home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лист первый

Зорко

Едва только вдохнув во сне этот запах, Зорко стал не только видеть и слышать, но и обонять все, что видел в снах. Теперь он знал, что тот суровый и хмурый венн высокого роста, жилистый, будто из тугих древесных жил свитый, как бывает свит ствол дерева — ни вихрь, ни ненастье, ни червь такое не свалят, да и топором не вдруг возьмешь, — тот венн, которым становится он, Зорко, едва лишь засыпает, зовется Волкодавом и плывет куда-то по волнам неоглядного моря, покинув каменный град Кондар на закатном побережье. Что вместе с ним длит свой путь через страны и воды молодой аррант по имени Эврих, терпеливо и стойко разделяя с венном все издержки и тяготы дороги. А вот куда и зачем лежит их путь, Зорко покуда не догадался.

Черный пес вел его по нюху кратчайшим путем до заставы, и галирадский колокол не отсчитал бы и двенадцати четвертей, как Зорко заслышал недалече приглушенные и скрадываемые чащей, но все ж ясно различимые звуки лагеря. Верно, на заставу подошел немалый отряд.

Так оно и было. Откуда ни возьмись, из зарослей лещины на тропку шагнул дозорный.

— Кто таков будешь? — спросил он, держа руку на поясе. Черен меча выглядывал из ножен, тускло поблескивая украшением из зерни.

Зорко вместо ответа сначала глянул наверх. Прямо над ним, чуть впереди, на ветвях ясеня расположился с удобством стрелец, удерживая готовую к полету оперенную смерть на тетиве.

Зорко назвался.

— Проезжай, — кивнул Барсук. — Ждут тебя.

Зорко выехал на обширную поляну. Здесь, под охраной болот и чащоб, на скорую руку обустроили лагерь для невеликого отряда: поставили шалаши, вырыли землянки, соорудили коновязь.

Но сейчас в лагере царило оживление, да и народу прибавилось, и весьма. Правда, все собрание шуму производило едва ли не меньше, нежели вся застава. Посреди поляны воины разбили шатер: пожаловал не кто иной, как верховный вельхский воевода, Бренн.

Не успел Зорко подъехать к коновязи, как к нему подскочил Безгода, старший над всеми конными дозорами.

— Добро ли доехал? — осведомился он, упирая руки в бока.

Безгода был статен и ростом и лицом вышел. Борода и волосы его, белые, как сметана, кудрявились, а глаза зеленые смотрели востро, но беззлобно. Несмотря на стать, Безгода рубиться не вельми любил, предпочитал лук. Не прошло и седмицы войны, а он уж ловко, как мергейты, бил из лука на всем скаку, тетиву натягивая до глаза. И все сетовал, что лучшие из мергейтских стрелков тетиву натягивают аж до уха.

— А то, — отвечал Зорко и вытащил из седельной сумки краешек снятой со степняцкого десятника рубахи.

О том, что Зорко Зоревич, вместо того чтобы спать-почивать, в любой подходящий и неподходящий час что-то пером на рубахах мергейтских выводит, знали многие, — не хорониться ж было Зорко в чаще ото всех. За чудачество почитали, но не винили: на войне почему-то возникла своя правда, о коей в Правде веннской ничего сказано не было, и даже кудесники взяли мечи и мечами доказывали справедливость того, что сказано в Правде. Зато каждый знал, что, коли появилась у Зорко для письма новая рубаха, одним мергейтом на веннской земле меньше стало.

— Это где же? — озаботился Безгода.

— Верст десять на полдень, а оттуда еще восемь на восход, — отвечал Зорко. — Десятник это. Дозором шли. Я пугнул, они и побежали. Кони понесли, десятника лбом о березу приложило. Остальные досель, должно быть, пешком ковыляют, когда коней еще не поймали.

Безгода поначалу не уразумел ничего. Потом ухмыльнулся.

