопии средствами физического одоления в гражданской войне может быть усматриваем именно в том, что русской революционно-социалистической утопии суждено изжить себя всецело и до конца в результате своей внутренней, извне не возмущаемой, роковой диалектики, не оставив по себе в памяти никакого романтического ореола вроде того, который после сокрушении французской революции средствами, в общем, насильственными и внешними еще в течение более ста лет подогревал головы завсегдатаев парижских и женевских подпольно-анархических кабачков.

И вот поскольку нам, русским евреям, предстоит великий и тяжкий духовный подвиг выработки самостоятельной и оригинальной системы национально-религиозных воззрений, точно очерчивающей догматико-философское содержание иудаизма по отношению к иным религиям и способной осветить и осмыслить все уголки духовной жизни человека в наше столь богатое потрясениями время, перед нами расстилаются совсем новые, еще никем не исследованные пути. Напрасно обращаются наши взоры к старой экзегетической и талмудической литературе, созданной в эпохи, менее, чем наша, отмеченные необычайно бурным и повсеместным различием многообразнейших форм мирового зла и не знавшие столь тесного жизненного и идейного взаимодействия, не всегда обязательно враждебного, многообразных видов и способов откровения Божественной Сущности верующему человечеству. И уж менее всего тут помогут старые, выдохшиеся и обездушенные учения, столь долго и цепко державшие и еще доныне держащие в рабском плену болезненно-искаженный дух старого периферийного интеллигента. Кончился гипноз старых утопий над лучшими умами нашего времени, и нет уже у них перспектив увлечь за собою еще и в будущем лучшую, идеалистическую часть молодежи, и так обстоит дело, конечно, вовсе не только у нас одних. Обращаясь к своему непосредственному соседству, мы наблюдаем ту же картину на духовных верхах того народа, который и ныне, как и прежде, не только в смысле своей относительной численности и политического преобладания, но и как основной фактор в деле непрерывно продолжающегося создания общегосударственной культуры подобающего размаха и мирового значения, является естественным вождем и образцом для нас, малых народностей России. Оставляя поневоле в стороне внутреннюю Россию, где духовный гнет марксистских лжеучений тяготеет с наибольшей силой как раз над наиболее высокими и обобщающими сферами мысли, подменяя ее живые усилия и искания схоластическим пережевыванием все того же набившего оскомину материалистского талмуда, мы в поисках образца для столь настоятельно нам необходимого духовного подвига обновления и осмысления нашего собственного вероучения сталкиваемся в духовном мире дореволюционной и зарубежной России с явлением, на котором как будто сосредоточиваются заветнейшие и возвышеннейшие чаяния духовных верхов русского народа, проходящих ныне столь тяжкий искус, — не исключая даже отдельных представителей еще недавно богоборческих или, в лучшем случае, религиозно-индифферентных течений. Мы имеем в виду утверждение в сознании современной русской интеллигенции православной веры как некоей высшей и надежнейшей, паче всяких обманчивых благ земных и соблазнов силы мира сего, ценности, унесенной в мрак изгнания, а также обострение внимания к вопросам, выдвигаемым религиозными исканиями смысла жизни человека и народа в свете постигшего Россию испытания кровью, ужасами, разорением и унижением. Здесь, в Зарубежье, поднялась на большую высоту мастерства и достижений целая обширная и замечательная ветвь русской литературы. Ее основные идеи восходят к 40-50-ым годам прошлого столетия (А.С. Хомяков, Ю.Ф. Самарин, бр. Аксаковы, бр. Киреевские и пр. славянофилы), отражаются затем с большей или меньшей ясностью и философской значительностью в творчестве Н.Н. Страхова, К.Н. Леонтьева, Ф.М. Достоевского, Н.Я. Данилевского, B.C. Соловьева, Н.Ф. Федорова, о. П. Флоренского, проникают собою литературную деятельность столь блестящего и яркого религиозного, хотя и не «церковного» писателя, как В.В. Розанов, и уже здесь, в Зарубежье, продолжаются творчеством о. С. Булгакова Н.А. Бердяева, Г.В. Флоровского, Л.П. Карсавина, C.Л. Франка, Н.О. Лосского, В.В. Зеньковского и основной идеологической группы евразийцев (кн. Н.С. Трубецкой П.Н. Савицкий, П.П. Сувчинский, В.Н. Ильин, Н.Н. Алексеев). Здесь названы, конечно, далеко не все представителя целой, можно сказать, половины русской литературы, несправедливо просмотренной современниками и замолчанной или осмеянной второй, западнической ее половиной, пожавшей больший общественный успех, но в области философии, истории, культуры и религии не выдвинувшей ни одного почти истинно замечательного явления, что не помешало ей попасть в тон настроениям огромной, бунтарской и поверхностно-вольнодумствующей части интеллигенции. И мы, русские евреи, имеем законное право гордиться тем, что в здании, построенном усилиями лучших творческих и созидательных умов мыслящей России и уже в наше время представляющемся глубоко оригинальным явлением первостепенной важности для грядущих духовных исканий человечества, есть также камни, вложенные руками нашли единоверцев. Ибо во времена повсеместного засилья поверхностного позитивизма, культа «гражданственных мотивов», политиканского безвкусия и прозаической элементарщины, среди немногих имен тех, кто сохранил честность и трезвость мысли, зоркость и идеалистический настрой души, оригинальность оценок и прозрений, значатся имена М.О. Гершензона, А.Л. Волынского, Л.И. Шестова, Г.А. Ландау, Ю.И. Айхенвальда[17]. И есть нечто большее, чем запоздало-поспешное признание заслуг или подбирание поводов для национального самодовольства, в этом искании вершин, которых не объемлет тьма и ядовитые испарения мелкого, стоячего, затхлого болота нашей отверженной Богом периферии: в этих одиноких вершинах так давно уже нам несвойственного духовного подъема должны быть для нас заключены надежды на возможность духовного спасения и просветления в будущем и чаяние оправдания перед конечным судом истории за наши великие грехи перед Богом, перед Россией и перед самими собой.

