home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





VIII


Факт участия в той или иной форме еврейской интеллигенции и полуинтеллигенции в социальном и политическом углублении и распространении русской революции всеобщ и огромен по своему идейному и количественному размаху, по несомненному и даже нескрываемому единодушию своего проявления: все его значение и размеры до сих пор вряд ли могут быть правильно оценены. Поскольку здесь имеется в виду только численная огромность явления, всякие попытки его преуменьшения, объяснения и оправдания, предпринимаемые разными присяжными филосемитами, еврейскими и нееврейскими, могут производить только впечатление покушения с негодными средствами. Даже если бы их старания и могли иметь некоторые шансы на успех, то для опровержения их доводов достаточно будет напустить на них тех евреев откровенно коммунистического образа мыслей, которые с гордостью подсчитывают и регистрируют героические подвиги своих соплеменников в подготовке и осуществлении революции и в гражданской войне.

Эта всеобщая скомпрометированность в той или иной степени огромной массы еврейских интеллигентов в деле коммунистического переворота и «социалистического строительства» прежде всего затрудняет позицию присяжных филосемитов тем, что отнимает у них тот довод огромной боевой силы, который прежде заключался в факте полного, за крайне незначительными исключениями, отстранения еврейской интеллигенции от какого бы то ни было активного участия в работе государственно-административного, военного, просветительного и судебного аппаратов старого строя. Всякую возможность утверждения, что евреи являются не только невинными и пассивными жертвами чужого произвола, но и в известной степени активно вредным элементом в составе государственного тела, легко было в очень значительной степени отвести напоминанием об этом своеобразном, действительно не имевшем себе аналогичного по отношению к любой из остальных народностей России, униженном и угнетенном состоянии евреев.

И вот в настоящее время, после всего, что произошло и происходит, возможность занять столь выгодную позиций в перманентной борьбе за реабилитацию еврейства от нападок его врагов раз и навсегда утрачена. Конечно, в известных (гораздо более скромных, чем принято обычно думать) пределах можно объяснить революционное изуверство еврейской интеллигенции именно этими долголетними притеснениями и гонениями; но мы надеемся показать, что этим объясняется далеко не все. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что способ защиты еврейства в прежнее время, при полной непричастности его к власти и оттесненности от нее, был гораздо удобнее и радикальнее, устраняй возможность многих праздных и нужных споров. И нашим единоверцам-интеллигентам из коммунистического лагеря надо было бы почаще вспоминать, что следует не только укорять мнимых и действительных контрреволюционеров в том, что они «ничего не позабыли и ничему не научились», не только обращать чужое внимание на полное и безвозвратное исчезновение многих и многих устоев и явлений дореволюционного прошлого, но и усвоить себе раз навсегда, что и многое, очень многое из накопленного когда-то русским еврейством нравственного капитала ныне потонуло бесследно и навсегда, и притом исключительно по нашей собственной, ни на кого не переложимой вине. И с исчезновением этих нравственных сокровищ, этой цены терпения и страдания надо как-нибудь примириться и к отсутствию их как-то приноровиться.

В огне революции сгорело и улетучилось не только еврейское относительное бесправие и черта оседлости; не только оказались разгромленными основные религиозные, культурно-бытовые и экономические устои миллионный масс восточного еврейства: в революции исчез окончательно и без остатка тот привычный в своих главных культурно-бытовых и нравственных чертах, казалось, если не навсегда, то еще на долгие десятилетия, канонизованный образ еврейского юноши-энтузиаста, фанатика-свободолюбца, прекраснодушного утописта, беззаветного идеалиста и аскета-бессребреника. Жестокая, кровавая революционная действительность и явленный ею в разнообразнейших формах, о которых прежде и подозревать было невозможно, великий опыт зла до конца развенчали классический образ восторженного альтруиста, совершенно разложили и исказили элементы логического понятия, прежде с ним связывавшегося, и пересоздали его заново — в совсем иных составных частях и совсем иных сочетаниях. (Нет нужды подчеркивать, что область приложимости указываемой перемены выходит далеко за пределы одной еврейской части дореволюционной интеллигенции; но именно в последней она оказалась особенно парадоксальной и поразительной.) В этом понятии место безграничного и обязательного человеколюбия, абсолютного ценения человеческой жизни и счастья заняла сатанинская злоба, изуверский безудерж и тупое человеконенавистничество; место душевной широты и уважения к чужому искреннему мнению — фанатическая узость, злобная нетерпимость, добровольное, зла ради, самоограничение и самоокарнание мысли и чувства; место мечты о всеобщем мире всего мира на началах вселенских и общечеловеческих — завистливая злобность, болезненная злопамятность провинциальных неудачников и самолюбивых несмышленышей.