— Ну ты и горазд врать! Оттого и буквицы так ловко выводишь, — молвил он, поглядывая все же на кончик одежды, выглядывающий из сумы Зорко. — Ладно, после поведаешь, коли время будет. Теперь умойся да пойдем. Бренн приехал и Качур с ним, да народу с собой привели сотен пять! — Такой могучей воинской силы Безгода сроду не видывал, а потому предел численности у него теперь лежал на пяти сотнях. Зорко вспомнил шеренги Феана На Фаин и про себя горько улыбнулся. — Хотят совет держать. Всех созывают. А Качур да и Бренн и тебя помнят — и тоже позвали. Ну и меня, — закончил Безгода. — Серую твою обиходят как положено. Поспешай!

В шатре, сколь ни обширен он был — это Брессах расстарался, привез из-за перевала, — народу набилось столько, что Зорко озадачился: когда воевод полный шатер, какую ж силу сумели Бренн и Качур созвать? Были здесь и венны, и вельхи поморские и те, что из холмов, и калейсы, и даже — вот новость! — ман, самый настоящий, в халате и платке головном! А еще были люди в странной одежде — ткань из овечьей шерсти, в клетку покрашенная, вокруг тела обернута, а штанов нет вовсе, только чулки. Зорко знал, что это горные вельхи, коих число хоть и не было велико, зато родов да племен водилось множество, и все восходные отроги гор, что посреди земли стояли, заселяли они. Выходит, и горцев дозвался Бренн, и они не отказали в беде помочь, хотя их в горные поселения мергейтская конная рать никак добраться не могла.

Бренн и Качур сидели рядом на скамье, установленной у заднего полотнища шатра, все прочие сидели либо стояли на полотняном полу, укрытом сеном и камышом. На сене расположились венны, на камыше — вельхи.

Бренн был постарше Качура, седой совсем, с длинными вислыми усами, крупный мужчина, в плечах широкий, а в поясе тонкий, — великий вождь и воин, хозяин стад, как вельхи говорили об уважаемом человеке, который стоял во главе вельхского рода. Бренна же избрали верховодить среди глав родов, а этой чести не каждый удостаивался. Вельхи честь высоко ставили и даже сосчитать ее измыслили. Про все помнили: и про прежние дела, и про то, сколь человек богат, и как он и где себя повел и слово молвил, не обидел ли слабого, не отказал ли в гостеприимстве, не нарушил ли какого уложения в Правде вельхской либо запрета, что кудесники на него наложили, и многое иное. И про здравие не забывали, и про то, не шире ли воин в поясе, чем то надлежит по уложениям древности.

По всему выходило, что Бренн всех превзошел, а теперь верховным воеводой стал, а оттого он столь великое количество чести стяжал, что навряд кто другой его бы обошел, покуда Бренна не убьют либо пока он совсем не одряхлеет.

Однако, надо признать — и Зорко то признавал с охотою, — хвалили так Бренна не зря. Умел он быть и воином, и воеводой добрым. Хитер был Бренн, умел бой выиграть, умел так людей поставить и в такой миг их в сечу ввести, что худо врагу приходилось.

У Качура иное присутствовало: венны испокон веку, со времен тех, когда пришли в басенные годы из-за полуденного хребта, все в этих лесах жили и многое о них знали. И о том, как воевать, чтобы лес укрывал, тоже понятие имели. Так вот тем, что ныне мергейты и на треть в веннский край не углубились, заслуга была Качура. Это он смотрел и будто не хуже, чем Зорко сквозь оберег, сквозь лес видел, как пойдут степные рати и где их следует встречать, где пропускать, а где сдерживать. Ни разу не вели венны больших войн, а тут понадобилось. Кабы не Качур, неизвестно, кто бы смог на место его встать.

Вошедших Зорко и Безгоду меж тем заметили.

— А вот и Зорко Зоревич пожаловал, что на лошади из вельхских земель ездит, — приветствовал его Качур. — Тебя одного и ждали. Теперь все собрались, Бренн. Больше некого ждать, да и время. Ты скажи слово. У тебя это способнее получается.

Бренн поднялся — высокий, плечистый, в белой рубахе и синем плаще с серебряной отделкой, на голове — серебряный обруч, на шее — серебряная гривна, обручи серебряные на запястьях, пояс широкий серебром выделан и меч на поясе том в ножнах с серебряными накладками, серебряные волосы густой непокорной гривой разметались по плечам — будто вельхский вождь из давних времен. Только Зорко знал, каковы они, те, кого звали могучими воинами, и Бренн во всем великолепии своего богатства и чести был лишь бледной тенью колесничих Ириала. Времена, когда один рыжеволосый исполин шел против всех ратей Феана На Фаин, минули невозвратно.

