home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА IV


ДОЛГИЙ МАРШ

С марта 87 года, то есть времени, когда Сулла покинул Рим, отправляясь в войска, с которыми он должен был отплыть по направлению на восток, Город испытал много потрясений, о которых он получал подробные отчеты; но занятость войной и более чем трехлетнее отсутствие оборвало его контакты с римской политической реальностью до такой степени, что он не мог надеяться получить о ней довольно четкое представление.

Однако за несколько дней до его отъезда произошел один инцидент, который он сам интерпретировал как знак слабости равновесия после серьезных волнений 86 года, но на которые не обратил большого внимания в тот момент. Марк Вергилий ополчился на Суллу за посягательство на Его Величество римский народ не из-за поставленных вне закона двенадцати авторов волнений предыдущего года, как часто полагают, и не из-за экзекуции трибуна Публия Сульпиция, все решения были приняты по настоянию сената, но, что более правдоподобно (хотя мы не располагаем подтверждающими это документами), из-за его поведения во время мятежа войск: он оставил безнаказанным особо тяжкий акт неповиновения, закончившийся забрасыванием камнями одного из легатов, человека консула; еще хуже, когда его в этом упрекнули, он ответил, что для него лучшим средством удержать легионы было внушить им сознание того, что они сделали ошибку. Во всяком случае, надеясь, что эти вопросы не подпадут под гражданскую юрисдикцию, и принимая во внимание, что он был под защитой иммунитета, распространяемого на магистратов, действующих в своей провинции, и обычно также на всех тех, кто был на службе у государства (закон Меммия, введенный в действие каких-то двадцать пять лет назад) он с превосходной беззастенчивостью послал к черту обвинителя и трибунал и процесс на этом остановился.

Но возвращаясь мысленно назад, дело, на которое он не обратил никакого внимания, потому что оно казалось ему лишь проявлением враждебности между некоторыми семьями (хотя неизвестно, что могло противопоставить Корнелиев и Вергилиев), теперь обнаруживалось более заметно, как имеющее политическое значение; больше не было сомнений, сам Циина подтолкнул на это обвинение, представляющее первое проявление политической враждебности, которая должна была развернуться во всем своем размахе, хотя он и дал клятву, гарантирующую его добрые намерения. На практике было ясно, что консул воспользовался первым же случаем, и он не был последним, нанести вред самому Сулле и его друзьям.

В более общем плане, одним из действий, предпринятых Цинной вопреки его обещаниям поддерживать согласие, стал подъем агитации, относящийся к голосованию новых граждан. Аппий настаивает, что его усердие шло не от глубокого убеждения, что нужно было дать свежеиспеченным италикам гражданское право реальной власти, распределяя их во все избирательные единства (где они буквально «затопили» бы «старых римлян»), а от суммы в 300 талантов, которая была бы ему предоставлена, чтобы он сделался защитником этого дела. Однако даже если признать, что предложенная сумма могла соблазнить не одного политического деятеля (7 200 000 сестерциев: в эту же эпоху Луций Лициний Красс, консул в 95 году, приказал доставить из Греции для перистиля своего римского жилища десять мраморных колонн за 100 000 сестерциев; вышеупомянутое жилище, оценивалось совершенно баснословно в 6 000 000 сестерциев), можно также предположить, что у Цинны были и другие основания заниматься этим делом, которое события последних месяцев 88 года отбросили на второй план.

Агитация была организованной и прямо привела к гражданской войне. Цинна заставил прийти в Рим толпу новых граждан, обещая им, что на этот раз он добьется для них полного равенства в политических правах. Но «старые» граждане, со своей стороны, произвели обструкцию: они не могли согласиться, чтобы вновь прибывшие лишили их контроля над делами; следовательно^ требовали, чтобы исходя из действительной необходимости ввести их в электоральный корпус, они оказались в нем в количестве, ограниченном избирательными единствами (десять на тридцать пять), чтобы свести к минимуму их влияние. Вероятно, они могли рассчитывать в защите своих интересов на другого консула, Гнея Октавия. Но Цинна, распорядившись собрать со всей Италии делегации, организовал собрание на Форуме, куда, кажется, некоторое число сторонников проникло с оружием под тогой, решив подраться со своими противниками, если последние окажутся очень агрессивными.

Октавий открыл заседание сената в храме на Капитолии, чтобы обсудить возникшую ситуацию. Когда в разгар собрания информаторы довели до его сведения, что на Форуме произошли акты насилия, в частности против некоторых трибунов плебса, проявивших враждебность к закону об интеграции, предложенному Цинной, он добился, чтобы сенат проголосовал за чрезвычайное положение. Окруженный большим числом тех, кто был в оппозиции к проекту Цинны и тоже вооружен, он спустился с Капитолия через Клив Капитолийский и прошел по Священному пути до храма Кастора и Поллукса, на подиум которого обычно поднимаются магистраты, чтобы председательствовать на народных собраниях, потому что зона Комиций, где проходили раньше собрания, стала слишком тесной. Октавий от имени сената потребовал, чтобы Цинна, окруженный шестью расположенными к нему трибунами плебса, закрыл собрание. Ситуация обострилась, и в ход пошло оружие.

Сражение было невероятно кровавым и окончилось в пользу Октавия. Цинна не сразу покинул Город: сначала пытался сопротивляться, в частности призывал рабов к мятежу. Но обстоятельства складывались для него слишком плохо и вынудили уйти. Он оставил Город, где противостояние уже дало 10 000 жертв. Переданная древними источниками цифра казалась чрезмерной; и все же нет оснований сомневаться в ней, потому что Цицерон более чем через двадцать лет, вспоминая этот трагический день, писал: «Вся площадь была покрыта горой трупов и затоплена римской кровью».

В этой ситуации Октавий с одобрения сената провел голосование собрания центуриатных комиций за освобождение Цинны от его консулата, потому что тот спровоцировал очень серьезные волнения, призывал к подрывной деятельности, подстрекая рабов к восстанию, покинул Рим и дезертировал со своего поста. И чтобы эта мера оправдала все свое значение, он провел выборы замещающего консула. Собрание выбрало Луция Корнелия Мерулу, которого знали как фламина Юпитера.

Говорили, что известный жрец практически был исключен из политической жизни, потому что обстоятельства и ограничения в должности почти несовместимы с работой в магистратуре. Наряду с большим числом религиозных обрядов, которые не должны соединяться с политической деятельностью и показались бы нам довольно курьезными, потому что уже не ясен их смысл (только свободный человек может остричь его; ножки его кровати должны быть покрыты тонким слоем грязи, и он не может спать на ней три ночи подряд; он не должен носить перстень, разве что ажурный и пустотелый), некоторые табу делали затруднительными исполнение функций консула: ему запрещалось садиться на коня, смотреть на вооруженное римское войско, входить туда, где сжигают мертвеца, прикасаться к трупу — все то, что в эти смутные времена консул просто был обязан делать. То, что римляне сами избрали консулом великого жреца — служителя Юпитера, хорошо зная, что от него не может быть никакой политической пользы, тем более военной, имело, вероятно, смысл. Прежде всего избрание представляло собой в некотором роде одобрение в отстранении Цинны: его заменяли не другим, равным ему по компетентности и которого могли заподозрить в действиях под влиянием личных амбиций, но указали на личность, которую нужно было просить, чтобы он согласился с выбором, делавшим необратимым в принципе смещение Цинны. И затем, конечно, Октавий, выбрав коллегу, получал гарантию, имевшую большое значение.

Но что бы ни думали об этом выборе, он почти не был полезен делу, которое тот был обязан укрепить: Цинна этим воспользовался во время предпринятого им турне по Италии, чтобы собрать самое большое число сторонников и обрести военную силу как решающий аргумент, позволяющий ему подобную патетику.

В самом деле, с шестью трибунами, которые поддерживали его проекты и среди которых находились Гай Милоний, Квинт Серторий и Марк Марий Грацидиан, он отправился сначала в соседние с Римом города, в частности Тибур и Пренесте, затем во все те, через которые проходит Латинская дорога, позволяющая из Рима добраться до Капуи и Нолы. Речь шла о городах, соединенных соглашением с Римом и после Союзнической войны получивших статус муниципиев, то есть сообществ римских граждан, но граждан, которые, в действительности, из-за того, что вопрос права на выборы не решился, не был паритетным с Римом. Почти повсюду агитационная кампания Цинны находила благосклонные отклики, и он собирал гарнизоны, рассеянные по югу полуострова, а также деньги, необходимые для операций, которые мог бы вести. В Кампании и Ноле он разыграл настоящий спектакль, чтобы заполучить легион, находящийся тут под командованием Аппия Клавдия Пульхера: он явился к собранию граждан со всем аппаратом консульской власти; затем внезапно спросил, не уничтожить ли ему свои прутья, и сам сорвал знаки своей должности, прежде чем произнести возвышенную речь, в которой он напоминал, что сенат без ведома народа освободил его от консулата, который ему доверил народ; затем вернулся к вопросу избирательного права, показывая, что политический вес новых граждан будет никаким: и можно будет создавать и упразднять (видимо, особенно упразднять) магистраты без них, что привело к его случаю и вынудило оказаться в этом драматическом положении; он даже разорвал свою тогу, под конец сбежал с трибуны, бросился вниз лицом на землю, его подняли с криками и посадили на курульное кресло. Заставили принести другие прутья, призвали воспрянуть духом и снова быть консулом, чтобы вести армию туда, куда он посчитает нужным. Выступали военные трибуны и клялись принять командование, каждый офицер говорил по поручению всего соединения. И так по всей Италии, где Цинна возбуждал население городов, готовых участвовать в комедии, которую он разыгрывал, объединявшую их судьбу с судьбой смещенного консула, давая ему деньги и людей для ведения военных операций против «узурпаторов» Рима.

«Узурпаторы», ничего не упустившие из действий Цинны, усиливали оборонительные сооружения Города. Они отремонтировали установки, уже получившие серьезные повреждения в период Союзнической войны (и которые теперь захватывали также Яникуль на правом берегу Тибра), и поместили осадные машины в месте, где Цинна, вероятно, со своими приверженцами предполагал провести штурм. Затем консулы попросили помощников у остающихся верными городов, вплоть до границ с Галлией. Наконец, они отдали приказ Гнею Помпею Страбону, находящемуся со своей армией в Пицении, прийти для усиления Рима.

Гней Помпей, облаченный в знаки проконсула, был человеком, по меньшей мере, двуличным, который несколькими месяцами ранее должен был оставить командование своими войсками коллеге Суллы в консулате Квинту Помпею Руфу. Вспоминают, что когда несчастный предстал перед войсками, он был убит во время мятежа, который со всем основанием не считали спонтанным, тем более, что Помпей Страбон находился там, чтобы тотчас же вновь принять командование, продлив таким образом нахождение на должности консула. В начале лета 87 года он подчинился приказам сената и разбил лагерь перед Коллинскими воротами. Армия Цинны следовала за ним, и он мог бы дать сражение, подавив раз и навсегда восстание. Но он предпочел повести более тонкую игру, из которой надеялся извлечь плоды, то есть второй консулат на 86 год: он выступил в роли арбитра ситуации и направил к Цинне представителей, как бы защитников сената и консулов. Но ситуация изменилась, когда Цинна, продолжая набирать войска, почувствовал себя достаточно сильным, чтобы победить Помпея Страбона: последний вынужден был дать себе отчет, что у него нет другого выбора, как сражаться.

Первое сражение гражданской войны произошло между группой повстанцев под командованием Сертория и войсками, впредь лояльными Помпею Страбону: мало известно о самих сражениях, разве что было примерно 600 убитых с каждой стороны. Известно, правда, от многих древних авторов, что гражданская война была отмечена одним «инцидентом», который для современников имел символическое значение: «На следующий день, когда среди груды трупов искали своих, чтобы предать земле, один солдат Помпея узнал тело своего брата, которого сам убил: во время боя в самом деле шлем мешал ему увидеть лицо, а жажда убивать сделала слепым. Однако ему не могли вменить в вину ошибку: понятно, что солдат не понял, что это был его брат, но нет сомнения, что он узнал согражданина. Вот почему победитель более несчастен, чем побежденный, когда он увидел свою жертву и убедился, следовательно, в братоубийстве, он произнес слова в осуждение гражданской войны и тут же проткнул себя мечом: он утопил в слезах и своей крови тело брата, накрыв его своим телом».