Изменился в корне и логический состав утопии, и отношение ее к тем житейски-бытовым и культурно-историческим условиям, которые прежде мыслились связанными с вопросом о возможности ее осуществления. Утопичность утопии, невозможность ее реального воплощения в мире причинно была связана в прежнем сознании рядового интеллигента с той, казалось, прочностью и несокрушимостью старых политических и бытовых форм, в долговечность которых бессознательно продолжали верить, в планах положительно-данной эмпирии, даже утопист, при всей к ним ненависти и при всем духовном отрицании их. Только существование этих пережиточных форм, казалось, было единственным препятствием на пути к полному избавлению и осчастливлению человеческого рода; насчет того, как быть и что делать «на другой день» после крушения этих форм, можно было быть покойным: для последней надобности существовали хорошо продуманные и в главных частях общепринятые рецепты, а бесчисленные и бесконечные споры велись главным образом вокруг вопроса о том самом разрушении старого строя, в которое так слабо верилось и которое осуществилось не так и не тогда, как и когда следовало по учениям социалистических пророков. Революция испепелила прекраснодушные мечтания и тысячу раз радикальнее и беспощаднее, чем это могли сделать все попытки старого строя истребить и выполоть их силою нормального пенитенциарного воздействия; она переставила буквально шиворот-навыворот отдельные элементы утопии, ее настроенность и способы воздействия на умы. Уже самый факт столь радикального и по быстроте граничившего с чудесным исчезновения решительно всего бытия, оболочки и проявлений старого административно-политического строя буквально в несколько дней, чтобы не сказать часов, самый факт действительно, почти без кавычек, бескровного февраля, отсутствия в нем яркой борьбы, героических усилий и жертв, своим резким нарушением равновесия между критической и конструктивной сторонами староинтеллигентского мироощущения перенес перкуссионный центр социалистического потрясения как раз в ту сторону, где обретались области, казалось, легко доступные и знакомые, те самые, о которых можно было легко и быстро сговориться, так как они давно были точно описаны и занесены на скрижали утопических пророков. В сущности, бескровным для утопистов оказался и октябрь — это забывают те, которые делят революцию на «бескровный» и «кровавый» периоды; во всяком случае, величина столь легко полученной добычи далеко превысила ожидания самих революционных утопистов и уже, во всяком случае, никак не может быть сравниваема с количеством понесенных ими жертв и сознательных усилий — еще одна черта, сближающая отношение современных эпигонов революционного радикализма к их исполненным пафоса мученичества и самопожертвования родоначальникам с отношением нынешних самоопределяющихся самостийников к героям польских, германских, итальянских и балканских национально-освободительных восстаний.

И вот вдруг оказалось, что корень, центр и истинный смысл утопичности радикально-бунтарской утопии заключается именно в бредовой фантастичности и внутренней противоречивости логических элементов утопии самой по себе, в нищенской бедности ее социально-исторической выдумки, в комическом несоответствии ее принципов и предсказаний с многообразной диалектикой живой жизни. Отныне логическое содержание терминов определения утопии как чего-то ирреального и несбыточного переносится из области ее лжегероического самоутверждения в борьбе с противодействующими ей историческими силами в область ее мнимо совершившегося (по крайней мере, по мнению самих ее сторонников и питомцев) осуществления. В процессе этого осуществления произошло полное смешение и сплетение исторических, социальных и житейских планов. Все, считавшееся вековечным и несокрушимым, рассеялось как дым, чтобы уступить место воплощению некоей горячечной фантазмы, сумевшей создать видимость какого-то нового государственно-политического здания, облеченного в серые цвета нездешней, призрачной скуки и потустороннего ужаса.

