home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

Прошло время. Город с тех пор заметно изменился. Особенно площадь Искусств. От концертного зала осталась лишь сцена, спасенная пожарным занавесом. Ее обнесли дощатым забором, городские власти долго не знали, что с ней делать. Турецкие дельцы торговали это место, чтобы устроить там бар-стриптиз, но потом наотрез отказались. Жители требовали разобрать пепелище во что бы то ни стало, но теперь им все равно. И властям все равно, и туркам.

Музыкальных фестивалей в городе больше не проводят, концертов тоже почти не бывает, даже кинотеатры в городе пустые. Туристов не стало, городская казна еще более оскудела. Цветов высаживают мало, и музеи пустуют.

Что касается героев нашей истории, то судьбы их сложились по-разному.

Более всего известно о судьбе Александра Ткаллера. Прах его под мраморной плитой покоится на городском кладбище. На плите — печальный ангел с цветком в руке и надпись: «Здесь нашел свой Элизиум Александр Ткаллер. Покойся с миром».

Мэр города наутро после пожара подал в отставку. Вот уже не сообразить, сколько времени город живет без мэра, им управляет Коллегия. Первое, что она предприняла, — свезла на свалку все громоотводы, торчавшие над городскими крышами. Узнав об этом, бывший Мэр забрал их в свой загородный дом. Там он собирался открыть музей громоотводов и получать прибыль. Даже придумал себе должность — Генеральный директор музея. Но дальше дело не пошло. Правда, Мэр очень изменился — стал неразговорчив, ворчлив и слезлив. В ожидании грядущих перемен он проводит время на массажной кушетке под сильными руками эмигранта Жени Хаткина. Порой, переворачиваясь с боку на бок, Мэр со стоном вдруг спрашивает:

— Эжен, ну зачем я был так добр и доверчив?.. А город? Мой незабвенный Город…

Полковника и майора Ризенкампфа тоже отправили в отставку. Не куривший ранее полковник теперь посещает сигарный клуб, где забывается в сладком дурмане грез.

Сержант Вилли навещает его и рассказывает полицейские новости. За это полковник угощает его хорошим портвейном.

А майор Ризенкампф вдруг стал примерным семьянином — никаких девиц и упругих резинок. Живет на свою маленькую пенсию и берет частные уроки игры на лютне.

Абсолютно ничего не известно о господине Кураноскэ. Он бесследно исчез в фестивальную ночь, и все уверены, что компьютер «Кондзе» сгорел.

Зато на разных фестивалях появляется любознательный Келлер. Он до обморока мечтает еще раз встретиться с господином Режиссером и задать ему два вопроса.

Мисс Фестиваль Кэтрин Лоуренс так и не вышла за своего «сладенького». Не удалось ей связать судьбу и с красавчиком торговцем ликерами — тем самым племянником Мэра. Однако она все-таки замужем — за толстым и веселым владельцем автомастерской.

Именно на их венчальной церемонии последний раз видели Свадебный марш. Подобных торжеств в городе долго не было, Марш заскучал и, не выдержав, отправил открытку старосте Капеллы непорочных девиц, в которой вспоминал о прекрасных минутах, проведенных вместе. В конце прибавил, что он очень одинок.

О Капелле мало что известно. Ходят слухи, что некоторые девицы, потеряв статус оных, вышли из состава певческой группы и воспитывают малышей, подозрительно похожих на Карлика, — впрочем, очень милых и нормального веса и роста.

Гендель Второй, Карлик и пеликан уже дважды приезжали в город. Пеликан после фестиваля стал терять зрение, и Гендель вставил ему контактные линзы. Сам Пауль Гендель овладел искусством игры на клавесине. Выступает во фраке. У Карлика теперь тоже есть свой собственный — не прокатный! — фрак. В нем он с пеликаном зазывает слушателей, а после выступления с достоинством собирает деньги. Они объявили, что скоро едут в Испанию, где непременно встретятся с врунишкой Франсиско и прямыми потомками петуха Мануэля.

Марию Керрюшо бродячие музыканты встречают то в одном, то в другом порту. Как и прежде, она зовет своего Анатоля и верит, что он вот-вот объявится. К ней привыкли и не обращают уже внимания. Только редкий прохожий остановится, вздрогнет и… уйдет прочь.

Веселая вдова по-прежнему бодра и суетлива. Она щеголяет в платье из меха пестрой коровы и рассуждает о прелести тибетской любви с задержкой дыхания.