— Зачем собрались здесь столь могучие воины? — начал Бренн. Говорил он зычно и резко, чем-то схоже с голосом огромной морской птицы с белым оперением, что парила и парила временами по-над волнами, не опускаясь, казалось, целыми седмицами. Откуда прилетали эти птицы и в чем была тайна их неустанного полета, никто не знал. Даже вельхи-сказители не отвечали: не было о том в преданиях. Только в песнях, в грустных и светлых песнях, что пел иной раз Снерхус, было, что птицы сии — белые птицы Ангюса либо их земная родня.

— Нетрудно сказать, — продолжил Бренн обычным вельхским присловьем. — Знаем мы, немалая часть земель наших, и люди наши, числом изрядным, и прекрасные жены наши, и стада наши, числом великим, более не принадлежат нам. Нетрудно сказать, как случилось это: враг вступил в наши пределы и недоставало сил наших сдержать его, подобно тому как в давнее время рати прошли до самой башни Тор Туаттах. Как остановили Феана На Фаин, если столь велики были они в мощи своей, как речено о том в преданиях? Нетрудно сказать: королева Фиал, Ириал, могучий воин, и воин-волшебник из дальних стран победили вождей Феана На Фаин в трех поединках, после же и рати были разбиты. Как следует поступать нам? И об этом нетрудно сказать: настало время, когда мужи с холмов и гор страны вельхов и славные мужи из лесной страны веннов могут встать против врага в открытом поле. Ныне с превеликою охотою поведаю вам, каково решение воеводы Качура и мое о том.

Здесь Бренн опять приостановился, нарочно должно быть, чтобы услышать, возымела ли речь его то действие, коего он хотел добиться. Должно быть, возымела: шатер затих до того, что шишка, с сосны упавшая на хвою, и та была услышана собранием. Бренна, впрочем, звук упавшей шишки нимало не смутил.

— Было спрошено нами у богов. Вельхи спросили своих, венны — своих, и калейсы спросили тоже. Про то, что веннские боги рекли, про то Качур вам скажет. Что рекли вельхские боги? Нетрудно сказать. Из сухого дерева, дерево в нем перетирая, зажгли огонь, и вспыхнуло легко пламя, и был ветер на великую Светынь. Там, на излучине, где лежит большое озеро в высоких берегах, суждено пасть нашим врагам.

Бренн нежданно умолк, и тут взял слово Качур. Говорил он низко, хрипло, вовсе не так складно, как горделивый гордостью всей вельхской древности Бренн, но был голос его силен и свиреп, ровно осенние ураганы, что валят старые кряжи и гнут до земного поклона молодую гибкую поросль.

— Зажигали и наши кудесники огонь от железа и дикаря-камня. Так высечен был первый огонь. Гром-кузнец его дал и так заповедал. Ставили колесо на ровное место, зажигали. Повело колесо к Нечуй-озеру. Там быть сече…

— Быть сече, быть сече, быть се… — вдруг откликнулось пугливое и глуховатое лесное эхо. Обыкновенно в этих чащобах пропадали звуки и замирали враз, не повторившись ни разу, запутавшись в бородах лишайника, зацепившись за толстые хвойные иглы, потонув во мхах. Но, видать, таков был голос у Качура-воеводы и таковы были речи его, что великий лес по Светыни подтвердил сам: сече — быть.