Обозревая в интересующих нас целях духовную жизнь современного Запада, в поисках философски значительных течений религиозной мысли, мы на мертвых полях окостеневшего немецкого, английского и американского протестантизма и узконетерпимого, самоуверенно-провинциального сектантства «национальных» церквей не находим нигде биения ключа воды живой, и ужас безвыходности из этого состояния духовной мертвечины уже в наше время осознается в некоторых передовых кругах Германии и Англии, и там наблюдается процесс нарастания внимания к религиозно-философским вопросам и, в частности, к православию в его коренных отличиях от римского католицизма. Католичество же, несмотря на заметное усиление морального авторитета римской церкви после утери ею последних остатков светской власти[18] и в результате деятельности ряда последних пап, все же не сумело ни в одной из стран своего господства, не исключая и Франции, вдохновить своим духом ни одного движения подлинно мирового религиозно-философского значения. Во Франции, где сравнительно не очень давно под прямым или опосредствованным влиянием духовного противления Революции с ее ужасами и насилиями существовала блестящая, исполненная творческого вдохновения и оригинальности католическая философия и публицистика, в которых блещут имена Ж. де Местра, Шатобриана, Ламене, Л. Вёйльо, где еще и сейчас или совсем недавно жили и творили замечательные и глубокомысленные католические писатели (Л. Блуа, Ж. Маритен), не создалась все же в этой области настоящая литературная школа мирового значения и влияния, и во французской католической традиции недаром отразились некоторые из наихудших черт западного духа: узкая нетерпимость к инакомыслящим, отсутствие истинно-идеалистического у стремления к познанию тайн Бога и мира в духе свободы и истины, органическая неспособность отмечать и ценить по достоинству выдающиеся явления в сферах соседних, некатолических культур (А. Массис), и отсюда органическое недоброжелательство к православию, иудаизму и исламу и склонность рассматривать их как объекты миссионерского воздействия со стороны единоспасающего католицизма — почти в том же смысле, как язычество.

