home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лист второй

Волкодав

Зорко знал, что путь человека и впрямь, и вкривь ходит все же кругом, но не вкруг одного места, а вкруг одного и того же времени и возвращается к этому времени настойчиво и неизбежно. Время того человека, чей сон о степи показывал оберег, было разорвано надвое черной ночью с катящимся непроницаемым и жутким комом перекати-поля. И этот человек не знал, куда ему вернуться. Половина существа его рвалась в солнечный степной полдень, стремясь, словно лошадь, мчаться, а потом упасть и кататься по жесткой траве. Другая половина пыталась уйти в подзвездную ночь, острую и звенящую ожиданием звона булатных клинков. Каждый шаг его был направлен в обе стороны, а потому приходился на третью — во мглу.

Зорко не был слишком уверен, что Некрас, при всем великом искусстве его, доберется до Саккарема. Сам Зорко уже попробовал, как это — быть псом в чужой ограде. Только перекинувшись из лесной лайки в степную овчарку, сменив масть и имя, мог венн жить и чуять сладость опасности в иных землях. Правда, Некрас и от веннов-то жил обособленно!

Тем паче не верил Зорко, что Некрас сумеет отыскать в странах полудня того, кто умеет читать сны и идти по следу сновидений. Прочитав в доме у Геллаха множество книг, написанных путешественниками, кои считались знаменитейшими и достойнейшими доверия, он понял лишь то, что народы и племена не слишком склонны доверять чужестранцам свои тайны. А часто казалось, что и сами эти народы едва ли осведомлены о том, что обладают какими-то тайнами. Они просто жили, и только когда находились те, кто, подобно заклинателям звуков, начинал поиски изначальной песни, собирая слова, знаки, вещи, мысли, жесты, звуки и прочий скарб, что копится народом за долгую жизнь, когда удавалось им записать то, что они открыли, — не важно как: песней, книгой, камнем или еще чем, — только тогда можно было заглянуть за полог тумана, скрывающего холмы за оврагом, и увидеть иную жизнь.

Но теперь Зорко был по меньшей мере не один, и черная крепость Гурцата, стоявшая в мире невидимого, уже не казалась вовсе неприступной. Зорко же сейчас более волновало то, в чей же сон он вошел (если верить Некрасу)? Кто это мог перевоплотиться в огромного серого пса, способного догнать лошадь, и почему Зорко прежде не встречался с ним в обереге? Кем они оказались столь близки, что Зорко вошел в его обличье так же просто, как некогда вошел в его жизнь черный пес?

Путь ему предстоял еще неблизкий. Степняки, озадаченные нежданным разгоном дозора, куда-то пропали. Как и говорил Некрас, на ближайшие десять верст лес был пуст. Черный пес знал, куда бежать, а Серая послушно шла за ним, и Зорко позволил себе подремать прямо в седле, отдавшись на волю быстрых, но ярких и сочных видений.

С тех пор как у него появился знак Гриан, его оберег, он начал замечать, что сновидения стали помниться ему куда лучше прежнего. Мало того, они начали повторяться. Конечно, Зорко не всякий раз вспоминал, что ему снилось и снилось ли что-нибудь, но время от времени, и чем дальше, тем чаще, он видел во сне самого себя. Но видел не таким, какой он есть на самом деле, и с каждым новым подобным сном он все более отдалялся от себя, пока наконец не исчез совсем. Во сне его место занял теперь совсем другой человек, живший непонятно где и непонятно когда. Понятно было только, что никаких мергейтов там, во сне, даже близко нет, что город у моря, похожий на Галирад, непомерно огромен против нынешнего, а люди, выглядящие почти что как арранты, поклоняются богам, о которых Зорко читал в книге, купленной некогда на галирадском Большом мосту. Мир в этих снах, однако, был нем и призрачен, не имея звука, плоти и запаха, а на губах поутру оставалась только полынная горечь, отбивавшая все иные вкусы, даже если там, во сне, Зорко видел целые медовые соты.