— Теперь про наши дела, про воинские, сказывать станем, — продолжил Качур, когда глухая тишь снова застыла над станом и никто из предводителей отрядов не сказал ничего вдобавок. — Место верное. Боги не солгут, когда вера в них стоит. Верховые наши, пусть немного их, в дозор справно ходят. Ведомо ныне, что мергейты на Галирад через леса не пошли: не то испугались чего, не то другие думы у них — Худич их знает. И ведомо, что вытянулись они змеею, а голова той змеи ядовитая раза в два с половиною тяжелее будет, чем все тулово. И лежит голова та теперь как раз промеж нами и Нечуй-озером. За озером тем, если к Светыни, Серые Псы живут. Далее, коли на Галирад по торному пути направиться, чащоба вкруг пути густая: венны там мало селятся, а до сольвеннских деревень еще идти да идти. Кто тем путем ходил, тому знакомо. — (Зорко поймал взгляд Качура, коснувшийся и его.) — Если от Светыни, то там и Олени, и Барсуки, и Гирвасы, и многие иные, да только за болотом и Дикой Грядой. В том самом месте, где Дикая Гряда ближе всего к Нечуй-озеру выходит, есть поляны собой обширные. Там конница степняцкая пойдет. Там и рубиться станем.

Зорко не надо было рассказывать, что такое Нечуй-озеро. И про то, как и куда от него идти, он тоже знал с детства. И про Дикую Гряду ему объяснять не требовалось. Холмы, основой своей имевшие по-особому красноватый дикарь-камень, выходивший на свет крутыми и мрачными валунами, грядой вытянулись повдоль Светыни, на отдалении от нее, словно бы ограждая ту самую излучину, на которой и стояли печища Серых Псов и многие иные. Склоны гряды были и летом с трудом одолимы, а в распутицу, осенние грязи и снежной зимою непроходимы вовсе. И стояли те холмы столь беспорядочно, что петлять меж ними тому, кто не знал здешних тропок, было мукою.

Конница мергейтов, при всем почтении к их наездническому искусству, Дикую Гряду навряд ли бы одолела даже и без боя, так что оставались степнякам две дороги: вперед на Галирад либо на излучину и назад, в степи. К сольвеннам степняки покуда решили не спешить, а вот в излучину заглянуть были не прочь. А пускать их туда не шибко хотелось: слишком уж густо — по веннским меркам — стояли там деревни. А уж Зорко и вовсе не желалось, чтобы конная сотня добралась до его родных мест. Не лежала у него душа к решению воеводскому, потому как не было твердой веры в то, что рати веннов и вельхов, соединившись даже, ринут мергейтов с обрывов Нечуй-озера, а не выпустят, пускай и в отступление, сквозь не столь густые, как в иных местах, леса излучины.

— А войска нашего достанет ли? — усомнился Ероха, моложавый предводитель пешего отряда, кой назначен был отжимать степняков от Светыни.

— То у Бренна спросите, — отвечал Качур. — Он в ремесле бранном более моего разумеет.

— Нетрудно сказать, — сызнова начал вельх. — Воинов мергейтских в земли наши пришло тысячи три, не более. Ныне осталось две с половиною. Вельхских же воинов под моей рукой семь сотен.

— А веннов сколь? — осведомился рослый рыжебородый Кулага, мужик лет сорока, что воеводил у Лебедей.

— Три тысячи и еще пять сотен, — молвил Качур. — Конных из них едва сотня. И у вельхов две сотни.

— Еще калейсов две сотни, — растягивая звуки на поморский лад, объявил Валдас.

— Мудрено нам будет мергейтов одолеть, с тремя-то сотнями конных, — подытожил Кулага.

— Не блажи допреж, — окоротил Кулагу Лагирь, суровый и не шибко отличавшийся вежеством вождь Кабанов. Зато мечом рубился Лагирь мощно и грубо, так же как и говорил. — Если счесть, сколь ворогов ныне меж Нечуй-озером и Грядой собралось и сколь нас тут наберется, то нас, почитай, и вдвое получится.

— Верно сказал, — заметил на то Качур. — Будем еще рядиться али сеча? — вопросил он не громче обыкновенного, но опять слова его прозвучали как гром, заставив всех примолкнуть. И снова вязкая тишина опустилась на поляну, словно все собравшиеся здесь опустились на дно лесного застоялого озера и глядят теперь в блеклое пока небо березозола, силясь пробудиться, будто мавки, от зимней дремы.

— Сеча, — первым рявкнул Лагирь.

— Сеча, — выдохнул стоящий рядом с Зорко Безгода, и слово, вылетев, видимо окружилось дымным облачком ненависти.

— Сеча, — поддержал Валдас, и глаза его стали как море в непогодь.