Итак, в поисках таких значительных явлений в мире религиозно-философской мысли, которые могли бы снабдить нас на первое время обязательного ученичества лучшими образцами методов богословского познания и истолкования мирового исторического процесса в категориях провиденциально-мистических, мы приходим к настоятельной необходимости знакомства и освоения русской религиозно-философской литературы. Но, конечно, наше отношение к исканиям русской религиозной мысли не может не быть чем-то более глубоким и тесным, чем, скажем, отношение европейца, хотя и более близкого православию по своей церковной вере, но именно, может быть, по этой причине отделенного высокой стеной предрассудков и невежеству от русско-евразийской области религиозно-культурного своеобразия. Сознание многочисленности областей культурного и житейски-бытового соприкосновения еврейства с православной стихией, обретение живого ощущения России как единственной нашей исторически данной земной родины, жажда отречения и исцеления от дурманящего гнета и плена утопически-безбожных доктрин приводит нас к необходимости пойти на выучку к православию, на более сознательное и темное, чем до сих пор, сближение с ним.

Надо остановиться подольше на произнесенном нами слове которое по объему своего многосмысленного значения, по новизне и необычности вытекающих из него культурно-бытовых ситуации, обильно заключенными в нем многообразными возможностями положительного творчества, в то же время таит в себе и срывы и опасности для обеих сторон, стоящих здесь в фокусе нашего внимания.

Будучи стеснены по необходимости слишком общим и программатическим характером нашего изложения и не претендуя на достаточную компетентность в области наличной summa theologiae обоих вероучений, мы вынуждены в попытке очертить ту конкретную общую область и почву, на которой возможно было бы сближение иудаизма с православием в духе свободы и добра, лишь ненамного расширить пределы, намеченные Л.П. Карсавиным в его замечательной по новизне и смелости статье, исполненной духа истинно христианской любви. Тут мы, прежде всего, следуя по стезям Л.П. Карсавина, должны отбросить, как нечто лживое и недостойное, всякое сентиментальное поползновение «смягчить принципиальное различие православия и еврейства и застилать их трагическое столкновение успокоительною идиллическою картинкою». Для искренно верующего, как православного, так и еврея, навеки останется чем— то до конца и в самом основном разделяющим их основной религиозно-эсхатологический подход к проблеме пребывания человека в этом мире, в котором так велика власть и засилье злого, сатанинского начала, в свете чаемого конечного искупления и разрешения трагедии вселенской истории в явлении Спасителя в конце дней века сего. Для еврейского религиозного сознания и мистического мирочувствования до конца и бесповоротно неприемлемо христианское, основное для всего мистико-символического строения Церкви, представление о совершившемся первом Пришествии еще в пределах земной истории человека, о явленной челочку милости и благодати богоприобщения и бессмертия не только в изначальном бытии адамовом до грехопадения и в заключительной катастрофе исхождения судеб вселенной в вечность, но и уже в некоем серединном пункте страдальческого пути земного человечества. Еврейская религиозная совесть не приемлет Воскресения земного образа Спасителя для этого мира, все еще исполненного неискупленного и неосмысленного зла, ей чужда мистика христианского первоучения о Церкви как о вещей невидимых упований, как об осязательно пребывающем в мире залоге конечного спасения, как о зримом символе невидимо осуществляющегося в глубине духа Царствия Божия. И основоположный для христианства догмат Боговоплощения, принесшего человечеству в некоей середине его земного странствия акт полноты слияния Божества со стихией человеческой, тем преодолевшей смерть воскресением, но в эмпирии еще подверженной страданиям и плотской смерти, также отвергается еврейством, как и учение о невидимо пребывающей среди грешного и страдающего человечества Благодати воскресшего и вознесшегося Спасителя и общении Св. Духа, как символе и знамении уже совершенного в вечности искупления.

Но расходясь во всем этом с православием глубинно и непримиримо, еврейство тем не менее направлено острием всех своих тысячелетних эсхатологических устремлений к чаемому конечному искуплению страждущего человечества и твари в конечном растворении и исхождении космоса в бесконечность Творца, в выходе из низшего состояния подверженности закону причинно-определенной и пространственно-временной ограниченности всего сущего в формах чувственного восприятия. И в этом, не случайно сходном с христианским, веровании о метакосмическом разрешений и смыслоявлении великой мистерии человеческого страдания и человеческой свободы заложены основания возможности обретения некоторых общих устремленностей эсхатологических упований в православии и еврействе, выходящего, далеко за пределы поверхностных и ни к чему не обязывающих параллелей при всем неизбежном расхождении их теургического символотворчества и их религиозно-эмпирических, ритуальных и, в дальнейших планах, культурных и житейски-бытовых доказательств.