На сей раз человек во сне читал книгу. Книга лежала у него на коленях, а сам человек сидел в ладье на лавке. На колени он постелил чистую, вышитую по кайме тряпицу, будто бы ел хлеб, опасаясь случайно обронить хоть крошку, и книга покоилась на этой тряпице так, будто не из пергамента была, а из тончайшего горного хрусталя. Он водил по строкам длинным узловатым пальцем и шевелил губами, произнося про себя каждый звук, точно пробуя язык книги своим, не то смаковал его, не то осторожничал, боясь отравиться. Сам Зорко привык в последнее время читать книги единым махом, сразу схватывая взором целую страницу, цепким оком художника запоминая знаки, ровно образы, во всем их пестром взаимном расположении. Во сне он будто бы совсем недавно научился читать и вот теперь пробирался по книге, как по незнакомой густой чаще или изменчивой почве болота.

Сначала Зорко мало занимало то, о чем он во сне читает. Ему хотелось увидеть все вокруг. Но вокруг было море, встопорщившее волны, точно собака, еще не вздыбившая шерсть, но уже приподнявшая ее в знак предостережения, когда шерстинки из мягких и теплых превращаются в жесткие и недобрые. Ладья была сегванская. Солнце, прорвав предрассветную дымку, вставало из пучины красным, предвещая ветреный день. Сегваны убрали весла, и ладья резво бежала под парусом. Гребцы отдыхали, играли в кости и шахматы, некоторые дремали. Стряпали извечную морскую сегванскую еду — овес с селедками. Были на корабле еще вельхи, сольвенны, и один молодой и пригожий обликом аррант почивал, завернувшись в два одеяла из шерсти вельхских овец, прямо у ног Зорко. Вернее, у ног человека, которым стал Зорко во сне.

Ничего примечательного Зорко не обнаружил, к тому же человек, читавший книгу, редко отводил взгляд от буквиц. И Зорко, когда человек с преизрядным трепетом и тщанием перевернул тонкую страницу, заглянул мельком в книгу. Она вдруг показалась ему знакомой, где-то уже виденной. Особенно примечательной была разноцветная буквица, выведенная особым образом, на вельхский лад, да не совсем. Меж тем человек читал:


Баргест. Так зовут поморские вельхи одно волшебное существо, обитающее в холмах поодаль от морского побережья. Является оно по преимуществу ночами и имеет вид рогатого зверя с длинными когтями. Впрочем, как и почти все иные волшебные твари и духи, коими изобилует земля вельхов, баргест с легкостью меняет свой облик. Надобно сказать, что я не знаю никого, кто бы сам видывал баргеста рогатым и когтистым, но лишь слышал басни о том. И то не удивительно: инда не робкого десятка муж, приметив ночной порой силуэт рогатого чудища с длинными когтями, особенно по осени, на Охотничью луну, во тьме распадка или, напротив, глядя из распадка на склон холма в мертвенном свете луны, пожалуй, со всей возможною поспешностью устремится к обиталищам людей, нежели отправится навстречу оному чудищу. Если же кто и узрел баргеста в описанном обличье вблизи, те, полагаю я, навряд ли прорекут нам об этом, ибо является баргест в преддверии несчастия и смерти. Доподлинно неизвестно, находил ли кто гибель от когтей его или же рогов, но так ли страшны когти и рога в сравнении с тем ужасом, что испытывает душа при встрече с чудищем?

Однако же более свидетельств об облике баргеста описывают его как большого, угольно-черного и косматого весьма пса с огромными огневеющими зраками. Пес сей кричит не по-собачьи, но и не по-людски жутким голосом и прегромко, предвещая всяческие беды.

Число несчастий, постигших тех, кто видел сам баргеста в образе пса и с кем я сам говорил, тем не менее не столь велико, сколь можно было бы предположить. Нетрудно поведать такую историю о нем.

Бриан Верцингеторис из деревни Круаннах, что в трех днях пути через холмы на полдень и закат от Нок-Брана, возвращался домой с торгов в Глэсху, куда ездил покупать вяленую рыбу. Стоял месяц труден, и время Охотничьей Луны уже минуло, но край вельхов вступил в зиму, длящуюся до зимнего юла, когда на земле правит темный боярышник и холмы мрачны и пустынны, будто волшебный народ покинул их. Дорогой он повстречал знакомого, жившего близ Глэсху отдельным домом, и они, устроившись на опушке рябиновой рощицы, выпили изрядно пива. Когда же приятель Бриана отправился восвояси, солнце уже миновало половину пути от полудня до заката. Думается мне, что в иное время Бриан отправился бы ночевать назад в Глэсху, тем паче что пиво там лучшее в округе, а девушки самые красивые, или же провел бы ночь под кровом у этого самого приятеля, но пиво в Глэсху и в самом деле лучшее, и он продолжил свой путь, намереваясь, должно быть, к полуночи дойти до приюта, что выстроен на трети пути от Глэсху до Круаннах. Там никто не живет постоянно, но редка ночь, особенно перед торгами в Глэсху и после них, когда этот приют пустует. Временами там собиралось общество весьма приятное и любопытное, и великий певец вельхской земли Снерхус захаживал не раз туда, и стены приюта помнят голоса его и его арфы. По крайней мере так объяснил мне свои тогдашние намерения сам Бриан, и я не могу истолковать их яснее, зане и Бриан не помнит ясно, что вдруг взбрело ему на ум и не шепнул ли ему на ухо эту мысль кто-нибудь из малого народа.