Один за другим воеводы и предводители отрядов произносили это короткое, как мечный удар, слово, и невидимая, но прочней железа полоса стягивалась, стремясь замкнуться обручем вокруг поляны, и все меньше была прореха меж стремящимися слиться оконечьями. Обруч круговой поруки, кою давали сейчас каждый каждому верховные воители вновь народившегося за какие-то седмицы грозного войска, на глазах становился знаком, чтимым более, нежели любой родовой знак. Здесь, на поляне в густых веннских дебрях, возрастала новая свобода, взявшая на себя ответ за эту землю, — свобода и порука воинов.

— А что ты, Зорко Зоревич, смолчал? — без обиняков высказал Лагирь, внимательно следивший за тем, кто уже сказал слово, а кто еще нет. — Скажи уж, не таись. Или против что мыслишь?

— За Нечуй-озером печище Серых Псов стоит, — ровно ответствовал Зорко, ничуть не смущаясь превосходством военного схода над одиночкой. — Сомнение имею, что мергейты на излучину не выйдут. Но биться пойду, коли решено так.

— Твое право, — кивнул Качур. — Решено! — объявил он внезапно зычным голосом, так что ворона, прикорнувшая на ветке, встрепенулась и с пронзительным и обиженным карканьем унеслась куда-то в гущу деревьев. — Сече быть! Теперь Бренн вам скажет, каково себя вести.

Опять поднялся Бренн и неторопливо да рассудительно повел речь о том, как и когда следует напасть на степное войско, кому и как расположиться и что делать, если битва пойдет не так, как сейчас думается. Закончив разъяснять, он вдруг посмотрел внимательно на Зорко, взглядом приглашая того подойти к нему, едва все разойдутся.

Зорко и без того получил от Бренна задание — вполне обычное — следить за тем, как движутся мергейтские всадники, и, едва они начнут утекать от главного отряда, немедля пресекать такие попытки или же сообщать отряду покрупнее, чтобы шли с помощью, ежели своих сил недостанет.

Но лукавый Бренн, сколь знал его Зорко, должно быть, задумал что-то, для чего ему понадобился конный отряд.

— Вот что, — обратился Бренн к Зорко по-вельхски, когда тот, обошед стан кругом, вышел сзади к шатру Бренна. — Нетрудно сказать, может статься, мергейты пробьются вкруг Нечуй-озера и обходом пойдут. Как думаешь, всяко ли выйдет, что через твое селение направятся?

— Не всяко, только выгоднее пути не сыскать, — ответил Зорко. Ответил неправду, зане путь через печище Серых Псов на Светыни ничуть не был лучше всех других путей, по излучине ведших назад, в степи.

— Когда так, — Бренн расправил плечи и разом выше сделался, — нетрудно сказать, как сделать, чтобы боги послали нам удачу. — Глаза вельха, пусть лицо его оставалось невозмутимо, излучали властный, колдовской свет, присущий либо человеку, искренне уверенному в своей доле, либо истинному победителю. — Ты с отрядом — сотни хватит — станешь заслоном позади Нечуй-озера. Если сумеем мергейтов окружить, придешь на помощь. Если прорвутся — выйдешь встретить, в бок ударишь вепря без шерсти, верен удар твой будет.

«Вепрем без шерсти» звали вельхи страшное чудище, которое не то должно было принести погибель всем вельхским землям и всем народам — и людским и нелюдям, — на ней обитающим, не то должен был всенепременно отыскаться воин, что этого вепря обязательно поразит на склоне верескового холма и тем отведет ото всех беду, но уж тогда начнется совсем иное время, и прошлое станет и вправду прошлым. Уж коли вельхский воевода-риг сравнивал мергейтов с вепрем без шерсти, значит, люто их ненавидел.

А у Зорко плохо получалось ненавидеть. Он и любить-то — сам с собой сверяясь решил — не шибко умел. Одна печаль только — по уходящей, ускользающей красоте этого мира и этого мига в этом мире — и тоска по зеленой мураве вечного травеня, где нет скрипучей тяжести земного людского бытования, вели его за собою. А может, это он сам измысливал их и шел своим неведомым и темным путем, гонясь за призраками собственного разумения.