Только сейчас, установив хотя бы самые общие корни православного и иудейского мировоззрений, можно наметить разрешение вопроса основоположной важности для «сякого будущего опыта реабилитации еврейства в его ныне столь страшно поколебленном праве на значение и достоинство вселенской веры: мы подразумеваем вопрос о степени чистоты и онтологического родства, с которыми проявляются черты основного еврейского религиозного примитива в позорном, богоборчески-изуверском материалистическом утопизме еврейской периферии нашего времени. Считаем излишним предостеречь читателей, знакомых с предыдущим нашим изложением, от смешения этого вопроса с пресловутым вопросом об ответственности евреев за утопические социальные учения нашего времени в его вульгарно-обывательском и причинно-следственном, то есть западническо-рационалистическом и замаскированно атеистическом понимании, бесплодном и лишенном принципиального значения, каковое он обретает, вместе с весьма важными культурно-философскими и практически-политическими следствиями, лишь в той принципиальной религиозно-эсхатологической постановке, которую мы здесь в самых общих и лапидарных чертах выдвигаем.

Здесь мы с самого начала не можем не усмотреть в богоборческом лжеидеале рационалистического устроения людей на земле, в утопической попытке вывести человечество из пределов исторической стихии в область биологического прозябания — присутствия некоторых черт, уже a priori, для самого поверхностного восприятия, глубоко чуждых хилиастическому устремлению еврейского религиозного идеала[19].

Ибо, сводя человечество с той вселенской сцены, на которой оно разыгрывает перед лицом Вечности трагический миф своих мировых судеб, рационалистическая утопия оставляет его тем не менее в области действительности временных и пространственных отношений и законов природы и земной персти; жизнь человечества после рационалистического чуда осуществления утопии в эмпирии остается подверженной власти тлена и смерти. Акт утопического лжечуда помещается хотя и в конец истории, но не в конец времен, стезя явления лжемессии соединяет грани двух отрезков временной формы бытия, оно помещено в некую середину длительности человечества как природного явления (нам кажется, что Г.В. Флоровский впадает в ошибку, думая, что утопизм стремится к осуществлению конца прогресса при продолжающейся истории. Верно как раз обратное: в утопии остается место для прогресса как накопления внешнематериальных средств у человечества, как явления отныне чисто природного для борьбы с остальными явлениями природы и их использования; зато в утопии обрывается всякая преемственная связь с жуткой мистико-символической глубиной мифа, и человечество, оставаясь во времени, выводится из истории, — в чем и заключены истоки органической зловредности утопии. См. статью «Метафизические предпосылку утопизма» в 4-й кн. журн. «Путь»).

Вот эта-то серединность утопического лжечуда обличает истинный духовный генезис и онтологические корни периферийного еврейства нашего времени: оказывается, что в нем ложно ощущенные и понятые элементы и еврейских, и христианских хилиастических чаяний соединились в некоей соблазнительной чудовищно-смесительной общности. От ложно воспринятого еврейства здесь — отрицание ценности и значимости символического, до времени в эмпирии незримого осуществления Царствия Божьего в духе и благодати вселенской Церкви как мистического тела Божества, но без страстной, максималистической еврейской жажды осуществления полноты пророчеств даже до единого аза, воскресения мертвых и выхода в жизнь вечную из царства природы и зла. От ложно воспринятого христианства здесь — утверждение возможности акта спасения и существенного разрешения трагедии человеческого бытия в формах, эмпирически не нарушающих законов природы и телесной смертности, но тогда, как в истинном христианстве, это продолжение подчиненности закону бренной перстни длится до времени, вернее, до конца времен, в утопическом лжехристианстве этот конец времен подменяется механической, суммарно-последовательной бесконечностью, выход же из этой «дурной бесконечности» в жизнь вечную посредством чуда конечного Пришествия отвергается. Противоестественная эмульсия из разнородных зерен двух одинаково искаженных вселенско-исторических воззрений на чудо конечного искупления плавает здесь в основном растворе материалистически и волюнтаристически воспринятого страстного устремления к катарсису и осмыслению трагедии мирового зла и свободы человека в конечном, завершающем всечуде, от века присущего религиозному человечеству, в том числе и исламу, а также некоторым языческим философским и гностическим системам и учениям.