Этот рассказ, переданный нам учеником блаженного Августина Полем Орозом, автором труда «Семь исторических книг, чтобы поразить язычников», прекрасно показывает страх, который испытывали римляне перед гражданской войной: она является абсолютным злом, когда сопутствует ниспровержению подлинных ценностей. И даже, если не все авторы так понимают степень виновности несчастного солдата Помпея (Валерий Максим утверждает: «Виновный только в том, что не узнал, он мог жить без порицания»), все настаивают на драме, представляющей собой до некоторой степени предостережение от братоубийственных войн, которые должны были происходить в самом лоне Рима.

Тем временем Марий и другие изгнанные вернулись в Италию, тоже имея намерение с помощью оружия вернуть свои прошлые звания. Цинна сам отправил в Африку посланников, чтобы пригласить Мария включиться в борьбу. Последний набрал в Ливии некоторое количество мавританских конников, к которым присоединились италийские беженцы, и с этим маленьким войском, немногим меньше 1000 человек, он высадился в Теламоне, Этрурии, на побережье Тирренского моря. Цинна приказал доставить ему прутья и знаки консула, но Марий предпочел показаться во всех городах Этрурии, куда он заходил пешком, бедно одетым, с длинными волосами, — появление прославленного руководителя, покорителя кимвров и тевтонов, бывшего шесть раз консулом, производило глубокое впечатление на жителей, настолько тюрьма, цепи, побег, изгнание придали его званию какой-то священный ужас, и ему не составило никакого труда набрать желающих на целый легион. Нужно отметить, что он призывал рабов к свободе (по меньшей мере, 500 из них пришли присоединиться к нему) и повторил новым гражданам обещание предоставить им политическое право, вписав их в различные избирательные единства: все это в совокупности с личным авторитетом, который, казалось, возрастал в поражении, побуждало мелких земледельцев становиться под его знамена.

Наконец, прежде чем присоединиться к Цинне, он объединил вокруг себя других беженцев 88 года, нашедших убежище в Испании, в частности Марка Юния Брута, бывшего в тот год претором. Очевидно, в окружении Цинны радовались этому объединению. Однако раздался один голос несогласия, принадлежавший Квинту Серторию, утверждавший, что присутствие Мария создает трудности; он опасался, как бы старый шеф, неспособный делить власть, не захватил всю власть; он знал его, мстительного старика, который не остановится, чтобы запятнать кровью победу, которая теперь казалась обеспеченной. Но Сертория слишком изолировали, чтобы его услышали, и соединение произошло. Войска и задача были поставлены в соответствии со стратегией, которая состояла в том, чтобы изолировать Рим и ослабить его: в то время как Цинна отправился на север взять Ариминий (Римини), блокировать таким образом пути Эмилия и Фламиния и сделать невозможным прибытие подмоги с этой стороны (Этрурия сама была уже захвачена). Марий с флотом из 40 кораблей перехватывал конвой с провиантом и нападал на прибрежные города, чтобы обеспечить полную блокаду; в конце концов он взял Остию в устье Тибра, благодаря предательству командующего гарнизоном — некоего Валерия.

Произведя убийства и грабежи по всему маленькому городку, он установил мост на реке как для того, чтобы перекрыть ее, так и для обеспечения связи между берегами. Затем поднялся в Рим, где нашел другие армейские части.

Консулы Октавий и Мерула, располагавшие гораздо меньшими силами, начали приходить в панику. Тогда они отправили делегацию к Квинту Цецилию Метеллу Пию, вызывавшему подозрения кузену Метеллы и, следовательно, союзнику Суллы, попросить его прийти и обеспечить защиту Рима: в то время он находился в Самнии, где пытался оружием подавить последние очаги сопротивления Союзнической войны. Его задачей было обращаться как можно лучше с примиримыми самнитами и как можно быстрее возобновить командование своими войсками. Но переговоры оказались невозможными: самниты поставили условия, которые казались невыполнимыми. Они требовали римского гражданства для себя и всех тех, кто укрылся у них; они сохранили бы всю добычу, которую приобрели в течение этих четырех лет борьбы и, кроме того, получили бы от римлян всех пленных и перебежчиков. Представляя эти непомерные требования, они чувствовали себя непринужденно, так как Цинна направил к ним Гая Флавия Фимбрия вести переговоры от своего имени: они атаковали легата Метелла Марка Плавтия Сильвана и убили с ним и его войско, прежде чем встретиться с Фимбрием.

В это время в Яникуле произошло сражение, ставшее кровавым поражением для Мария и его соратников: предательство позволило силам Мария проникнуть в расположения, которые обороняли Яникуль, но прежде чем Цинна смог добраться до него, чтобы усилить его позицию на холме, войска Октавия и Помпея Страбона переправились через Тибр и выбили его, убив 7000 человек, в числе которых был Гай Милоний, прикомандированный Цинной к коннице. Немного меньшим были потери законных сил, и, конечно же, нужно было развивать преимущество. Но Помпей Страбон смог убедить Октавия оставаться здесь, вызвать его легата Публия Лициния Красса и запретить ему продолжать сражение до тех пор, пока не состоятся комиции (которые должны были позволить Помпею получить второй консулат, о котором тот мечтал): он опасался, что победа Красса — достаточно вероятная теперь, когда вернулся Метел л со своими войсками и мог прийти на поддержку — не была слишком благоприятна для последнего и как бы таким образом не причинила вреда его политике.

Но события повернулись не так, как предполагал этот лишенный всяких сомнений деятель: разразилась эпидемия холеры, которая произвела страшные опустошения в двух оборонительных армиях. Если верить нашим древним источникам, при этом погибло 11000 человек из армии Помпея и 6000 человек из армии Октавия. Сам Помпей Страбон заразился и умер. Осажденный народ Рима проявил злорадство при известии о смерти этого дрянного человека, которого он опасался из-за военной силы: жители Субура — по преимуществу общедоступный квартал — прервали церемонию похорон, разорвали на части ложе покойника и тащили труп крюком, пока направленная сенатом военная сила не смогла отобрать останки жертвы у толпы, чтобы его тайно захоронить. Вероятно, римляне совсем не питали иллюзий по поводу чистоты намерений этой личности и имели довольно точное представление о его двуличности. Что касается сенаторов, если они и приложили усилия, чтобы его захоронить, то это, без сомнения, больше по причинам гигиены, нежели из солидарности.

Во всяком случае римляне имели четкое представление о военной неспособности храброго Октавия, и когда прибыл Метелл, они послали делегацию просить его встать во главе них и спасти Город: с таким полководцем, как он, опытным и деятельным (верили или надеялись они), можно быть уверенным в победе. Метелл смутился от демарша, более походившего на мятеж, и предложил своим солдатам присоединиться к консулу. Чего они не сделали, предпочитая перейти к врагу. Между тем последний в самом деле улучшил диспозицию блокады: Марий напал на близлежащие города, которые могли снабжать Рим, в частности Анций, Ариций, Лавиний. Затем он снова пошел на Город, где войска Цинны увеличивались каждый день за счет перебежчиков из консульской армии.

Метелл сам начал переговоры с Цинной, которому дал согласие признать его консульское звание, потому что, вероятно, это было первостепенным для любого соглашения. Но переговоры оказались короткими, поскольку Марий, во-первых, считая себя победителем, не допускал и речи об уступках, которые бы его заставили отказаться от власти, коей он вновь наконец овладел, и, во-вторых, Метелл, вернувшийся в Рим передать результат своих разговоров, имел довольно острую стычку с Октавием: последний отказывался отдать — или передать — власть повстанцу; он будет сопротивляться со своими сторонниками, как бы мало ни было их число, и если это потребуется, говорил он, отважно умрет свободным человеком.

Однако сенат, опасаясь, как бы не поднялся народ, если усилятся нехватки, вызванные осадой, решил отказаться от вооруженного сопротивления и отправил посредников к Цинне. Последний не высказывал никакой спешки в переговорах: он только спросил у посредников сената, пришли ли они к нему как к консулу или как к простому гражданину, и отправил их в Рим за ответом. В это время множились переходы к неприятелю: голод, страх репрессий и даже политическая симпатия давали Цинне каждый день новых сторонников. Он расположил свой лагерь под стеной, и войска Октавия не знали, нужно ли его гнать, так как он вел переговоры и столько граждан присоединяется к нему. Сенаторы были поставлены в затруднительное положение: они были готовы отдать титул консула Цинне, но это вело к тому, что надо освобождать от этого титула Мерулу, который ни в чем не провинился и принял его только по их настоятельной просьбе. В любом случае у Цинны была сильная позиция, и за ним было признано все, что он хотел, потому что Мерула снял с себя обязанности, на которые согласился, говорил он, только чтобы поддержать согласие; хотели просто добиться от реабилитерованного консула, чтобы тот дал клятву не проливать крови. Он, конечно, отказался даже формально взять на себя обязательства, довольствуясь лишь утверждением, что не будет причиной чьей-либо умышленной смерти. Вынуждены были удовлетвориться этими словами и открыть ворота города; но, как с иронией заметил Марий, находившийся рядом с консулом, те, кого в прошлом году объявили врагами народа, не могут проникнуть за черту Города, если предварительно не разорвут декрета, принятого против них; что тот и поспешил сделать при посредстве трибунов плебса.

Неизвестно, какими были намерения Цинны и Мария, когда они вошли в Рим, и не нужно особенно доверять Диодору из Сицилии, утверждавшему, что решили «убить всех врагов, наиболее влиятельных и способных оспорить верховную власть, чтобы, освободив свою деятельность ото всех препятствий, они смогли бы со своими друзьями безнаказанно управлять по своему желанию делами Города». Однако нельзя не заметить, в то же время, что определенное число казней, начиная с казни Октавия, не имело бы места, если бы не был отдан определенный приказ. В самом деле, консул, которого прорицатели убедили, что с ним ничего не может случиться (потому что этот суеверный человек проводил больше времени с шарлатанами, чем в делах государства), но которому также другие прорицатели обещали определенную смерть, потому что за некоторое время до этого отвалилась голова статуи Аполлона и, падая, так глубоко вошла в землю, что ее с трудом смогли вытащить, совершенно не хотел слушать своих друзей, советовавших бежать. Однако он посчитал, что стоило лучше держаться в стороне, потому что переговоры велись против его воли, и получив предзнаменования отъезда из Капитолия, он приказал нести себя на консульском кресле до Яникуля, впереди шли ликторы (несшие пучки прутьев с топорами, как это было принято для магистрата, перемещающегося вне помериума), несколько человек сопровождения и небольшая вооруженная группа. Когда увидели приближающийся галопом отряд конницы под командованием Гая Марция Цензорина, друзья стали умолять Октавия бежать; они приготовили ему даже лошадь и готовы были задерживать преследователей сколько потребуется. Но он не двинулся с места, невозмутимо ожидая смерти. Цензорин отрубил ему голову и промчался галопом до Форума, выставляя напоказ свой трофей, который Цинна приказал поместить на рострах — корабельных бронзовых таранах (воспоминание о первой морской победе Республики в 338 году до н. э.), установленных как украшение трибуны, откуда магистраты обращались к собравшемуся народу. Смерть консула не могла быть отнесена на счет «нечаянности»: она была осуществлена по приказу Цинны или Мария, если только не обоих вместе, и вспоминают, что Серторий выказывал опасения по поводу эксцессов, которые, по его мнению, обязательно произойдут на следующий день после победы.

Городские ворота закрыли, чтобы никто не смог сбежать, и очистка была произведена с размахом. Исполнителями стали рабы, которых Цинна призвал к свободе, когда он расположил свой лагерь под стенами города и они присоединялись к нему в большом количестве. Бардиане, как их тогда называли, используя название племени варваров из Иллирии, производили беспорядки, которые в то время никто не думал пресекать, потому что они поддерживали климат террора, выгодный для сведения счетов, насилуя женщин и детей, грабя имущество тех, на кого им указывали (а также по ходу дела и других); когда речь шла о сенаторах, им отрубали голову, чтобы выставить ее на Форуме. Что касается трупов, которые было запрещено хоронить, их оттаскивали крюками до Эсквиллиев, места, предназначенного для некоторых видов экзекуции и разложения трупов преступников, на восток от города, за стеной.