В пути вместе с ним была только довольно пожилая пегая кобыла, тянувшая не слишком тяжкую повозку, набитую мешками с вяленой рыбой. Бриан шел рядом с повозкой, чтобы не слишком утомлять лошадь своим весом, и прямо на ходу потягивал из глиняной бутыли пиво полегче и закусывал его рыбой. Когда по всем расчетам, выйдя из распадка, куда ныряла дорога, на седловину меж холмами, он должен был увидеть в обширной долине на расстоянии двух верст приют, Бриан, взойдя на седловину, равнину действительно узрел, но вот никакого приюта внизу не заметил. Да и долина показалась ему вовсе не та, какая должна быть. Вся она поросла мелким и частым ельником, была завалена камнями, кое-где проблескивали темно в сером звездном свете озерки и болотца. Словом, вид был такой, ровно это была именно та долина, но до того, как великанское племя волшебников принялось расчищать долины страны вельхов.

Посчитав, однако, что возвращаться назад толку еще меньше, Бриан стал спускаться в долину. Путь его лежал поначалу по ровному пологому склону, а дальше нырял в ельник и вился там ужом. За поворотом ему вдруг открылся здоровенный камень, почти шар с полсажени в поперечнике. И едва Бриан миновал его, как услышал за спиной, что кто-то орет нечеловеческим голосом и даже не понять, что хочет выразить. Бриан чуть было бутыль не разбил от неожиданности — страх еще не успел прийти, должно быть захмелел пуще хозяина и заплутал в ельнике. Он обернулся и сейчас увидел, что из-за камня вышел на дорогу большой черный пес, полтора локтя в холке, косматый, как медведь. Вышел, повернул морду к Бриану, и тут-то незадачливый путник протрезвел, а с ним и его страх. Ибо глазищи у пса пылали огнем, едва не искры метали. Пес ощерился, разинул пасть и издал тот самый звук, что Бриан едва только услыхал. Орал он так, будто стряслась какая непоправимая беда, да только не у людей, а где-то глубоко в холмах — так померещилось Бриану. Да вот выглядел пес этот уж до того неприветливо, что Бриан поскорее бутыль пробкой дубовой заткнул — и как это мигом пальцы пробку на возу нашарили, а ведь бутыль эту он пил потому лишь, что затычку во хмелю найти никак не мог, — да вскочил в повозку сам и давай кобылу настегивать. А та и рада была, рванулась что было силы, поелику и сама не рада была такой дороге и такому попутчику.

Гнался ли пес за ними, нет ли — того Бриан не знает: уж больно неслись они. И скоро, а может, и не слишком скоро — не до счета было — въехали в такой густой туман, будто молоко в воздухе разлили. Здесь лишь Бриан решился обернуться: никакого пса позади не было, потому что если был бы, то зраки его и сквозь такой туман очень даже видны были бы. И пустил он кобылу шагом, а сам сидел и все в себя прийти не мог. И тут вдруг кобыла возьми и остановись. Он ее понукает, а она ни с места. Слез он тогда с повозки, пошел вперед… и чуть не сорвался с обрыва такого, что сердце к самому горлу подпрыгнуло! Ни много ни мало, а сотни полторы локтей под ним было, и склон, почитай, отвесный. Туман там, на дне, редел, и все было видно: и елочки кривые, и осоку не шибко густую, и валуны, и каменную осыпь. А туман полз из-за спины, откуда он пришел, и медленно так с обрыва изливался, заполняя низину.