Поскольку религиозное еврейство в глубинных основаниях своей религиозной догмы и эсхатологических учений пребыло до нашего времени чем-то неизменно единым в историческом преемстве поколений, постольку обнаружение основных иудаистических элементов, хотя бы в искаженном виде, в психике периферийно-интеллигентного еврея может почитаться чем-то окончательным и сомнению в смысле конечных опознаний и сличений не подверженным. Что же касается обладания полнотой христианской истины, то его во вселенских мерилах и смыслах оспаривают друг у друга уже в продолжение многих веков церковь восточная, православная, греко-российская и западная, католическая, римская. Мы, со своей стороны, присоединяемся к воззрениям, усматривающим сокровенную связь между догматикой римского католицизма и воинствующе-утопическим социализмом Запада, — связь, которую в настоящее время, в результате трудов шпенглерианства и русской, славянофильской и евразийской, религиозной философии можно считать с достаточной твердостью установленной и прослеженной с большой ясностью и глубиной захвата. Не приходится сомневаться в европейском, то есть в конечном счете и в основной первоглубине — римско-католическом происхождении тех христианских элементов, которые, исказившись в искаженной религиозной природе и извращенном мирочувствовании нашей периферии и соединившись с ложно и половинчато понятым иудаистическим представлением о внеположности истинного, искупления историческому быванию человечества, — образовали чудовищную смесь агрессивного безбожия, серединно-мещанской пошлости и идолатрической жертвенности ради зла, в которой обожение злой воли и ненасытности плотских вожделений распыленных и одичалых человеческих толп в каких-то последних планах сливается с таким же идоложертвенным поклонением плоти и крови Израиля ради нее самой, сознательно и с изуверским исступлением отталкивающим от себя последние остатки старой, тысячелетней веры в сверхисторическое призвание его перед Богом и человечеством.

Русское православное религиозно-философское сознание возвело против римского католичества ряд тяжелых обвинений и обличений, высочайшего профетического напряжений и пафоса достигших в легенде о Великом Инквизиторе у Достоевского. Католичество не удержало себя в состоянии бдительной обращенности к пришествию Царствия Божьего, завещанной Христом и Церковью времен первоапостольских и святоотеческих. Оно не выдержало страшного бремени свободы, являемой в любви, благодати и смирении; оно поддалось искушению власти и силы земной, захотев как бы внести некую нетерпеливую поправку в богочеловеческую мистерию крестной смерти Иисуса Христа. Оно потребовало задним числом чуда сошествия с креста страдания властью и могуществом силы земной и возжаждало зримого установления Царствия Божьего земными средствами и понуждениями, еще до окончательного растворения пространства и времени в бесконечности лона Божьего, еще в условиях и формах земного, исторического бывания мира сего. Оно исказило мистический смысл и назначение христианской церкви и прельстилось легкой возможностью обратить ее в сообщество государственно-мирской упорядоченности, вооруженное силой века сего и подчиненное видимой, притязающей на каноническую непогрешимость, единоличной главе во имя осуществления на земле некоей мнимотеократической утопии. Именно в этой первоутопии православная мысль открывает первоисточники современной обезбоженной демократии с ее чисто внешним, формально-юридическим и материалистическим пониманием проблемы человеческой свободы, поставленной христианством впервые во всей ее сущностной полноте и важности. И встает вопрос, не оказалось ли католичество в каких-то неисследимых основаниях своей религиозно-исторической сущности в некоей соблазнительной для обеих сторон близости с иудейством, отринувшим во время оно того Мессию, который не явил чуда сошествия со креста страдания для первого и последнего явления в силе и славе небесных воинств, среди рушащихся столпов мироздания, чтобы творить Страшный Суд над живыми и воскресшими, с тем иудейством, которое непоколебимо держится за свою исконную идею реально явленного в исторической эмпирии чуда спасения и отказывается вместить известие о свершении искупления рода человеческого до окончательного прехождения земной юдоли зла и скорби мира сего?