Одним из самых поразительных для обывательского воображения фактов, тоже перенесшим в область действительности нечто, раньше принимавшееся за совершенную фантастику, оказалось массовое привлечение еврейской полуинтеллигентной массы к отправлению организационных и распорядительных функций власти. И в процессе осуществления прерогатив этой неожиданно с неба свалившейся власти еврейский озлобленный провинциал, еврейский экстерн-неудачник, явил изумленному миру такие стороны и качества духа, которые решительно расходились со всеми известными прежде чертами его духовного и житейски-бытового облика. Этот воспитанный в суровой школе непрестанного правового ущемления свободолюбец обернулся приверженцем власти, в своей государственно-политической и административной практике нормально пользующейся средствами по своей самодурской крепости и деспотическому произволу ранее неслыханными. Еврейский смирный и безответный тихоня, который ранее, сталкиваясь с окружающей инородной и иноплеменной стихией, рад был как-нибудь уйти от резкого шока в первую попавшуюся лазейку, воды не замутя, никого не трогая, чтобы самого никто не тронул, — оказался в составе, а зачастую и во главе самых отъявленных хулиганских банд. (Автор не может не припомнить здесь своего изумления, граничившего с потрясением, испытанного им в первый раз при виде солдата— еврея в составе комиссарского синклита, на который он, будучи в плену у только что захвативших власть большевиков, был пригнан для бессмысленно-мучительного допроса) Природный фритредер, фанатический противник всякий акцизно-фискальных стеснений экономического оборота проявил себя приверженцем самых неслыханных государств венных монополий на работе в составе «заграбительных» отрядов и служебного аппарата всяческих вну— и внешторгов. Поклонник принципов гуманного уголовного законодательства, сидя в составе и президиуме нарсудов, щедро расточает несчастным «правонарушителям» принудительные работы и «высшие меры» за растраты, сокрытие ценностей, саботаж, «экономический шпионаж» и т. п. фантастические преступления. Присяжный пацифист, пуще огня боявшийся военной службы, ее физических тягот и высокого риска здоровьем и жизнью, решительно никакими средствами не брезгавший, чтобы как-нибудь от нее отделаться, не только верно и добросовестно отбывает свой стаж в рядах Р.К.К.А., являя нередко образец ревностного службиста и муштровщика, но и заполняет штабы и ставки, где он ухитряется занимать ответственные посты и командовать крупными военными единицами. По всем политически-бытовым преданиям своим присяжный и вечный критикан и оппозиционер, с одной стороны, проявляет крайнюю степень невнимания и нетерпимости к чужой критике, а с другой — отдадим ему справедливость — обнаруживает, если не истинно творческие способности, то, во всяком случае, потребность и тягу к дельной организационной и не всегда утопически-зловредной работе. Закоренелый интернационалист, ненавистник и отрицатель всяких государственно-политических, экономических и культурно-областных границ и средостений вдруг восчувствовал крайне остро и отчетливо ту огненную черту, за которой развертывается причудливая явь метафизического призрака советской жизни во всем ее отличии от внешнего мира, выходящем за все крайние пределы области возможных сравнений и сооцениваний; и он обернулся фанатически преданным патриотом «советского союза» и его надежным и верным слугой — делом, словом, мыслью и ощущением. Некогда убежденный и безусловный противник смертной казни не только за политические преступления, но и за тягчайшие уголовные деяния, не терпевший, что называется, вида зарезанного цыпленка, — превратившись наружно в человека в коже и с наганом, а в сущности потеряв всякий человеческий образ, смешавшись с толпой других ревнителей и профессионалов «революционного правосудия», выходцев из более молодых и более жестокосердных наций, точно, хладнокровно и деловито, как статистику, ведет кровавые синодики очередных жертв революционного Молоха или стоит в подвале Чеки на «кровавой, но почетной революционной работе». Сызмальства трезвенник и аскет-бессребреник, выкормившийся на селедках и чае с хлебом, нищий экстерн, питомец душной, жалкой и беспомощной бедности, с потребностями убогими и скудными, физически тщедушный и хворый наследственными болезнями столетних гетто — неожиданно обнаруживает таланты в пьяном, развратном и растратном дебоше и в пользовании неожиданно с неба свалившимися Дарами воли и власти, являет не только вполне понятный жадный аппетит давно изголодавшегося, но и неизвестно откуда взявшуюся широту и изобретательность пьяного разгула.