Понял Бриан тогда, что нынче нет ему прямого пути до приюта, а окольный вовсе не туда завести может, и решил остаться на месте, потому что в мире духов, куда он ненароком угодил, порой на месте надо крепко стоять, чтобы попасть куда нужно, и наоборот — бежать что есть мочи, чтобы на прежнем месте остаться. И вот туман залил ту местность, что под ногами Бриана оказалась в полутораста локтях внизу, зато дали расчистились, звезды открылись, и он увидел, как прямо по туману, из ночного неба, идут к нему прекрасные собой люди в одеждах пурпурных, багряных и зеленых, а впереди всех дева в белом. Шли они, понятно, не к нему, а по своим делам и, возможно, его не видели вовсе, но с каждым шагом приближались, как будто каждый шаг у них был по десять саженей.

На всякий случай Бриан схоронился под повозкой, хотя, если б они захотели его увидеть, они бы его увидели без труда. Но у них были иные заботы, и лица их, прекрасные и ясные, полны были скорби. И эхом, откуда-то со дна туманного моря, донесся вновь крик черного пса с огневеющими глазами.

Так они и прошли мимо него, удалившись в туман, и лишь дева в белом платье с серебряным поясом и синем плаще с серебряной же вышивкой, с волосами цвета старинного светлого золота, обернулась и спросила:

— Ты ли это, Бриан Верцингеторис? И что ты здесь делаешь?

Бриану ничего не оставалось, как встать и ответить деве, чья кожа была бела, как зимний снег в миг перед рассветом, а щеки румяны, как последний закатный луч на зимнем снегу:

— Дорогой мне повстречался пес баргест. Я устрашился и чуть не грянулся с этакой вот кручи. А теперь жду, пока начнет светать. И как это вы умудряетесь ходить так по туману? А если в нем найдется невзначай прореха, вы же сорветесь вниз, и поминай как звали!

— Ты беспокоишься о нас, Бриан, и спасибо тебе за это, — улыбнулась ему дева. — Нет, нам не страшны разрывы в тумане. Значит, и ты видел баргеста. Тогда я должна рассказать тебе, зачем явился черный пес с огненным взглядом, иначе рассвет застанет тебя вовсе не там, где бы тебе хотелось.

Сегодня у нас печальный день, и даже чистое солнце, что светит в холмах, поблекло. Тридцать лет и один день минули сегодня с той поры, как пошел срок, что должны были провести в изгнании на островах Восхода Фебал и Кайте, дочь короля Итты, ибо король Итта не желал этого брака и назначил самый длинный срок, что мог позволить закон. И вот сегодня срок этот закончился, и они хотели вернуться на родину, дабы пожениться и жить счастливо.

Их корабль уже близок был к пристаням Нок-Брана, когда явился им некто в черном, грядущий прямо по волнам, и рек, что король Итта нарушил свою клятву и тысячи могучих воинов стоят на берегу, чтобы, едва ступит Фебал на берег, умертвить его, а Кайте схватить и выдать замуж за немилого ей. Опечалился тогда Фебал, и черная сень опустилась на сердце Кайте, ибо не было им пути назад, на острова Восхода, и не могли они пожениться без слова на то короля, а на родине ждала их тысяча клинков, и они видели уже с корабля блеск оружия на пристанях. И тогда Кайте, не выдержав горя, сказала:

— Если нет мне места ни в землях Восхода, ни под кровом отца, то едва ли море отвергнет меня. — И с тем шагнула за борт, и пучина и впрямь приняла ее. И Фебал, будучи безутешен, последовал за нею.

А были то на берегу воины, что с почетом должны были встретить Фебала и Кайте, зане король Итта смягчился сердцем за долгий срок разлуки и рад был приветить дочь и Фебала, могучего воина, и дать им слово на брак и счастье под своим кровом. Но вот явился и к нему некто облаченный в черное и рассказал, что бурей, поднятой нелюдями Феана На Фаин, корабль, что вез Фебала и Кайте, был сокрушен и затонул и лишь он один спасся из пучины и потому знает обо всем. И горе короля было велико, и сердце его не выдержало великой скорби и сознания учиненной им самим несправедливости, и он умер.