Нельзя сказать что-то определенное о количестве несчастных, погибших в результате преследования победителями в течение пяти дней и пяти ночей, столько длился террор. Известны лишь некоторые из наиболее видных деятелей, чьей смерти требовали Марий и Цинна. Список начинается с Луция Юлия Цезаря, бывшего консулом в 90 году и цензором в 89 году, и его брата Гая Юлия Цезаря Страбона Вописка, оратора и автора известных драм, идеала утонченности, духовности, изысканности, изящества; он вызвал скандал, выдвинув себя кандидатом на консульские выборы 88 года, не быв на должности претора, в обязательном порядке предваряющей исполнение консулата: тот и другой стали жертвами Гая Флавия Фимбрия. Таким же образом был казнен Гай Аттилий Серран, бывший консулом в 106 году, и Публий Корнелий Лентул, кузен Цезарей. Две жертвы подверглись особенно жестокой смерти: речь идет о старом сенаторе Марке Бебии, стойко противящемся Марию, и Гае Нумитории. Они были разорваны на части крючьями, которые использовались, чтобы оттаскивать тела убитых. Публий Лициний Красс-младший, пытавшийся бежать, был задержан и убит отрядом конницы под командованием Гая Флавия Фимбрия. Его отец, знаменитый оратор, бывший консулом в 97 году, а в этом 87 году служивший под началом консула Октавия, покончил с собой, проткнув себя мечом, чтобы не подвергнуться позорному обращению.

Марк Антоний, один из самых знаменитых ораторов, которых когда-либо слушал Рим и кого Цицерон в своих произведениях неизменно восхваляет, был консулом в 99 году и цензором в 97 году; его тоже разыскивали, но он спрятался в мастерской у своих друзей и, вероятно, избежал бы преследований, если бы последний, желая услужить своему знаменитому гостю, не отправлял бы постоянно раба за очень хорошим вином в таверну на углу улицы: кабатчик, наконец, узнал, почему производятся такие траты, и постарался предупредить Мария в надежде на хорошее вознаграждение. Последний ликовал, что нашли Антония, и сам бы отправился на место, если бы его не отговорили близкие. Туда был отправлен отряд воинов под командованием трибуна Публия Аннея. Но Публий Анней был знаком с Антонием и не хотел сам совершать казнь, а приказал своим людям проникнуть в хибарку, где пряталась жертва; однако долго прождав возвращения своих людей, он сам проник в мастерскую ремесленника и нашел своих солдат, внимательно слушающих, как Антоний разворачивает перед ними все имеющиеся у него основания, чтобы не быть убитым. Взбешенный, он устремился к оратору, снес ему голову и отнес Марию, который, говорят, взял ее в руки и осыпал бранью и проклятиями. Эта смерть осталась в памяти римлян как отвратительное злодеяние, позволяющее предположить много других, о чем свидетельствует поэт Лукиан, вспоминая «Антония, прорицателя несчастий гражданской войны, чью голову нес солдат, и с нее ниспадали пряди белых волос, и положил ее с капающими каплями крови на стол пиршества». Ужас этой смерти для римлян исходил не только от условий, в которых она произошла, не от того, как обошлись с головой несчастной жертвы, но еще и от того, что Антоний был связан с Мариями: несколько лет тому назад он осуществил защиту сводного племянника Мария (Марка Мария Грацидиана) на одном из процессов и во время своего проконсульства в Сицилии принял того же самого Грацидиана в свой штаб. Все это в глазах римлян создавало очень сильные связи, и только неистовство гражданской войны могло привести Мария к забвению их.

Квинт Архарий, претор в предыдущем году который не был виновным ни в одном акте враждебности по отношению к Марию, рассчитывал на то, что Марий его пощадит: он спрятался на Капитолии, куда последний должен был принести жертву. В нужный момент он вышел ему навстречу, но Марий отказался от протянутой ему руки и дал знак сопровождающим убить Архария. Голова его попала на Форум и присоединилась к головам Марка Антония и других именитых жертв.

Единственный, о ком известно, что он избежал преследования, является Марк Цецилий Корнуций, которого спасли его рабы: сначала они его спрятали, затем взяли труп другой жертвы, набросили ему веревку на шею, прежде чем бросить его в огонь, чтобы сделать неузнаваемым. И когда появились наемники Мария, брошенные на его поиски, они объяснили, что задушили своего хозяина и сожгли его труп. Затем Корнуций отправился в путь в Галлию, где и нашел убежище. Во всяком случае, были и другие, кроме Корнуция, которых невозможно было найти, потому что они покинули Рим незадолго до этого. Против них было выдвинуто наказание лишением «воды и огня» (изгнание из Города навечно. — Прим. ред.), которое, конечно, сопровождалось освобождением от должностей, занимаемых ими (как в случае с Аппием Клавдием Пульхером, командовавшим легионом Нолы и восстановленным Цинной), и конфискацией имущества. И в этой серии мер по осуществлению мести Сулла был лишен проконсулата, своего имущества и объявлен врагом общества. В этих условиях все его близкие, начиная с Метеллы и детей, вынуждены были бежать, и те из его друзей, кто не позаботился о достаточном расстоянии между собой и старым Марием, заплатили жизнью за эту неосторожность.

Для тех, кого от скорой расправы защищала их популярность, чистка приняла другую форму: Квинт Лутаций Катулл, коллега Мария по консулату и вместе с ним победитель над кимврами и тевтонами, был вызван в суд Марком Марием Грацидианом, тогда трибуном плебса, по обвинению в государственной измене. В ожидании судного дня его тщательно охраняли, чтобы он не мог бежать. Тогда он отправился к Марию за помощью: он просто хотел, чтобы его избавили от этой пародии на правосудие и позволили отправиться в изгнание, как это делали в подобных случаях. Но добился он от своего коллеги только ответа: «Нужно умереть». Многие из его знакомых приняли подобный демарш, но Марий давал им неизменно тот же ответ. Тогда Катулл закрылся в комнате своего дома, которую только что побелили известью, приказал зажечь огонь, чтобы ускорить отравление, и покончил с собой, задохнувшись.

Что касается Мерулы, то он тоже был вызван в суд по обвинению в государственной измене. И у него не было иллюзий в отношении исхода процесса, который возбудили против него только чтобы добиться его смерти. Он начал с того, что отказался от своего священного сана, потому что самоубийство запрещено, если исполняешь обязанности фламина; поднялся на Капитолий в храм Юпитера, вскрыл себе вены и окропил своей кровью алтарь божества и глаза ее культовой статуи, произнеся проклятия в адрес Цинны и всех тех, кто разделял с ним ответственность за убийства. Преступление в форме надругательства, весьма редкое в римском мире, произвело сильное впечатление. Фимбрий поступил в том же смысле, отправившись кончать с собой в святилище Эскулапа в Пергаме, тогда как был волен выбрать совсем другое место, начиная со своего военного лагеря. В случае с Мерулой римлян поразила чрезвычайная тяжесть святотатства, совершенного этим человеком, чтобы вызвать проклятие божества на себя самого и тех, кто был тому причиной.

Возможно, Цинна почувствовал страх после этого трагического события; вероятно также, что, как говорит об этом Плутарх, он «насытился резней» и желал, чтобы положили конец потокам крови. Но нельзя уже было больше контролировать бардиан, составивших персональную охрану Мария, которую он продолжал использовать для кровавого уничтожения всех, кому он не доверял. Желая установить видимость порядка, Цинна с помощью Сертория, который даже в разгар гражданских войн хотел сохранить репутацию порядочного человека, решил убить своих рабов, ставших профессиональными убийцами. Он организовал «ночь длинных ножей»: отряд галлов окружил их расположение в полной тишине, и все были убиты, прежде чем смогли воспользоваться оружием для защиты.

Эта резня бардиан не означала, однако, возврата к законности. Марий и Цинна назначили сами себя консулами на следующий год (86 год до н. э.), и 1 января (день инаугурации, когда они поднялись на Капитолий, чтобы узнать предзнаменования) был отмечен расправами: сын Мария Гай Марий Младший убил собственной рукой бывшего трибуна плебса и отправил его голову консулам. Со своей стороны, Публий Попиллий Ленас, который сам был трибуном плебса, сбросил с Тарпейского утеса коллегу по предыдущему году, Секста Луцилия. По-видимому, в Риме оставалось еще достаточно лиц, кого Марий считал опасными и предполагал уничтожить: два претора, которые тоже должны были бы вступить в должность 1 января, не присутствовали на церемонии инаугурации. Они посчитали более осмотрительным покинуть Рим и укрыться около Суллы. Тогда Марий применил к ним наказание лишением «воды и огня». Старик днем и ночыо думал о мести, которую надеялся направить на самого Суллу, но умер 13 января; это стало облегчением для Рима, несколько месяцев испытывавшего кровавую тиранию личности, перед которой он заискивал, потому что она давала ему спасение. И некоторые древние авторы с ужасом вопрошают: «Что случилось бы с Римом, если бы консулат Мария продлился год?» Когда не стало великого Мария, правительство Цинны продолжило тиранию по той причине, что последний незаконно присвоил верховную власть, назначая себе желательных для него коллег: заменив Мария Луцием Валерием Флакком, вменив ему в обязанность провести вторую экспедицию против Митридата. Но хотя Цинна был жив, режим, по крайней мере, прекратил производить террор, и некоторое количество представителей знати согласилось сотрудничать с ним — тем, кто после всего происшедшего был одним из них: цензоры 86 года начали нормально исполнять свои функции, производя ревизию рынков государства, проверяя списки сенаторов и всадников и, особенно, приступая к операции по переписи римских граждан: их в этом году было 463 000 взрослых мужчин, что позволяет утверждать, что интеграция получивших право на гражданство италиков, в действительности, еще по-настоящему не началась (перепись 115 года насчитала более 394 000 граждан, но уже в 70 году их будет 910 000). Наконец, он назвал нового «главного сенатора», так сказать, почетного председателя этого собрания и, если у него достаточно персональных качеств, способного сыграть важную политическую роль — Луция Валерия Флакка, кузена и тезку действующего консула, бывшего консулом в 100 и цензором в 97 годах. В действительности назначение цензором было продиктовано политической реальностью: Луций Валерий Флакк был единственным бывшим цезором из патрициев, выжившим в этот страшный период, и, следовательно, он достиг почетной должности, потому что был, в некотором роде, самым старшим в верхнем эшелоне общества. Добавим, что случай хорошо распорядился: Флакк во время своего консулата проявлял угодничество, граничащее с раболепием по отношению к своему знаменитому коллеге Гаю Марию — по тем временам консулу в шестой раз.

Таким образом, после смерти Мария Рим переживал относительно спокойный период. Однако политический класс был терзаем большим волнением: с Востока приходили известия, которые не предвещали ничего хорошего в будущем. Сначала узнали об успехах Суллы: взятие Афин в марте 86 года, именно в тот момент, когда действующий консул готовил другую экспедицию; затем победы при Херонее и Орхомене свидетельствовали об исключительных качествах полководца, которому удалось уничтожить две азиатские армии, располагавшие силами, в три раза большими по численности. Беспокойство еще более возросло при известии о смерти Флакка. Оно достигло своего апогея после подписания мира в Дардане, о котором сенат был извещен официальным донесением самого Суллы, продолжавшего действовать как если бы ничего не произошло.

Цинна и Гней Папирий Карбон, назначившие сами себя консулами на 85 год, не ожидая известия о мире с Митридатом, готовили войну с Суллой: они формировали войска по всей Италии и начали собирать деньги и продовольствие в предвидении кампаний, которые им придется вести, вооружая флот и следя за усилением береговой защиты. Операции были проведены тем более достаточно проворно, что они были обладателями законной власти (даже если ею овладели незаконно) и подчеркивали для италийских сообществ подстерегающую их опасность оказаться лишенными равенства политических прав, так как, они были уверены, Сулла никогда не согласится с их интеграцией.

Они были заняты деятельностью по набору войска, когда пришло второе письмо от Суллы. На этот раз это был не проконсул, дающий отчет сенату, потому что он не надеялся получить от него ответ на свое первое донесение, это был командующий, который с гордостью напоминал о всех своих подвигах на службе у Республики, чтобы требовать восстановления. Там было представлено все, начиная с его подвигов в Югуртинской войне, что было способом требовать главное от славы, которую, по его мнению, присвоил Марий, до его последних успехов на Востоке. К этому он добавил, что его армия и штаб уже два года служат прибежищем всем, с кем постыдно обращались Марий и Цинна, начиная с его собственной семьи, спасшейся только благодаря побегу. Закончил длинное послание объявлением, что вернется в Италию отомстить за все жертвы жестокости и за Республику, уточнив, что он не упрекает самих граждан, старых или новых, потому что не они ответственны за все эти ужасы.