Нет нужды подчеркивать, что высказанные здесь догадки не притязают на попытку твердо и ясно обозначить основное эсхатологическое содержание православной, католической и иудейской догмы, и нам, конечно, менее всего приличествует хотя бы на минуту становиться в положение судьи в православно-католическом или даже христианско-еврейском споре.

Последний спор, даже для судей достойнейших и компетентнейших, нам, евреям, еще долго, может быть, придет, удерживать от постановки на очередь истории при нынешнем убийственно-несовершенном состоянии дела обоснования и утверждения нашей религиозной догмы и при скудости и подспудности исторического проявления нашей религиозной мысли, давным-давно, в сущности, застывшей на своем послеталмудическом состоянии. Некоторые брожения и волнения XVII-го и особенно XVIII-го рационалистическо-просветительского века внесли в нее скорее смуту и шатания, чем определенность и силу единства и уж, во всяком случае, не вывели ее из изначального совершенно непонятного индифферентизма и невнимания к огромному, воистину для нее судьбоносному явлению христианства как ее величайшей и наиболее роковой встречи в этом мире.

Как бы то ни было, зрелище повального увлечения еврейского передового слоя позитивистско-материалистическими утопиями (увлечения, в огромном большинстве случаев не оправдываемого и не объяснимого из недр самого утопического учения бедственным социальным положением увлеченного, зачастую продолжающего пребывать в составе социальной группы или класса, по материалистической терминологии, угнетательского и эксплуататорского) — должно непрестанно наводить и понуждать к постижению и осмыслению его в категориях религиозно-мистических и метаисторических. Легко, конечно, не выходя из области чисто утилитарной и атомистико-рационалистической, объяснять эти явления столь непосредственно-понятным и общераспространенным феноменом состязательного бега толп, алчущих власти и благ, за триумфальной колесницей повсеместно как будто торжествующей социалистической утопии: так недальновидные, поверхностно-плоские и ущербленные вульгарным атомизмом наблюдатели и историки великого российского революционного катаклизма 1917 г. вполне довольствуются, скажем, наличием шкурного страха перед войной у каждого отдельного солдата для объяснений факта стихийного, самотекового разложения нашего фронта или наличием аграрных вожделений и опасений, связанных с только что приобретенной крестьянством помещичьей землей — для объяснения стихийной неприязни к белому движению в низовой крестьянской массе.

Более вдумчивый наблюдатель обязан, однако, за внешней видимостью отдельных, атомистически-разрозненных фактов стараться прозреть некоторые более глубоко скрытые смыслы и содержания и ставить наличные, иной раз весьма обыденные и прозаические факты в более широкие и углубленные перспективы пережитого прошлого, чаемого будущего и наджитейского, даже надисторического, религиозного смысла.

И вот попытаемся подойти с таким религиозно-нравственным и сущностно-эсхатологическим мерилом к столь часто встречающемуся житейскому типу еврейского интеллигента, сына фабриканта или ростовщика, спокойно и сытно, без угрызений совести живущего на средства, добытые кровью и потом трудящихся и в то же время искренно уповающего и верующего в окончательную победу рабоче-социалистического воинствующего утопизма. Не вмещается ли вся иррациональная и жуткая глубина этого феномена в выдвинутом христианской символикой образе еврея, отвергающего с надменным равнодушием страдания Того, Кто перед его глазами мучим на кресте распятия, но готового тотчас же возгласить осанну и повергнуться ниц во прахе перед Тем же Страдальцем, если Тот явит чудо сошествия со креста, облечется в ризу славы и силы века сего и насытит плотским хлебом всех малых сих, только тем исцелив вековую тоску еврейского утописта, столь соблазнительно похожую на бредовой человекобожеский пафос Великого Инквизитора?



предыдущая глава | Евреи и Евразия | cледующая глава