Вот и сейчас вовсе не головы мергейтов в дымящейся крови хотел он увидеть, а претил ему вид отражения степного всадника на черном зеркале Нечуй-озера. Не было так предписано ни единой заповедью этих мест, и меч Зорко снова не лежал спокойно в ножнах, предчувствуя свою новую красную черту на холстине великой войны.

— Так тому и быть, риг Бренн, — заверил вельха Зорко. — Только кто мне даст сотню конных?

— Нетрудно сказать, — ухмыльнулся в бороду Бренн. — Сотню никто не даст. Полсотни конных и полсотни пеших. Возьми свой дозор. Остальные будут вельхи. А пеших из своего селения найдешь — крепче заслона не будет.

— Пожалуй что и так, — кивнул Зорко, — только с полсотней я всех не переловлю. Но и на том благодарствуй. — Он поклонился сдержанно ригу Бренну — как равному, и тот оценил благодарность Зорко: снял с правого запястья серебряный обруч — витой рогатый змей с аметистовыми глазами — и отдал Зорко.

— Удача да будет с тобой. Ллеу Светлый смотрел когда-то из этих глаз, рассеивая тьмы чужеземцев взглядом.

Зорко принял обруч. Слышал он и это предание, от Мойертаха. Ллеу — могучий бог вельхов, что жил когда-то в холмах близ Нок-Брана и был великим воином и великим искусником, — в тяжкий час, когда заморские колдуны обратились великими птицами и застили небо и солнце мрачными крылами, скрылся в холмах и обернулся там серебряным рогатым змеем с аметистовыми очами. Нетрудно сказать, какой камень тверже и благороднее иных, — это аметист, и серебряный змей, появляясь из расщелин, в густом вереске и лещине, пронзал чародеев чистым и твердым, будто меч, лучом взгляда. Клювы страшных птиц не пробивали серебряной чешуи, а молнии, что метали они, искрились на рогах Ллеу-змея чудесными серебряными искрами и отражались обратно, губя тех, кто их породил. С течением времени Ллеу истребил всех своих врагов, а оставшиеся скрылись за морем.

Не прошел Зорко и ста шагов, как ощутил чье-то присутствие позади, в двух шагах за правым плечом. Черный пес куда-то убежал и не мог предупредить хозяина. Зорко оказался как раз в небольшой рощице, разделявшей стан, и подлесок здесь вырос густой и непроницаемый.

Венн, не подозревая недоброго среди своих, тем не менее мигом, точно зверь лесной, скрылся в подлеске по левую руку от тропы, коей следовал, — и след его простыл. Пять ударов сердца… Десять… Ничего не было слышно, кроме едва различимого шепота разнеженной листвы. Потом справа от тропы кто-то зашевелился, зашелестели о кожаную куртку ветви, и на тропу вышел широкоплечий дядька лет пятидесяти, ростом выше среднего, с густыми и длинными, плохо расчесанными волосами полового цвета и такой же буйной в смысле густоты окладистой бородой.

— Поздорову тебе, Зорко Зоревич, — усмехаясь разыгранной тут картине, приветствовал он Зорко. Чувствовалось, однако, что подобной прыти от Зорко дядька не ждал, а потому в голосе его слышалось некоторое недоумение.

— И тебе поздорову, Плещей Любавич, — отвечал Зорко, неслышно выступая на тропу уже на два шага позади собеседника.

Плещей резко, точно волк, обернулся и оказался стоящим лицом к лицу с Зорко. Был он и выше, и шире в плечах, но не было у него того, что успел приобрести Зорко за три зимы странствий, — готовности убивать человека не спрашивая. Многие веннские воины, несмотря на храбрость и сноровку, отличались тем же: под призором матерей рода обычай кровной мести сходил на нет и мало кто, особенно молодые, когда-либо всерьез поднимал руку на человека. Иное дело вельхи, особенно горные, кои меч брали в руку раньше погремушек, а совершеннолетие отмечали по первой пролитой крови.

— Скажи, Зорко, — начал Плещей без обиняков, — нешто и ты слово свое замолвил, когда Бренн-вельх задумал вражье воинство на печище потеснить?