Сенат охватило большое смятение: понятно было, что снова начнется гражданская война, и представляли, что победителем будет Сулла, который тоже займется расправами с размахом, соответствующим уже произведенным до него зверствам. Это стало причиной того, что в соответствии с предложением главного сенатора Луция Валерия Флакка, опирающегося на умеренную фракцию сената, к Сулле направили делегацию вести переговоры о примирении: убедить проконсула, что он может рассчитывать на сенат в получении всех личных гарантий, которые хотел бы потребовать. И в то же время сенаторы сообщили консулам о необходимости приостановить военное формирование, которое те предпринимали. Цинна и Карбон, находившиеся в Италии и сами себя уже назначившие консулами на следующий год, объявили, что они подчинятся приказам сената, и, как только уехала делегация, возобновили набор войск, которые они сконцентрировали в Анконе, чтобы переправить их в Иллирик (адриатическое побережье современной Югославии). На самом деле у них было намерение преградить дорогу Сулле. В начале зимы, в первые месяцы 84 года, массивный контингент уже осуществлял переправу без осложнений, как вдруг разразился шторм. Поднявший якорь конвой вернулся, и только что посаженные на корабли войска покинули их. Много было тех, кто, ссылаясь на то, что они не хотели идти сражаться против сограждан, просто-напросто дезертировали и вернулись к себе. Атмосфера в этих легионах была особенно напряженной. Разумеется, командующий ими полководец был облечен законной властью, но противник, которому они должны были противостоять, был особенно опасным: прежде всего речь шла об армии римских граждан, которых трудно было считать врагами; они были опытными солдатами после четырех лет победоносных кампаний. К этому добавлялось то, что Цинна имел репутацию жестокого и грубого, и у них был случай убедиться, что это не выдумка. Наконец, сын Помпея Страбона (будущий Помпей Великий), присоединившийся к лагерю Цинны и подвергшийся враждебности некоторых членов штаба, предпочел тайно сбежать, распространив слух о том, что Цинна приказал убить его.

Консул был полон решимости взять в руки недисциплинированные войска, для которых достаточно было одного порыва ветра, чтобы их рассеять, и созвал собрание. Во время его прибытия туда шедший впереди него ликтор ударил человека, не уступившего достаточно быстро дорогу кортежу, тот в свою очередь ударил ликтора. Цинна отдал приказ схватить солдата, но поднялся крик, и дождем посыпались камни. Цинне удалось убежать, и он попытался спрятаться. Схватил его центурион, преследовавший с мечом в руке; Цинна упал на колени и предложил откупиться самым драгоценным, что у него было, — своей печатью. Напрасно, центурион ответил ему, что он пришел не заключать договора, но убить тирана, кощунственного и жестокого.

Эта смерть некоторым образом устраивала сенат, который надеялся на возможность более легкого договора с Суллой о согласии, когда Марий и Цинна больше не могут помешать им. Принявшие решение действовать, сенаторы предписали Карбону, который уже вывел войска из Иллирика, вернуться в Рим руководить комициями для выбора нового консула; если он не поспешит, они лишат его должности. Карбон уступил действенным доводам и прибыл руководить комициями, которые не состоялись в первый раз потому, что получили неблагоприятные предзнаменования, во второй раз потому, что молния попала в храм Цереса: авгуры сказали, что нужно отложить эти выборы, позволив Карбону оставаться единственным консулом до конца года. Не любивший его Плутарх (и не только потому, что почерпнул большую часть своей информации в «Мемуарах» Суллы, — презрение к этой личности общее почти у всех древних авторов) утверждает, что он «появился у римлян как тиран, еще более тупой, чем предыдущий». Черта, без сомнения, отчасти несправедливая для Цинны и абсолютно несправедливая для Карбона, который действительно допустил некоторое число оплошностей, таких как требование, которое он представил, чтобы все города и колонии Италии отправили к нему в Рим заложников; и, вероятно, несмотря на единогласное голосование сената против меры, которая приравнивала римских граждан к варварским народам, чьей лояльностью намеревались заручиться, он сам отправился объявлять о гарантиях в некоторые города. Во всяком случае, в Плезансе, где он находился во главе своей армии, Марк Кастриций предельно ясно отказал ему в заложниках. И когда Карбон начал угрожать отважному старику, указывая на своих многочисленных солдат, тот ответил, что ему много лет и этот факт спасает его от всякого страха.

Со своей стороны, Сулла готов был вернуться в Италию: в середине лета 84 года он покинул Азию, достигнув Пирея за два дня перехода от Эфеса. На этот раз у него был соответствующий флот, состоящий из кораблей, приведенных к нему Лукуллом, тех, что он приказал построить из оставшихся от Митридата. В общем это составило 1600 единиц, из них 400 он оставил Луцию Лицинию Мурене, которому доверил трудную миссию поддерживать порядок в этом регионе и, в частности, бить пиратов. Под командованием Мурены были войска Флакка и Фимбрия, Сулла мог с полным основанием не доверять им, потому что они были набраны его противниками и в определенный момент могли перейти к ним.

В противоположность тому, что обычно утверждают, Сулла не проявлял никакой спешки, оставаясь в Греции до весны следующего года, хотя ничего на месте не оправдывало такой задержки. Если же он и предпочел подождать несколько месяцев, прежде чем ступить на италийскую землю, то только оттого, что хотел произвести эффект своим возвращением. Для этого было необходимо получить более точные сведения о римской политической жизни для организации пропаганды: он хорошо знал, что победу не приобретают немедленно и только на полях сражений, поэтому ему нужно убедить сенат, народ Рима и всю Италию, что дело его правое и те, кто отказался слушать его, являются опасными сектантами, ведущими Город к гибели.

На первый взгляд, задача представлялась трудной, если не безнадежной: органы правительства были в руках сторонников Мария, которые монополизировали их с момента его отъезда. После смерти Мария режим стал более умеренным и присоединил немалую часть знати, игравшую в сенате основную роль в поддержании равновесия. Наконец, новые граждане были расположены поддерживать правительство, обещавшее им полную интеграцию, даже если дело шло не так быстро, как они могли надеяться; в общем, италики остерегались изменения режима, которое, полагали они, может быть для них только неблагоприятным. И это послужило основанием того, что Сулла в своем втором письме, отправленном, когда он убедился, что сенат не считает необходимым воздать должное выполнению его миссии на Востоке, не поленился подчеркнуть, что будет уважать права всех граждан, старых и новых: по-видимому, он не был склонен отбывать в страну, где предполагалась гражданская война. И это обещание напомнило заинтересованным, что во время событий 88 года объектом борьбы между Сульпицием и консулами был не столько их статус, сколько вопрос командования экспедицией против Митридата; вспомнили также, что консул Октавий, близкий Сулле, расширил условия получения гражданства; наконец, предвидели быструю победу ветеранов Суллы в случае военного конфликта, и все это теперь призывало к некоторой осторожности. Три последних года дали возможность восстановить нормальные условия обмена, и, значит, нужно было не принимать слишком рано или слишком открыто решение, которое может оказаться губительным.

Что касается сенаторов, то они были полны решимости предотвратить любую новую гражданскую войну: война 87 года довольно основательно опустошила их ряды, чтобы убедить сохранять равновесие, достигнутое после исчезновения Мария. Это послужило основанием того, что они не могли даже представить разговоров о фракции, которая бы защищала интересы Суллы, и если спешили отправить к нему делегатов, то отнюдь не для того, чтобы пригласить его положиться на их справедливость и снисходительность. Другими словами, сенат не делал никаких уступок, потому что он даже не упразднил декреты, принятые против Суллы и тех, кто присоединился к нему; просто он давал знать, что готов выслушать любую просьбу, исходящую от него. Никакие переговоры не могли держаться на таких основаниях, и Сулла, выслушав направленных к нему сенаторов, ответил в очень туманных выражениях, что никогда не был бы другом тех, кто совершил столько преступлений, но он не видит ничего плохого, если бы Республика гарантировала им спасение; правда, те, кто принял бы решение присоединиться к нему, были обеспечены постоянной безопасностью, так как его армия полностью подчинена ему. Слова Суллы означали, что он совершенно не настроен распускать победоносные войска, пока не будут восстановлены в своих правах те, кто нашел около него прибежище (хотя сенат принял закон, требующий роспуска всех армий, где бы они ни находились и кто бы ни были их руководители), и он готов принять всех, кто хотел бы избежать разрастающегося конфликта. Он добавил, что в отношении себя у него три просьбы: первая состояла в том, чтобы вернули ему звание гражданина, что означало, по-видимому, возвращение всех прав и, как следствие, прекращение подготовки войны против него, как если бы он был не проконсулом, возвращающимся с победой из провинции, а варваром, готовым захватить Италию и разграбить ее. Вторая просьба — вернуть ему его собственность, которая была незаконно отнята. Речь шла в некотором роде о дополнении к предыдущей: противники конфисковали имущество в большей степени для того чтобы разрушить его семейный культ; следовательно, возвращение ему гражданства сопровождалось возобновлением традиции отцов. Наконец, он просил утвердить его в звании авгура, от которого Марий посчитал себя вправе освободить, когда все священные тексты утверждают, что в отличие от других священников авгуры — единственные, кого нельзя лишить сана, какое бы преступление они пи совершили.

Ходатайство было умеренным и могло соблазнить умеренных в сенате. К тому же Сулла отправил некоторых офицеров своего штаба сопровождать посланников и просить за него: в состав делегации входил Луций Валерий Флакк, сын консула 86 года, которого убил Фимбрий, и внучатый племянник главного сенатора. Укрывшийся около Суллы молодой человек нашел в нем своего рода мстителя за своего отца, и его участие в делегации имело целью свидетельствовать о добрых намерениях проконсула.

Прибыв в Италию, посланники узнали о смерти Цинны, и ошибочно подумали, что это облегчит им переговоры. Но, когда они представили свое послание в сенат, разразился особенно острый спор, во время которого многие сенаторы приняли сторону Суллы, воплощавшего теперь дух консолидации против экстремизма Карбона и его людей; последние, однако, взяли верх, заставив отказаться от всех предложений оставшегося врагом народа. Далекая от того, чтобы упростить дело, смерть Цинны спровоцировала упрочение позиций, представлявших опасность гражданской войны.

Если делегация и провалилась, потому что, несмотря на умеренный характер просьб Суллы, их отклонили, с точки зрения пропаганды, которую он рассчитывал вести, она принесла ему очень позитивные дивиденды. Теперь его противники были изолированы от умеренных в сенате, временно вынужденных молчать, и от части италийских народов, которые тоже желали, чтобы противники достигли согласия, и были раздосадованы тем, что оказалось возможным требовать от них заложников; решительно становилась более благоприятной ситуация для высадки в Италии.

В ожидании результатов переговоров Сулла и его армия проводили спокойные дни в Афинах и Аттике. Проконсул прежде всего занялся переправкой в Италию добычи, которую он набрал во время кампаний и упоминание о которой мы находим то тут, то там: сначала библиотека Аристотеля, о которой уже говорили; затем обработанные мраморные колонны для строительства храма Зевса Олимпийского в Афинах, которые должны были послужить ему для реставрации храма Юпитера Капитолийского в Риме; огромное количество предметов искусства различного происхождения, ими он хотел украсить Город сразу по возвращении. Впрочем, известно, что часть добычи не попала по месту назначения, поскольку один из перевозивших ее кораблей попал в шторм и затонул: так исчезло одно из самых знаменитых полотен Зевксида, великого художника IV века, представлявшего самку кентавра со своими двумя только что родившимися детенышами-кентаврами по бокам.

Однако эта деятельность не отнимала всего времени, и у него были свободные часы для пополнения знаний в греческой культуре, в частности в обществе совсем молодого человека, очень сведущего в греческом языке и литературе, Тита Помпония Аттика, который позднее станет другом и наперстником Цицерона. Сулла хотел взять Аттика с собой в Италию. Но молодой человек обладал той мудростью, которая позволяла ему всегда без осложнений проходить через бури конца Римской Республики, и он отвечал, что не нужно просить его следовать за Суллой, чтобы быть на его стороне, против его врагов, если он покинул Италию именно для того чтобы не стать их сторонником против Суллы. Он не сказал, конечно, что когда молодой Гай Марий (который был его школьным товарищем) заботами Суллы был объявлен врагом народа, он помог ему бежать, снабдив деньгами.