Бурундиец из Бужумбуры оставил репортерство и занялся посильным, менее подлым делом. Он возвратился на родину, где на базаре демонстрирует туристам отработанный фокус: запускает в свою лиловую ноздрю вертлявую змейку и, повращав несколько минут глазами-изоляторами, извлекает ее изо рта. За эту честную работу он ежедневно имеет десять-пятнадцать бурундийских фунтов, чем чрезвычайно доволен.

Жена майора Ризенкампфа служит в риторической школе, где преподает орфоэпию и даже открыла лингафонный кабинет.

Пастор Клаубер отправляет службу в той же церкви и по воскресеньям читает проповеди.

Памятник трубочисту Гансу стоит на прежнем месте. Правда, клумбы захирели, обновляясь каждый год за счет неприхотливых астр-самосеек, и — удивительное дело! — памятной ночью с лесенки исчез чертенок Йошка, так что провалов на экзаменах у местных лентяев стало куда больше.

После бурной фестивальной ночи исчез дирижер. Долго о нем не было никаких известий, но в конце концов разузнали, что он находится на лечении в недавно открывшейся клинике для обезумевших музыкантов.

По утрам с другими пациентами он поет «Оду к Радости».

Клара спешно переехала в другой город, где и родила сына. У мальчика абсолютный музыкальный слух, что мать почему-то пугает. Раз в год — в годовщину смерти мужа — Клара отправляется в церковь, где долго стоит со свечой в руках, строго и прямо, разговаривая с кем-то, кого, по всей видимости, хорошо себе представляет.

— Ну хорошо, — тихо говорит она, словно продолжая давно начатую беседу, — допустим, он виноват. Допустим, он оказался не на своем месте… Но кто же на своем? Мэр? Полковник? Или эти несчастные непорочные дурочки? Почему именно Александр? Или нет никакой справедливости — и жертву, как и героя, выбирает случай? И мой муж был выбран, чтобы ответить за грехи целого города? Провидение стало более милосердным, если подсчитывать на компьютере, не так ли? Раньше за грехи погублены были Содом и Гоморра и только праведник спасен, а теперь что же? Погублены будут невинные в назидание грешным? Так экономней?

— Да и какие грехи были у нашего городка? — продолжает Клара, словно вступая в бессмысленную и запоздалую торговлю, — Ну, кто-то солгал — по мелочи, ну, обидел ближнего, не выполнил обещания, посмеялся над слабым, — но ведь все по мелочи, по мелочи… Или в мелочах — самое страшное? Они скапливались два века — и ударили… По кому? Почему именно Александр? Или все-таки беду притянула гордыня — смертный грех? И не следовало нам всем так уж носиться со своим вечным спокойствием?..

— Ах, Алекс, Алекс, — Клара обращается уж к другому собеседнику, — не стоило всех мерить по себе… То, что для тебя — потрясение, для иных — только повод к… Ну, ты помнишь: «Удивить и развлечь!» Ты все принял «слишком близко к сердцу» — в самое сердце! — Клара замечает, что обращает на себя внимание сдержанных и корректных прихожан. Она обрывает свой монолог, укрепляет свою свечу среди прочих и, уже собравшись уходить, вдруг произносит со всей страстью и верой: «Господи! Помоги забыть!»

Надобно сказать о Матвее Кувайцеве. В Москву он вернулся после августовского путча. И попал, по существу, в другую страну. Все там веселилось, пело и танцевало, празднуя свободу, что Матвея, по понятной нашему читателю аналогии, испугало. Он сел в такси — водитель в потрепанной фуражке показался ему точь-в-точь похожим на Режиссера. И снова выговор у него был коренной, сретенский.

Спустя некоторое время Матвея разыскал полковник Зубов — он уже возглавлял отдел Новой службы безопасности — и стал подробно расспрашивать о фестивале, и что бы Матвей ни рассказывал, кивал: «Знаю… Знаю… Предполагал…»

Вскоре Матвею предложили отдельную квартиру в районе метро «Щелковская». Но Матвей от нее отказался. Во-первых, привык к Сретенке, а во-вторых… Как же он без соседа Мырсикова? Борис Мырсиков потихоньку исправляется — уже не моет ног в унитазе. Он их там застудил, и сестра прислала ему с Украины семечек. Теперь вечерами Борис греет ноги в горячих семечках, выгоняя ревматизм. Черепаха Серафима Анатольевна жива-здорова. Вообще жизнь Матвея идет своим чередом — заказчиков много, заработки стабильные.

О фестивале Кувайцев старается не вспоминать. Он долго горевал после смерти Ткаллера и до сих пор пишет Кларе длинные утешительные письма.


«Обнимитесь, миллионы!» | Ночь на площади искусств | Автор о себе и своем романе