— Сказал слово, — не отступил Зорко. — Сказал, что не вельми тому рад. И еще сказал, что как воевода велит, так тому и быть.

— Значит, сам степняцких коней на Нечуй-озеро погонишь? — полуутвердительно молвил Плещей.

— Может статься, Плещей Любавич, — отвечал Зорко.

Плещей потеребил клочок серой песьей шерсти, нашитый на куртку.

— Вот что, — как-то смущенно проговорил Плещей. — Матери рода велели мне Серых Псов увести. Сказали, мол, пусть те, кому наша ветка на древе веннском помехой, те пускай в этот бой идут. Вельху все одно, он не на своей земле, а родовое печище под разор подводить негоже.

— Это как же они узнать успели? — прежде всего вопросил Зорко. — Тут не одна верста и не десять!

— Есть способ, — отговорился Плещей, давая понять, что большего не скажет.

— Не ловец ли звуков среди нас объявился? — вдруг догадался Зорко.

Плещей удивленно воззрился на сородича.

— Я тебе ничего не говорил, — сказал только, поняв, что видом своим выдал ответ.

— Так скажи Свияге Некрасевне, — Зорко теперь заговорил со старшим как с ровней, — Серые Псы все, что здесь есть, со мной будут. И будут стоять в заслоне меж печищем и Нечуй-озером, как то вельхский риг Бренн приказал. А слова, воеводам данного, никто не нарушит.

Плещей снова поглядел на Зорко, на сей раз тяжело и оценивающе.

— А ну как я тебя не послушаю? — вопросил он. — И все другие тоже?

— Послушают, — твердо отвечал Зорко. — Не серчай, Плещей Любавич, что я в печище не зашел. Война, — добавил Зорко мягче.

— Кому война, а кому мать родна, как я погляжу, — пробурчал Плещей.

Мгновенный гнев его миновал, остуженный не показной твердостью и уверенностью Зорко. Но глухое неприятие такового решения Зорко осталось.

— Я после зайду, когда мергейтов отгоним, — обещал Зорко уже вдогонку уходящему тропой Плещею. Тот обернулся:

— Что ж, заходи, — и скрылся за поворотом.

Плещей Любавич был здесь главой ополчения из Серых Псов, только у Зорко в этом войске служба вышла постарше. А еще был Плещей Любавич отцом Плавы, образ которой, писанный Зорко на холсте, волшебный кузнец Лухтах оправил серебром, подаренным королевой Фиал. Отцом Плавы, ждавшей Зорко уже четвертый год.

Зорко по тропке, вослед за Плещеем, вышел на поляну, где были шалаши и землянки простых воинов и предводителей малых отрядов.

— Зорко Зоревич! — тут же подозвал его оказавшийся здесь Качур. — Я твоим уже велел, чтобы сюда собирались. Неустрой поскакал упредить. Про то, что Бренн тебе наказал, тоже знаю, меня упредили. Добрый замысел. Теперь иди отдохни немного. Завтра в ночь вам выходить в заслон становиться. Полтора дня у тебя есть. Ступай в мою землянку, там просторно. Я велел, чтобы тебе ушат воды согрели.

— Благодарствуй, Качур Несмеянович, — молвил Зорко. Ему и вправду хотелось омыться, а настоящего сна он уж давно не пробовал.

— Добрых снов тебе, — усмехнулся воевода.

Землянка Качура и впрямь оказалась просторной и полупустой. Ратники, что жили здесь вместе с воеводой, ныне выполняли, должно думать, его поручения — войско собирали по лесам и урочищам. Быстро и без выдумки, но крепко сколоченные лавки были застелены одеялами. На столе был хлеб и мед. Вошедший воин — тот, что приготовил обещанную воду, — принес кувшин с молоком и деревянную тарелку с дымящейся свининой.

— Это воевода Бренн пожаловал, — сообщил он. — Сейчас корчагу еще с вельхской брагой принесу.

Большего Зорко и не надо было. Он едва коснулся мяса, съел кус хлеба с медом, выпил молоко и, не дождавшись вельхского пива, повалился на лавку, укрывшись шерстяным плащом, погружаясь в черный колодец долгожданного сна.


* * * | Листья полыни | Лист второй Волкодав