Пребывание Суллы в Греции дало возможность приобщиться к таинствам Деметры и Коры в Элевсине. Тайные культы были доступны только ограниченному числу посвященных, которые должны говорить на греческом языке и вести безупречную жизнь. Церемонии, строго говоря, предшествовала длительная подготовка, состоявшая из уединения, молитв, воздержания; затем в вечер посвящения при свете факелов в святилище Элевсина проводились мистерии, оставшиеся тайными, о которых известно только одно, что они устраивались в трех измерениях: произнесенное, показанное, сделанное. Все представляло собой объяснение доктрины и смысла культа, которые посвященный должен был хранить в абсолютном молчании. Не нужно удивляться тому, что Сулла принимал участие в ритуале посвящения в одной из самых таинственных религий Греции. С его стороны не было речи об этнографическом любопытстве; и не нужно думать, что греческие религиозные авторитеты разрешили, так сказать, «почетное» посвящение. Это явилось бы неуважением к существующей в реальности очень известной мистерии, а также слишком пренебрежительным выпадом, касающимся глубокой религиозности Суллы.

Не будем забывать, что он уже приобщился к другому тайному культу — Дионисия Бахуса, который давно проник в Италию, но имел некоторые сложности в обретении права на существование в Риме. В начале II века на самом деле политическая власть была обеспокоена чрезвычайным развитием «вакхических оргий», на которых с легкостью рассказывалось все и обо всем, так как речь в действительности шла о тайных мистериях, и, чтобы участвовать в них, к ним надо быть допущенным. Обвинения, чаще всего возникавшие, отмечали сексуальные дебоши как следствие опьянения, в которое погружались инициированные (и нужны были достаточно тяжелые последствия, потому что римляне не стеснялись сексуальных вопросов), а также убийства и каннибализм. О чем не говорили, но что было не менее опасно в глазах власти, так это то, что тайные организации, собиравшие лиц разных положений и имевшие особенно народный характер, трансформируются позже в революционные группы, которых уже опасаются, боясь, как бы они не начали играть доминирующей роли в политической игре. Это было основанием того, что сенат провел по всей Италии особенно жестокую расправу над 7000 лиц, половина которых была казнена или принуждена к самоубийству. Но преследование адептов культа никогда не приводило к затуханию и дионисизм продолжал распространяться (правда, сенат запретил его только в тайных проявлениях и подчинил существование тиаз — групп приверженцев — преимущественно власти преторов), и в начале I века до н. э. культ Бахуса, предлагавший адептам мифы о выходе из преисподней и воскрешении (бог был «дважды рожден»), вновь обрел важное значение, даже оставаясь еще объектом преследования. С этой точки зрения, нельзя не удивиться тому, что противники упрекали Суллу в сожительстве в юности с мимами и шутами, с которыми он устраивал дебоши, актерами пантомимы, артистами, играющими на цитре, и гистрионами, выпивая с ними с утра, распростершись на ложе из листьев. «Дурные знакомства», вероятно, имели религиозный смысл, о котором, казалось, забыли те, кто его в них упрекал, и даже во время его пребывания в Греции Сулла не забывал о своей приобщенности к культу Бахуса: по случаю своего пребывания в Эдепсоне в Эвбее, куда приехал на воды, он много встречался с дионисийскими артистами. Несколькими месяцами ранее, еще в Азии, он был принят в две ассоциации дионисийских артистов Теоса и Пергама, которые объединяли группу привилегированных, о чем свидетельствует эпиграфический документ, выставленный в музее Коса: он освобождал их от военной службы, местных или римских налогов так же, как и от поставок агентам общественных служб в командировке. Наконец, не нужно забывать, что он посвятил на мосту Геликон (уже посвященному культу Аполлона и музам, таким как Дионисия) прекрасную статую бога, произведение знаменитого скульптора Мирона, уроженца Элевтера (на границе Аттики и Беотии), кому мы обязаны знаменитым Дискоболом, самая красивая копия которого сохраняется в Риме; стоящий Дионис был статуей, которую Сулла конфисковал у жителей Орхомена и которая была, как говорили, одним из наиболее удавшихся произведений Мирона. Но она также имела культовую ценность, и именно в этом значении Сулла установил ее на Геликоне.

Но в Греции Сулла был не как путешественник: он ждал благоприятного момента для возвращения в Италию. И вот Карбон вызвал провал переговоров, момент наступил. Он направил свою армию пешком через Фессалию, Македонию, чтобы затем взять на запад, по направлению к морю. Но прежде чем перейти через Диррахий (Дураццо) в Бриндах, он отклонился на 70 километров на юг, на территорию поселения Аполлония, где находился нимф, представляющий собой скалу, которая изрыгает огонь и у подножия которой вырываются источники теплой воды. Столь долгое возвращение Суллы объясняется консультацией с оракулом об исходе своего предприятия. Ответ, вероятно, его удовлетворил, потому что он отдал приказ переправляться. К тому же, оказывается, во время первого жертвоприношения на земле бриндов, которое он поспешил произвести, на печени жертвы увидели изображение лаврового венка с двумя прикрепленными к нему ленточками — чрезвычайный знак, который, по мнению знаменитого предсказателя Постума, объявлял о бесспорной победе при условии, если Сулла один съест эту часть жертвы. Хотелось бы верить подобным знакам, поскольку огромен был страх увидеть Италию, раздираемую братоубийственными войнами: не говорили ли о том, что в районе Капуи явились две армии, сражавшиеся с сильным шумом, затем растворившиеся в воздухе?

Предсказание авгура начало осуществляться с момента, когда поселение бриндов открыло свой порт, что, по-видимому, значительно облегчило операции: вся организация береговой защиты, созданная противником, оказалась ненужной. В благодарность бриндам был предоставлен фискальный иммунитет, заслуживающий внимания аргумент для других поселений, которые задумывались, не должны ли и они его получить: Тарент и, вероятно, многие другие его получили. Нужно сказать, что прежде чем пересекать Адриатику, Сулла заставил свои войска дать клятву никогда его не покидать, чего он вполне мог опасаться, так как его солдаты будут, несомненно, подвергаться принуждению покинуть своего полководца, объявленного врагом народа, а они тем более склонны прислушиваться к этим призывам, что нагружены добычей и, значит, им больше нечего ждать от италийской кампании. Но он заставил их также поклясться не предпринимать никаких актов грабежа на италийской земле: об этом хорошо было известно в Калабрии, где высадилась армия, и новость быстро распространилась.

Наконец, и это был не самый малый аргумент пропаганды Суллы, определенное число известных лиц пришло встречать его. Во-первых, был Квинт Цецилий Метелл Пий, который после своих неудачных попыток переговорить с Цинной под стенами Рима в 87 году некоторое время оставался в Лигурии, прежде чем переехать в Африку, где он столкнулся с промагистратом, приверженцем Мария, Гаем Фабием Гадрианом, выгнавшим его из своей провинции. Он нашел Суллу в Диррахии, и присутствие на его стороне человека, обладавшего репутацией справедливого и набожного, много сделало для него: оно побудило к присоединению множество колебавшихся в момент, когда правительство опиралось в своей пропаганде на идею «согласия»: назначили консулами Гая Норбана, нового гражданина, и представителя очень известного аристократического рода Луция Сципиона (у которого, кроме того, было преимущество входить в состав «умеренных» в сенате).

Но эти присоединения нужны были Сулле не только потому, что они представляли собой политическое признание законности его действия (хотя бы в глазах его войска), но также потому, что позволяли ему несколько компенсировать огромную диспропорцию между личным составом его армии и законными силами. В самом деле, он возвращался со своими пятью легионами, ряды которых поредели за четыре года кампании, даже если они и не испытывали никогда поражения; кроме того, он располагал 6 000 конников и некоторыми вспомогательными, набранными в Македонии и в Пелопоннесе: в общем, в лучшем случае 40 000 человек. Против него же мобилизована вся Италия, и если верить тому, что написал он в своих «Мемуарах», он должен был столкнуться с пятнадцатью генералами во главе 450 когорт (что, если даже считать только по 500, а не по 600 человек в когорте, все лее составит 225 000 солдат); можно принять во внимание, что речь идет об «очень примерном подсчете», потому что он дан главным заинтересованным лицом (хотя и другие источники дают цифры, превышающие 300 000), но правда в том, что, по самым благоприятным предположениям, армия Суллы должна была сражаться все равно в пропорции один к трем.

Это объясняет, почему он придавал большое значение присоединению молодого Помпея: сын Помпея Страбона сначала служил в армии Цинны, откуда, вспоминают, он посчитал предпочтительным удалиться, когда узнал, что Сулла возвращается и множество знаменитых людей нашли пристанище около него, и организовать призыв людей в Пиценах, районе, откуда происходил род Помпеев и где у них были огромные владения, что давало право осуществлять настоящий патронат. Таким образом, он начал кампанию рекрутирования, во время которой столкнулся с консульскими агентами по рекрутированию: один из них, оскорбивший молодого человека, был убит в волнениях толпы. Эти первые успехи побудили Помпея, которому было двадцать три года, пойти дальше. Итак, он формирует «свою» армию, назначает трибунов и центурионов, занимается снабжением и снаряжением и объезжает всю «свою» провинцию. В самом деле целью этой операции было также поправить дела семьи, которую запятнали не слишком славные действия отца в последние месяцы его жизни. В этом значении нужно воспринимать отношение молодого человека к Авксиму (ныне Осимо, чуть южнее Анконы): он приказал воздвигнуть трибунал на публичной площади; перед которым поставил двух именитых граждан города, и приговорил их за сотрудничество с адептами Мария покинуть город. Во всяком случае, благодаря Помпею, весь район перешел в лагерь Суллы, и это стало причиной того, что последний окружил его большим вниманием, приводя в пример другим своим приверженцам.

Наконец, из-за того, что это очень эффективное средство пропаганды, Сулла пустил в обращение монету, которую приказал отчеканить на Востоке на следующий день после Орхомена: она напоминала о великих победах, одержанных армией под его командованием (это смысл выражения IMPERATOR ITE[RUM]) и покровительством Венеры (чья голова украшает правую сторону); что касается религиозных символов, фигурирующих на оборотной стороне, они являлись прямым намеком на просьбы, которые выказал Сулла (восстановление в правах и в сане авгура), но в чем ему было грубо отказано. Результат этой политики стал ощутим моментально: италийские народы получили надежду; как пишет Велейя Патеркул, «вполне возможно, что Сулла пришел в Италию не для того, чтобы начать войну, а установить мир, таким мирным было продвижение его армии через Калабрию и Апулею, такое замечательное почтение он выказывал по отношению к урожаям, полям, людям, пока он вел ее до Кампании». Марш был отмечен очень важным событием: в Сильвии в Апулее, к Сулле пришел раб самнита Понтия Телезина (потомка известного Телезина, который дал пройти римским легионам по командованием Фурха Кавдина в 321 году), одного из основных руководителей Союзнической войны, присоединившегося к режиму Мария и Цинны; раб представился поклоняющимся богине Бел лоне, от имени которой обещал Сулле успех и победу в войне, но добавил, что нужно действовать быстро, если тот хочет достичь Рима прежде чем загорится Капитолий. И когда несколькими неделями позже, 6 июля, Капитолий был полностью разрушен огнем, предсказания раба вспомнились и получили впечатляющее подтверждение.

Но в данный момент проход в Рим был закрыт двумя консульскими армиями: первая, под командованием Гая Норбана, находилась на реке Вултурн, на северо-западе от Капуи; Луций Сципион и вторая армия контролировали перекресток Латинской и Аппиевой дорог. Сначала Сулла находился напротив Норбана, разделив верховное командование с Метеллом, потому что оба были проконсулами (и оба смещенными). И снова он попытался вести переговоры, но его посланцы были избиты Норбаном, и как только в лагере Суллы узнали об участи несчастных посланников, быстро взялись за оружие. Если соотношение сил было, совершенно очевидно, в пользу консула, то его войска, спешно набранные среди городского плебса, имели далеко не те же боеготовность и опыт, какими обладали ветераны Суллы, и сам Норбан не имел военной практики, которая могла бы сравниться с практикой его противника: он потерял на склонах горы Тифаты 13 000 человек (7 000 убитыми, б 000 взятыми в плен) и был вынужден спасаться, укрывшись в Капуе. Со стороны Суллы отмечена чрезвычайно небольшая цифра потерь — 70, но было много раненых.