Вот эта-то чудесность никакими пророками не предвиденной метаморфозы привычного житейского и нравственного лика периферийного еврея, происшедшей с ним в революции и выходящей в своих характерных выражениях и сопутствующих явлениях, как мы только что упомянули, далеко за пределы естественной жадности после долгого вынужденного воздержания, побуждает нас не довольствоваться чисто внешними и причинными объяснениями, не оставаться в пределах чисто житейски-бытовых категорий. Мы попытаемся связать разрушительность того смерча, которым пронеслись адовы соблазны революции в нравственном сознании периферийного человека, с тем же искажением и искривлением основного культурно-религиозного стержня национального примитива, которым мы выше приписали живучесть и упорство других его псевдо-эсхатологических утопий. Здесь мы прежде всего должны отвести обычное со стороны коммунистов и большевизанов возражение, пускаемое в ход при всякой попытке заикнуться о началах религиозных, мистических и вообще выходящих за пределы, охватываемые точным, позитивным, рациональным знанием. Пора отказаться от старого, трухлявого идейного мусора открывателей старых вульгарно-материалистических Америк и перестать видеть в древнем как мир, имманентном человеку страстном стремлении прозревать истинную глубину и значение своего бытия в надмировых и вневременных началах как основной и присносущей Перво-реальности — проявление пустого и беспочвенного фантазерства. И надо научиться постигать яркость и непосредственность связи самых как будто бы земных и эмпирических явлений с областью нездешнего и потустороннего. Ведь всякого, кто имел случай наблюдать коммунистов за делом и кто не до конца утратил драгоценную способность и потребность прозревать за несущественной поверхностью вещей их более глубокие, скрытые от тупиц и пошляков смыслы; кто запомнил отчетливую, машинную торопливость движений, лихорадочный блеск глаз, нахмуренность мрачных, неестественно серьезных лиц; кому почудился при их виде блеск пламенных языков геенны огненной и запах адовой смолы и серы — для того не будет сомнения в том, что ревность коммунистического радения о сатане имеет какие-то самым реальным и всамделишным образом потусторонние, демонолатрические корни.

И вот обычный прием, которым еврейские некоммустические интеллигенты и заправилы выгораживают и, поелику возможно, обеляют своих виновных во всякого рода ужасах единоверцев — ссылка на то, что национальные и религиозные особенности тут ни при чем, что все это — плохие и ненастоящие евреи и что они действуют в данном случае не в качестве евреев, — конечно, не выдерживает суда беспристрастной совести. Страшно и стыдно сознаться, что отнюдь не одни только антисемиты и жидоеды видят в нынешней политической победе лжеутопии коммунизма над государственно-созидательными элементами России некое злорадное торжество национального еврейства над христианской стихией; пишущему эти строки раза два-три случалось встречаться и с такими еврейскими псевдоинтеллигентами, в растленном уме которых эта победа укладывалась в форму победы и героического проявления национально-еврейского начала; в их убогих мозгах итоги великой всероссийской катастрофы покрывались зверино-простой, горделивой формулой: это «мы» «им» создали советский строй. Правда, говорившие это коммунисты принадлежали к самым невежественным, злобным и глупым; но общеизвестен факт, что всякий периферийный еврей, у которого еще сохранились хотя бы какие-то смутные ощущения мессианского и символического значения земного существования еврейства, связывает его с апостольской проповедью социально-уравнительной утопии как особо лестным и благородным призванием. Чтобы не ходить далеко за примером: вот и А.З. Штейнберг видит «исконную идею еврейской культуры» в «мечте о справедливом устроении общественной жизни», проявляющейся, как и следовало ожидать, в том, что «европеизированное (!) еврейство явно причастно к развитию современного рабочего движения», каковое счастливое обстоятельство «уравновешивает вину наших отщепенцев»! (с. 91). Здесь г. Штейнберг использует идею о «справедливом устроении» еще только как «уравновешивающую» некую «вину»; но уже на следующей странице эти стыдливые, но прозрачные ризы с непринужденностью отбрасываются, и периферийная утопичность восстанавливайся в своих исконных правах посредством словесного фокуса о «вечном разложении еврейства как неотъемлемой стороне его неразложимой сущности». И это открытое ценение позорной роли «европеизирования» еврейства как процесса образования навоза для пышного расцвета лилии утопизма провозглашается писателем, причисляющим себя к религиозно-национальному, антиассимиляционному крылу еврейской интеллигенции. Об остальных ее течениях и группировках представляем благосклонному и беспристрастному читателю судить a fortiori.



предыдущая глава | Евреи и Евразия | cледующая глава