Во всяком случае, победа имела важное значение: она обеспечила сплоченность армии Суллы, который осознал слабость своих противников и принял решение разбить их. И к этому времени была отчеканена и распространена монета, представлявшая на правой стороне голову богини Рима в шлеме, а на обороте — триумфатора, стоящего на квадриге, увенчанного крылатой Победой и держащего левой рукой бразды, а правой — жезл Геркулеса с надписью L. SYLLA IMPE[RATOR] Послание было ясно римлянам и италикам: дело Суллы — это дело Рима, оно вскоре будет победным и триумфальным (впервые деятель при жизни воспроизведен на римской монете); и оно будет мирным (о чем свидетельствует жезл).

Сулла позаботился провести осаду Капуи, чтобы разбить Норбана: он оставил часть своих войск на месте и направился ко второму консулу, находившемуся севернее и шедшему навстречу. Казалось, что Сулла и Метел л располагали информацией о состоянии деморализованное™ войск Луция Сципиона. Они отправили офицеров предложить переговоры, на которые он дал согласие при условии, что ему возвращают заложников, что и было сделано. Две делегации по три человека встретились, чтобы обсудить условия мира. Практически ничего не известно о содержании соглашения, к которому, кажется, пришли довольно легко: конечно, вопрос был о новых гражданах и их включении в избирательные единства, а также об авторитете сената в институционном равновесии. Другими словами, договорились о возвращении к «конституции 88 года». Все обеспечивалось мерами личного характера, относящегося к Сулле и его приверженцам. Во всяком случае, Луций Сципион не хотел брать — на себя решения по этому соглашению и, следовательно, попросил отсрочки, чтобы проконсультироваться со своим коллегой Норбаном; но к последнему он отправил Квинта Сертория, больше всего опасавшегося Суллы, враждебно настроенного к соглашению, такому, каким его обсуждали, и испытывавшего злобу к представителям собственной партии за то, что они множили неравенство, и особенно за то, что не смогли найти ему место, соответствующее его большой популярности и реальным талантам оратора и военного. По дороге через Капую Квинт Серторий обложил Суессу, вставшего на сторону Суллы: это был не только символический жест, предназначенный показать, что вражда не кончилась, но также стратегический маневр, чтобы перерезать Сулле долину Лириса и, вероятно, прикрыть отход Норбана по Аппиевой дороге.

Как только Сулла был об этом информирован, он отправил делегацию для протеста явному нарушению соглашений, и Луций Сципион, очень смущенный, не смог дать никакого ответа и отдал заложников. Армия консула вынесла из переговоров надежду, что нет необходимости сражаться против Суллы, и объявление о прекращении перемирия вызвало мятежные движения, заботливо подготовленные агентами Суллы, проникшими в лагерь, побратавшимися с людьми Луция Сципиона и убедившими их присоединиться к рядам победителей Митридата. Итак, пока Сулла двигался по направлению к Теану (Теано) и устанавливал свои двадцать когорт вблизи консульских сил, его солдаты приветствовали солдат Луция Сципиона, отвечавших им тем же и переходивших на их сторону единым духом вместе с офицерами. Без боя Сулла приобрел армию почти из 25 000 человек; кроме того, он удерживал консула и его сына, оставшихся в лагере и спрятавшихся в своей палатке в ожидании доброй воли своего победителя. Последний желал удержать их в лагере, но ничего не сделал для этого. Он позволил им уйти целыми и невредимыми, правда, не без напоминания, что не он был инициатором войны, а их близкие друзья, прекратившие перемирие, которое они установили с обоюдного согласия. И уточнив, что он тоже в нужный момент сможет вспомнить об этом, Луций Сципион снял тогда с себя знаки магистратуры и отправился в путь в сопровождении конницы, прикомандированной Суллой для его безопасности.

В это время на северном фронте творил чудеса Помпей: он оказался окруженным тремя враждебными контингентами под командованием соответственно Гнея Карринаса, Гая Коелия Антипатера и Луция Юния Брута Дамасиппа. Помпей предпочел все свои силы сконцентрировать против последнего и сам повел в атаку конницу, которой Дамасипп противопоставил своих галльских конников. Помпею удалось ловко увернуться от удара, направленного на него галльским командиром, и всадить в него копье, что посеяло панику у противника: повернув, галлы бросились в собственные ряды и полностью их расстроили.

Кровавое поражение повлекло за собой беспорядочное отступление других корпусов армии. И некоторое количество городов выразило верноподданнические чувства молодому полководцу, сумевшему рассеять три контингента, которые должны были его раздавить. Теперь против него шел Луций Сципион, которому доверили командование второй армией. И на этот раз снова, когда он был на расстоянии полета дротика от своего противника, его войска целиком перешли на сторону Помпея: прецедент Теана был у всех в памяти, и, без сомнения, не нужно было большого красноречия, чтобы убедить этих людей покинуть полководца, создавшего себе такую достойную сожаления репутацию, и встать в ряды под знамена храбреца. Опять Луций Сципион оказался во власти своего противника, и так, как это сделал Сулла, Помпей отпустил его. Но на этот раз не для того, чтобы вернуть на службу: он выбрал путь в изгнание.

Со своей стороны, Сулла хотел побудить своих противников к соглашению, чтобы не вести операции в течение долгих месяцев на чужих территориях, он опасался, как бы они не были враждебны к нему; стало быть, он отправил Норбану делегацию с договором, к которому пришли они со Сципионом. Но Норбан принципиально не доверял всему, что шло от Суллы: «В войне с лисицей и львом, которые живут в душе Суллы, больше всего мне достается от лисицы», — сказал Гней Папирий Карбон, узнав о злоключении, случившемся с Луцием Сципионом. Сам же Норбан обошелся с членами делегации как со шпионами, пришедшими посеять сомнения в его ряды. Видя, что эмиссары не возвращаются, Сулла понял, что теперь он втянут в беспощадную войну, ответственность за которую он возлагал на Сертория, прервавшего перемирие и помешавшего закончить переговоры. Во всяком случае, в этот момент он открыто начал готовиться к кампании, а его противник Норбан предоставил на разграбление своим войскам поселения, имевшие дерзость сопротивляться.

Однако Сулла как раз контролировал захват: решив зиму провести в Кампании, он не хотел отходить от районов, где рассчитывал набрать солдат. Исходя из этого, он отправил во все стороны офицеров попытаться присоединить италиков к своему делу (за исключением самых опасных среди них — самнитов, никогда полностью не разоружавшихся, и с кем он не хотел начинать бесполезных переговоров). Впрочем, по этому поводу он произнес ставшие знаменитыми слова, тысячу раз повторенные по всему полуострову в целях его пропаганды: молодому Марку Лицинию Крассу, которому он доверил набор новых войск в стране марсов и кто требовал сопровождения, он ответил: «В сопровождение я даю твоего отца, твоего брата, твоих друзей, твоих родственников, убитых вопреки какой-либо законности и какой-либо справедливости, и чьих убийц преследую я». И в самом деле, впредь Сулла представлялся как мститель за все беззакония и все злодеяния, совершенные Марием, Цинной и их приверженцами. К этой чисто римской идее нужно добавить предложения, напрямую связанные с интересами италийских сообществ: на этом основании с теми, кто был согласен с ним, он заключил договор, по которому обязывался уважать предоставленные им преимущества. Одновременно он приказал отчеканить монеты, которые своей символикой подчеркивали его легитимность и военное превосходство.

Тем не менее набор солдат был не на высоте надежд Суллы: италийские народы, оказавшиеся перед необходимостью выбирать лагерь, так как теперь нейтралитет был невозможен, во множестве высказывались за Рим: вся Этрурия, Лукания, Самния, так же, как и сабеллы, народ Кампании, присоединились к законному правительству, которое получило подкрепление из Галлии. Нужно сказать, что в заботе об эффективности в Риме решили дать консулат на 82 год двум деятелям, рассчитывая, что они присоединят достаточно людей к своему делу: Гнею Папирию Карбону, настоящему руководителю оппозиции Сулле со смерти Цинны, с которым он делил консулат в 85 и 84 годах, и молодому Гаю Марию, сыну великого Мария, не достигшему возраста, чтобы иметь доступ к высшей магистратуре, потому что ему было только двадцать шесть лет; надеялись, что его имени будет достаточно, чтобы мобилизовать большое число ветеранов армии его отца против восставшего консула. Что и произошло в действительности.

Первым политическим актом Карбона была радикализация конфликта, чтобы никакие переговоры не были возможны: он приказал объявить врагами народа Метелла и всех тех, кто присоединился к Сулле. Однако не все шло так гладко у придерживающихся законности: соперничество противопоставило различных руководителей клана, в частности Серторий, раздосадованный тем, что на консулат ему предпочли молодого человека, не достигшего возраста, чтобы быть кандидатом в квестуру (первая из должностей cursus honorum, среди которых консулат рассматривался как последний), и убедившись в неспособности людей своей партии применить связную стратегию, чтобы покончить с Суллой, о чьих качествах он судил как опытный военный, мобилизовал в Этрурии необходимые ему войска и пустился в путь, в расположенную ближе к Риму (восточную) провинцию Испанию. Ему дали это управление со званием проконсула, чтобы освободиться от личности, не перестававшей язвительно критиковать все принимаемые распоряжения и, не задумываясь, ставившего Суллу в пример как совершенного полководца. Этот отъезд был важен: он, бесспорно, отмечал ослабление командования Мария, в котором Серторий был самым компетентным; кроме того, отбирал у армии легионы, которые в нужный момент могли бы стать ей большой подмогой. Но особенно он свидетельствовал об определенном упадке духа: не говорил ли сам Сер-торий, что он идет в Испанию подготовить плацдарм отступления для людей его партии, когда они будут потрепаны противником?

Тем не менее, ограничиваясь простыми цифровыми данными, несмотря на то, что Сулле и его помощникам силой обещаний и угроз удалось заполучить некоторые районы Италии, когда весной 82 года возобновились военные действия, диспропорция' между армиями Суллы и армиями консулов еще больше увеличилась. Однако первые операции закончились значительными успехами. На северном фронте, главнокомандующим которого был Метелл, на берегах Эсина (ныне Эзино) развернули кровавое сражение против заместителя Карбона, Гая Карринаса, надевшего в этом году знаки претуры: к середине дня, потеряв много людей, армия Карринаса пустилась в бегство, что позволило завладеть его лагерем. Однако Метелл не был большим военным специалистом, и Карбон, узнав о поражении своего заместителя, покинул Римини (Ариминий), где находился, и двинулся против него; само собой, он бы его разгромил, если бы не вмешался Помпей и не вынудил его снова вернуться в Ариминий, частично изрубив, частично захватив в плен его конницу.

На южном фронте успех был еще более значительным: молодой Марий стремился перерезать Сулле дорогу на Рим, и сражение произошло в районе Торре Пиомвинара (которую древние называли Сакрипорт). Обстоятельства этого не совсем ясны; однако известно то, что пять когорт пехоты и две когорты конницы, посчитав, что превосходство войск Суллы приведет к резне, сменили лагерь в разгар боя, что ускорило резню: 20 000 человек осталось на поле брани в этот день. Остальные бросились к Пренесте — спастись там. Действительно, благожелательно настроенные к партии Мария пренестинцы приняли первых беглецов. Но когда они увидели, что солдаты Суллы ускоряют преследование и находятся совсем близко, то закрыли ворота. Последним беглецам не повезло, и они были убиты у подножия стены. Что касается Мария, своим спасением он обязан веревкам, брошенным ему с крепостной стены, с их помощью его втащили.

Дорога на Рим была свободна. Тогда Сулла разбил свой лагерь перед Пренесте, который нельзя было и думать взять штурмом немедленно именно потому, что Марий перед этим приказал усилить фортификации и укомплектовать гарнизон: населенный пункт был слишком важен стратегически, чтобы позволить врагу легко воспользоваться им, кроме того, валено было блокировать с войсками одного из двух вражеских руководителей, которого можно, как известно, уничтожить голодом, если удастся помешать ему ускользнуть. Следовательно, на приличном расстоянии от стены Сулла приказал вырыть циркумвалационную линию для предотвращения всякого выхода и оставил командование на одного из своих офицеров, Квинта Лукреция Офеллу. Когда он сам готовился захватить Рим, до него дошло несколько новостей. Прежде всего он узнал о двойном успехе своих войск на другом фронте: Метелл разбил наголову консульскую армию, чьи пять когорт перешли на его сторону в разгар сражения, в то время как Помпей, одерживавший победу за победой, раздавив Гая Марция Цензорина у Галльской Сены, между Анконом и Римини, овладел выступавшим за консулов городом и опустошил его.

Новости, шедшие из Рима, повергли приверженцев Суллы в растерянность: режим Мария продолжал подавлять оппозицию, и, по приказу Мария, были произведены скорые расправы с целью предупредить предательство. Городской претор Луций Юний Брут Дамасипп созвал сенат и вполне законно набросился на тех, кто под предлогом ослабления гражданских разногласий готов вести переговоры с противником, желая перейти на его сторону. Целью резкой диатрибы было запугать пытавшихся начать переговоры, и ее действие было усилено расправами, последовавшими сразу после нее: Публий Антистий, бывший эдил, выдавший свою дочь замуж за Помпея, и Гай Папирий Карбон, родственник действующего консула, были убиты прямо посреди курии; Луций Домиций Агенобарб, бывший консулом в 94 году и имевший родственника Гнея — ярого приверженца Мария (борьба до смерти), был схвачен на пороге, когда он пытался выскочить из зала заседания.

Квинт Муций Сцевола, великий понтифик, четвертая жертва Дамасиппа, чье имя дошло до нас, и это, бесспорно, один из четверки самых известных, безмерно уважаемых за политическую карьеру, отмеченную честностью, ораторским талантом, и особенно юридическую компетентность, поставленных им на службу всем, получили большое признание; кроме того, он был родственником Квинта Муция Сцеволы, авгура, тестя молодого Мария, именно того, кто в 88 году выступал в сенате против объявления вне закона Мария и его одиннадцати приближенных. Родственные связи усугубляли еще более жестокий характер поведения. Уже в 86 году Сцевола избежал покушения, организованного против него Гаем Флавием Фимбрием в момент похорон Мария. Тогда Фимбрий хотел вменить ему процесс, как Катуллу или Меруле; а когда его спросили, в каком предательстве он мог бы обвинить великого понтифика, Фимбрий ответил, что за неполученный удар кинжалом, который ему предназначался. Но в 82 году уже не шла речь об уничтожении старика, которого можно было использовать, как хочется, нужно было уничтожить личность, которая по своему положению потенциально опасна (если еще и соединится с Суллой). Он был также казнен в храме Весты. Но у него хватило времени, прежде чем испустить дух, окропить кровью алтарь и культовую статую, произнося проклятия тем, кто его принудил к такому святотатству. То же самое сделал Мерула несколькими годами ранее в святилище Юпитера Капитолийского.

Это была беспощадная война, которую вели власти предержащие в Риме против Суллы, и кровавое предупреждение, сделанное ими, адресовалось как их противникам, так и тем, кто предполагал присоединиться к нему или оставаться нейтральным. Манера обращения с телами жертв (протащить крюком и затем бросить в Тибр с моста Эмилия — ныне мост Ротто) убрала последние сомнения в отношении намерений Мария и его приспешников.

Уже некоторое время из-за упорства, с которым приверженцы Мария отказывались вести переговоры, стали более многочисленными и значимыми переходы к неприятелю. Самыми важными, очевидно, были те, которые использовали дополнительные средства. С этой точки зрения, переход Валериев Флакков оказался определяющим: вероятно, по наущению своего кузена, главного сенатора Луция Валерия Флакка, который считал более разумным покинуть Рим, губернатор Галлии Гай Валерий Флакк дал заверения Сулле. Правда, теперь его племянник, которого Сулла подобрал в Азии и затем направил в Рим с делегацией защищать его дело, был около Суллы. Это говорило о том, что заверения, данные проконсулом заальпийской Галлии стоили того, чтобы принять их от одного из Валериев Флакков: он остерегся препятствовать движению Сертория, когда последний проходил через его провинцию по направлению к Испании. Другое важное событие — присоединение цензора 86 года Луция Марция Филиппа, передавшего Сардинию в пользу Суллы. И другие, принадлежавшие к видным семьям личности отважились сделать подобный шаг: старый Марк Перперна, другой цензор 86 года, Гней Корнелий Долабелла или Гай Папирий Карбон (сын жертвы Дамасиппа и, следовательно, кузен консула); вспомним еще Марка Эмилия Лепида, будущего консула 78 года, особо связанного со всеми сановниками марианского режима, более всего с проконсулом 83 года Луцием Сципионом, кому он дал приемного сына. Наконец, молодые люди или меньшей значимости, но кого последующие десятилетия выдвинут на авансцену: Гай Веррес, обвиненный Цицероном; Луций Сергий Каталина и, по всей видимости, также молодой Цезарь, зять Цинны. Верные Сулле, те, кто был рядом с ним с первого часа, не одобряли того, что он доверяет этим перебежчикам (предателям, правду говоря) ответственность в военных операциях, и когда Сулла поручил Квинту Лукрецию Офелле осаду Пренесте, раздались голоса упрека, что такую важную миссию доверяют личности, чье предательство заставляет сомневаться в том, что он с ней справится.

Сулла не обратил никакого внимания на ропот и организовал свой поход на Рим: он отправил авангардом несколько воинских корпусов по разным дорогам с задачей захватить ворота. В случае упорного сопротивления он предполагал отступление на Остий: таким образом он мог бы в устье Тибра контролировать все снабжение города (так уже делал Марий пять лет тому назад). Но в действительности все пригороды, перед которыми предстали корпуса, открыли свои ворота, и сам Рим, где уже царили голод и страх, не оказал никакого сопротивления. Тогда Сулла выдвинул основную часть армии, которую расположил на Марсовом поле, но сам поостерегся входить в священную зону, ограниченную pomerium, и на Марсовом поле принял основную из полезных диспозиций: собрал народное собрание, на котором оправдал свои действия упорством противников его покорить, жестокое, подтверждение чему они только что дали; затем он призвал римлян воспрянуть духом, обещая им восстановить демократический порядок, нарушенный Марием, как только закончатся междоусобицы. В данный момент на его кампанию не было денег: все сокровища города были перевезены в Пренесте усилиями молодого Мария. Следовательно, ему оставалось только наложить руку на имущество тех, кто, опасаясь расправы, бежал из города. Итак, он продал имущество как добычу, но не получил за него значительной суммы: в этот период кризиса и насилия деньги мало были в ходу (что позволило археологам найти «сокровища», датируемые этой эпохой), как показали аукционы, какими бы чрезвычайными ни были выгоды, которые можно было бы получить.

Затем, оставив на месте несколько старых солдат и своих людей, Сулла направился на север, на Клусий (Хиуси в Этрурии), где было еще сильно сопротивление. Сначала там развернулось сражение конницы, в частности против испанских эскадронов: было убито примерно 50 всадников противника и 270 перешло к Сулле. Узнав об этом, Карбон приказал убить других из опасения, как бы их товарищи не сделали так же, и чтобы показать пример своим войскам. Но это была лишь стычка, и нужно было вести действия широкого размаха, чтобы покорить Этрурию, Умбрию и Цизальпинскую Галлию, бывших почти полностью под влиянием Мария. Это стало причиной того, что Метелл добрался до Цизальпины морем: он высадился в Равенне и подчинил себе соседнюю страну, что позволило ему отправить продовольствие большой части войск Суллы. В это время Помпей продолжал операции по очистке в Пицении: ему удалось завладеть Каструм Новум (Гивлианова) на берегах Адриатики, перебив почти весь гарнизон и конфисковав корабли, находившиеся там. Что касается самого Суллы, разбившего консульскую армию со стороны Сатурнии (45 км южнее Клусия), он возобновил свое движение на север и столкнулся с основной силой армии Карбона: это был день большого сражения, которое прервала только ночь без видимого преимущества какой-либо из сторон: Карбон остался в Клусие, откуда Сулле не удалось его выбить.

Между тем Помпею и Крассу удалось загнать в угол Гая Карринаса в городе Сполете, убив у него около 3 000 человек. Карбон выделил корпус армии, чтобы прийти~на помощь своему заместителю, но Сулла, предугадавший маневр, организовал засаду на это войско и убил 2 000 человек. Своим спасением Карринас обязан был лишь урагану, во время которого ему удалось бежать на глазах Помпея и Красса, не рискнувших бросить свои войска преследовать врага в такую погоду.

Карбон отдавал себе отчет в том, что он надеется покончить со своими противниками, только если сможет открыть южный фронт. По этой причине он решил отправить восемь легионов под командованием Гая Марция Цензорина, чтобы вызволить своего коллегу Мария, запертого в Пренесте с остатками своих войск. Если бы маневр удался, в тылу у Суллы была бы армия, с помощью которой его легко молено взять в клещи. Но Сулла ожидал нападения такого рода. Итак, Помпею он доверил заботу остановить Цензорина, в то время как сам занялся очень значительной самнитской силой, которая, по приказу консула, тоже шла на Пренесте.

Помпею удалось захватить Цензорина в момент, когда тот был на марше севернее города: он многих убил, остатки армии противника окружил на холме, откуда Цензорин все же смог спастись под покровом ночи. Но поражение было особенно кровавым, и войска Цензорина обвиняли своего шефа в непредусмотрительности и даже некомпетентности, ведь ему удалось позволить уничтожить большую часть своей армии противнику, меньшему по численности и под командованием совсем молодого человека. Один легион полностью решился его покинуть: со знаменами и офицерами он добрался до Римини, не слушая больше его приказов. Было много солдат, выходцев из этого района, которые предпочли просто вернуться к себе и таким образом уйти из армии. В общем с Цензорином осталось только семь когорт, то есть менее десятой части армии, которой он командовал: он посчитал более разумным вернуться в Клусий к Карбону. Что касается Суллы (находился южнее Пренесте), то он выступил против солидной армии, численный состав которой точно не известен (от 40 000 до 70 000 человек) под командованием трех опасных полководцев: Марка Лампония, луканца, Понтия Телескина, самнита, и Гутты, капована. Они были руководителями этих непримиримых врагов в Союзническую войну, тех, с кем должен был сражаться Метелл в 87 году, но кто договорился с Цинной. Поражение, испытанное ими несколько месяцев назад в Сакрипорте под командованием Мария, не обескуражило их, а наоборот, упрочило желание покончить с тем, кого они считали своим особым врагом, потому что они не простили ему поражения, которое он нанес им во время Союзнической войны. Но в данный момент Сулла удерживал ущелья, дававшие выход к Пренесте, и их попытки продвинуться в этом направлении остались напрасными.

Со своей стороны, Марий не оставался бездеятельным: он попытался произвести вылазку, чтобы вытащить личный состав из блокады, устроенной Суллой. В оставленном свободном пространстве между стеной и осадными сооружениями он приказал построить нечто вроде редута, где сконцентрировал людские и технические силы. Он надеялся либо спровоцировать прорыв с этой стороны, либо использовать слабое место врага. Но Лукреций Офелла оказался на высоте доверенного ему Суллой задания и после нескольких дней сражений Марий отдал приказ отступить.

В это же время объявили, что Метелл провел успешное сражение против армии под командованием Гая Норбана. Событие происходило приблизительно в 40 км северо-западнее Равенны, в районе виноградников Фидензы. Враг попытался захватить армию Метелла врасплох, несмотря на пересеченность местности и жару (было далеко за полдень), но вынужденные отступить в виноградники, нападающие быстро были изрублены. Было убито 10 000 человек, 6 000 присоединились к Метеллу, и почти все остальные разбежались: только 1 000 добралась до Ариминия в хорошем порядке.

Это был конец мучений для Норбана: один из его помощников, Публий Албинован — ярый противник Суллы из двенадцати врагов народа 88 года — тоже потерял легион луканцев, которые единодушно решили перейти в распоряжение Метелла. Но Норбан не знал, что его помощник уже нашел общий язык с Суллой, которому он пообещал совершить подвиг, чтобы заставить его согласиться на присоединение. Итак, он организовал обед, куда пригласил всех членов штаба (в числе которых брат Фимбрия, покончившего с собой в храме Эскулапа в Пергаме), и приказал своим подручным задушить их. Один Норбан, который не смог прийти по приглашению, избежал ловушки. Но когда удостоверился, что войска его покинули и нет ни одного места, где бы он был в безопасности, даже будь это у друзей, он сел на корабль, направлявшийся на Родос. Ариминий пал, путь на Цизальпины был открыт.

Карбон все больше беспокоился и попытался снова освободить своего коллегу из западни под Пренесте: он направил два легиона под командованием Луция Юния Брута Дамасиппа — зловещей памяти претора, который приказал казнить за несколько месяцев до этого всех, кого он подозревал в переговорах с Суллой. Но ущелья хорошо охранялись, и Дамасипп не смог приблизиться к Пренесте. В это время узнали о потере Цизальпинской Галлии: в районе Фидензы, в нескольких километрах юго-восточнее Плесанца помощник Карбона Квинктий с 50 когортами осаждал 12 когорт Лукулла, брата Луция, которого Сулла оставил в Азии. Рассказывают — и Сулла не ошибся, воспроизводя этот анекдот в своих «Мемуарах», — что Лукулл колебался начать сражение, хотя его солдаты были полны большого рвения; и когда он решился, поднялся легкий бриз и принес с равнины множество маленьких цветочков, которые, порхнув, осели на щитах и шлемах его солдат, появившихся перед глазами неприятеля с венками на головах. Этот знак богов нельзя было игнорировать. Лукулл дал сигнал к бою, и сражение действительно закончилось полной победой: убили 10000 солдат врага и захватили его лагерь. В результате этой победы вся Галлия присоединилась к Метеллу, тому, чьи армии одерживали победы на всех фронтах.

Этими новостями Карбон был пригвожден к земле. Он видел себя уже взятым в клещи Суллой на юге и Метеллом — на севере. Ему не удалось освободить Мария и открыть второй фронт; и видя, как с каждым днем тают войска под его командованием, он предпочел покинуть место сражения. Итак, ночью он сбежал и отплыл в Африку. Подлость главнокомандующего ввела марианские силы в большое замешательство: оставалось, однако, еще 30 000 человек в Клусие, не считая двух легионов, которыми командовал Дамасипп, и двух армейских корпусов под командованием Карринаса и Цензорина. И были еще очень существенные войска самнитов и луканцев, пытавшихся, правда, напрасно, форсировать проход к Пренесте. Наконец, в самом Пренесте у Мария имелось еще довольно солидное войско. В этих условиях война была далека от завершения, и не все понимали, почему Карбон покинул поле боя, уверяя тех, кому он доверял, что едет подготовить в Африке плацдарм для отступления в случае поражения.

Помпей и Публий Сервилий Ватий, используя то, что войска оказались в растерянности, атаковали армию при Клусие и истребили ее: в этот день нашли свою смерть 20 000 человек, остальные рассеялись. Итак, то, что осталось от консульских сил под командованием Карринаса, Цензорина и Дамасиппа, перегруппировалось и объединилось с самнитами для последней попытки разблокировать наконец Пренесте. Ничего не получилось: проходы были тщательно перекрыты. Поэтому полководцы решили вывести Суллу на открытое пространство, где численное превосходство позволило бы им поставить его в затруднительное положение, если не поражение, прежде чем вернуться к Пренесте. Итак, они пустились в путь в ночь с 30 на 31 октября по направлению к Риму, как будто имели намерение взять его, и остановились лагерем только в нескольких километрах от городской стены.

Сулла, видя, какой опасности подвергается Рим, и думая, что перед ним все силы противника в условиях, которые можно назвать благоприятными, двинулся ускоренным маршем. Еще до его прибытия жители Города попытались удержать врага на удалении, организовав атаку конницы под командованием некоего Аппия Клавдия; но составлявшие эскадрон молодые люди были слишком неопытны, и их уничтожили. Этот эпизод вызвал настоящую панику внутри города (где уже представляли, как входит враг и занимается расправами), когда под стены города прибыли 700 конников, посланных Суллой, с Бальбой во главе.

Бальба приказал обсушить покрытых потом лошадей, затем их снова взнуздать, чтобы бросить против неприятеля. Целью маневра было позволить основной части армии прибыть и занять выгодную позицию перед Городом.

Когда все войска прибыли к Коллинским высотам и разбили лагерь недалеко от храма Венеры Эрисинской (в каких-то 500 метрах севернее от ворот на Саларскую дорогу), Сулла посоветовался со своим штабом: некоторые из его членов были склонны подождать, пока отдохнут люди, и потом развязать сражение. Таким образом, Гней Корнелий Долабелла и Луций Манилий Торкват высказались за то, чтобы изменить схватку: нужно бороться не против Карбона и Мария, а против особенно опытных командиров, стоящих во главе самнитов и луканцев, наиболее воинственных врагов Рима. Но Сулла знал, что ожиданием ничего не достигнешь, разве что охладишь пыл солдат, знавших только победу: хотя день уже был в разгаре (между тремя и четырьмя часами пополудни 1 ноября, солнце уже начало клониться к закату), он подал трубами сигнал к атаке. Это было яростное сражение. С той и другой стороны знали, что решается судьба войны. Телезин обходил армию, разогревая ее пыл, крича, что на этот раз пришел последний день римлян, что нужно разрушить и стереть с лица земли Город. Он вспомнил одну из идей Союзнической войны: волки никогда не отдадут свободу Италии, если только не вырубить лес, их обычное убежище. Идея и монета, отчеканенная восставшими 89 года, сделали ее известной: в ней видели боевого быка, уничтожающего римскую волчицу. Со своей стороны, Сулла призывал солдат, упрашивая одних, угрожая другим, преследуя беглецов. Его правое крыло, ведомое Крассом, довольно скоро вынудило сдаться противника, правда, состоявшего, в основном, из остатков консульской армии. Зато левое крыло едва сдерживало удар. Сулла быстро устремился туда. Он вскочил на белую лошадь, которая очень ему шла. И так как находился на расстоянии полета дротика, два узнавших его самнита приготовились проткнуть его; тогда всадник стегнул лошадь, та встала на дыбы и помогла ему увернуться от двух пик. Поняв, что его чуть не убили, Сулла вынул из-под панциря золотую статуэтку Аполлона, взятую им в Дельфах, с которой он никогда не расставался и к кому взывал перед каждым сражением. Он поцеловал ее и обратился к ней с просьбой, текст ее записал Плутарх, позаимствовав из «Мемуаров»: «Аполлон Пифийский, ты, кто в стольких сражениях доводил до апогея славу и величие Луция Корнелия Суллы Счастливого, неужели бросишь его здесь у ворот Рима, куда ты привел на постыдную погибель вместе со своими согражданами?» И снова боги были с Суллой, который благодарил их и публично воздавал им должное.

Однако левое крыло начало уступать под давлением и многие солдаты бросились бежать в сторону Рима, отталкивая и давя по пути любопытных граждан, наблюдавших за сражением. Но беглецы нашли ворота закрытыми: гарнизон ветеранов, оставленный Суллой для блокады города, опасаясь, как бы враг не проник туда в случае преследования, забаррикадировал входы. На этот раз солдаты бились с отчаянной энергией, не отступая, и решение было принято: части правого крыла, ведшие преследование до Антемна на слиянии Анио и Тибра, вернулись в Рим и напали с тыла на неприятеля. Сражение закончилось в полной темноте.

На следующий день, рано утром, Сулла отправился в Антемн; по дороге ему сдались 3 000 человек, чью капитуляцию он принял с одним условием: они сами проведут операции очистки лагеря и подавления последних самнитских войск, что привело к новым убийствам, так как солдаты Телезина яростно защищали свой лагерь. В общем, это сражение было очень кровавым, потому что самые скромные подсчеты указывали 50 000 убитых для обеих армий, вместе взятых (другие источники дают цифру 70 000 убитых). Правда, особые условия, в которых проходили сражения, еще больше, чем обычно, затрудняют установление количества жертв: много солдат из обеих армий сбежало. (Впрочем, мало что знали о катастрофе, пока не достигли Пренесте первые бежавшие от левого крыла Суллы и не сообщили о поражении их партии и смерти лидера. Лукреций Офелла отнесся недоверчиво к тому, что могло оказаться лишь провокационным маневром, чтобы заставить его снять осадную группировку, и решил ждать более точной информации). Это рассредоточение вызвало преследования на довольно обширной территории и привело к цифре примерно 9 000 убитых. Нужно добавить 12 000 пленных, которых Сулла приказал собрать на Вилле Публике, этом большом закрытом участке на Марсовом поле, где цензоры проводили операции переписи. Что касается командующего, его нашли на следующий день полуживого; Сулла приказал отрубить ему голову и выставить ее на пике на земляном валу Пренесте в качестве предупреждения Марию (который, более того, рядом с собой имел брата Телезина). Другие полководцы, Лампоний, Цензорин и Карринас в их числе, сбежали.

Доверив последние операции своим заместителям, Сулла прибыл в Рим, где созвал собрание сената в храме Беллоны рядом с храмом Аполлона (развалины которого видны до сих пор у подножия театра Марцелла): он хотел добиться ратификации своих действий в качестве проконсула и принять меры для уничтожения своих самых ярых врагов. Итак, было естественно, что заседание произошло вне pomerium, в черте города, где обычно сенат привык давать аудиенцию магистратам, облеченным военной властью. Этот храм находился в меридиальной части Марсова поля, довольно близко от Виллы Публике. Однако в момент, когда происходило собрание, было казнено 3 000 из 12 000 пленных. Это были самниты, которых Сулла приказал прирезать, — крики и стоны несчастных достигали ушей сенаторов. Большинство древних авторов в этом совпадении усматривают спектакль, предназначенный запугать членов сената. Правдоподобно, но можно также подвергнуть это сомнению. Военные операции не были закончены, вовсе нет, и расправа над самнитами была частью этих операций. Кроме того, большая часть сенаторов были бывшими магистратами, исполнявшими военные обязанности, в частности во время Союзнической войны, и это также показалось бы нам странным, так как они не были людьми, способными взволноваться от гибели солдат, когда нужно сказать, что большинство из них полагало, что они получили то, что заслужили. Они сами в период, когда лучше не обременять себя пленными, поступали так же.

Впрочем, если Сулла стремился запугать сенаторов, его план провалился. Конечно, последние ратифицировали совокупность его действий в качестве проконсула с момента, когда он отплыл на Восток (что означало отмену всех декретов, принятых против него во время правления Цинны, одобрение не только подписанному с Митридатом договору, но также и бесчисленным мерам, которые он принял в Азии, Греции и даже Италии). Зато сенаторы отказали ему в средствах проведения чистки по своему усмотрению. Здесь речь идет об очень важном эпизоде: после того как он произнес речь, в которой долго распространялся о совершенных последователями Мария несправедливостях, жертвами коих был он сам, его семья и сторонники, он настаивал на том, что в Азии вместе с ним был настоящий сенат в сокращенном виде, потому что его противники принудили многих знаменитых членов собрания найти убежище около него, и именно за этот цвет знати, так же, как и за тех, кто был постыдно убит, он требует удовлетворения. Несмотря на все аргументы и тот факт, что рядом с ним были те, от имени которых он требовал права на чистку, сенат ничего не хотел слушать.

Ничего достоверно не известно об условиях, в которых протекало заседание. Просто Цицерон, выступая защитником в одном уголовном деле спустя немногим более года, утверждает, что сенат отказался взять ответственность за чистку, потому что, по его словам, «он не хотел, чтобы действие, которое превысило суровость, предписанную обычаями наших предков, оказалось имеющим санкцию народного совета». Наверное, можно принять за чистую монету эту назидательную историю, рассказанную адвокатом в заключительной части своей защитительной речи, но можно также попытаться понять, что же произошло. Если сенаторы выступили против проекта Суллы, то потому, что они устали, увидев, как все более редкими становятся их ряды по воле постоянных переворотов; представляется также, что наиболее решительное сопротивление шло, скорее, от тех, кто понял, что их месть ускользает от них и вся ненависть и злоба, которые они аккумулировали в течение месяцев, не смогут свободно проявиться, потому что Сулла хотел сам наметить процедуру и установить лимиты, которые бы утвердил сенат.

Итак, за неимением возможности использовать поручительство сената, чтобы объявить врагами народа тех, кого он считал необходимым уничтожить, предотвращая резню без разбора (что неминуемо произошло, если бы каждому предоставили право самому сводить личные счеты), Сулла был вынужден придумать новое средство очистки: проскрипции.


ГЛАВА III КРОВЬ ВОСТОКА | Сулла | ГЛАВА V ПРОСКРИПЦИЯ