Тот же, кто был одет в черное, перешел ручей Гватло, меняющий цвет, если его переходит солгавший, и ручей потек красным. Но это не смутило лгуна, и он сбросил черные личины и стал тем, кем был. А был это Брессах Ог Ферт, великий чародей. И он свистнул трижды, и черный пес с пылающими очами, баргест, коего видели и слышали накануне ночью, явился к нему и прокричал три раза. И тогда Брессах и пес исчезли, а на склоне холма, что за ручьем, почти у самой вершины, увидели все осиянного солнцем великана в красных одеждах, дивного обличьем, и сотни и тысячи больших и прекрасных птиц, белых, как несбывшаяся любовь, кружились вокруг него…


Белые птицы и впрямь вились вокруг, и издали они, должно быть, виделись прекрасными, но вблизи было видно, что это обыкновенные чайки, которые ко всему еще и дрались из-за рыбы и переругивались, вопя пронзительно, как халисунская торговка. Человек прикрыл книгу, и ее титул блеснул в лучах утреннего солнца розовато-золотыми буквицами: «Вельхские рекла».

Эта книга, в отличие от прежде читанных им, была сделана так, что за ней было трудно следовать, если она вообще куда-нибудь вела. Обычно во всякой книге имелся свой зачин, а потом уж тот многоученый человек, что ее придумал, вел того, кто после принимался читать его сочинения, словно по незнакомым краям. И в конце концов приводил куда-нибудь, а уж там можно было и самому рассудить, нравится ли тебе место, куда привели, и стоит ли там оставаться. А можно было и посередь пути додуматься, что проводник попался худой и либо нарочно ведет в топи, либо сам не великий знаток местности, куда зовет, а потому умный человек за таким не шел, а на полпути поворачивал назад.

«Вельхские рекла» были писаны по-иному, будто не единой дорогой «от и до» намеревался следовать рассказчик, но поставил на каждой росстани знак: направо пойдешь — озеро, налево — чаща, прямо — поле. А дальше сам иди, куда приглянется. И так можно было эту книгу читать без начала и конца, каждый раз по-новому, переходя от одной заглавной буквицы к другой, зане всякая глава, что вслед за буквицей начиналась, пестрела знаками, что звали немедля обратиться к другой главе, о событиях коей в этой упоминается. А в той главе были свои отсылки, и так можно было целую книгу прочесть не однажды, но всякий раз по-другому, по своей прихоти.

Книга была точно множество тропинок в большом лесу: по всякой можно было пойти, а после свернуть на другую. И лес каждый раз смотрелся розно. В том и состояло отличие этой книги, что все прежние более походили на дорогу, эта же — на то, что есть вокруг дороги, которую человек выбирает сам…

Зорко смотрел сон и дивился, как это он может читать книгу, которую сам написал, да еще те главы, которые еще и написаны не были и даже мысли о том, чтобы их написать, и тени не возникало! Да и сам Зорко во сне становился все более не собой, но все более живым. На сей раз он впервые услышал то, что творилось вокруг него. Вокруг того него, которым он был во сне. А был он человеком высоченного роста, но худощавым и жилистым, обладающим такой силой, будто с медведем побратался, и в то же время такой сноровкой и стремительностью, что позавидует обезьяна. Пару раз ему довелось видеть во сне свое отражение: из полированного серебряного зеркала на него смотрел венн — это сразу можно было понять по чертам лица, налобному ремешку, обычаю носить волосы и по одежде. Но вот из какого рода, того было не узнать, зане его двойник никаких знаков рода не носил, как заклинатель звуков Некрас.

А лицом тот венн из сна пригож не был, зато видно было сразу: жизнь его сладкой не была, а гнула и корежила, да не сломала. Вряд ли был он старше Зорко, но горькая доля ему выпала. Может статься, Зорко и смог бы разгадать, каков же был тот, кем он, Зорко, был во сне, будь случай взглянуть на венна из сна сквозь оберег. Да вот беда, никак это было невозможно, зане Зорко спал, а во сне у него оберега не было. А чтобы ему посмотреть через оберег, надо было открыть глаза и достать золотое солнечное колесо, да только сон бы тогда пропал, и где ловить хвост этого сна, Зорко не знал.

А лицо незнакомца было загорелым и обветренным, щеки впалыми, нос, видно, когда-то был сломан, и страшный шрам шел наискось, от переносицы, чуть пониже глаза и на щеку. Шрам такой оставить могла только плеть. И били с тем намерением, чтобы лишить глаза, да не вышло: не на того напали. Венн успел вовремя увернуться, и глаз остался невредим. Еще во сне Зорко умел биться так, что любой воин в любой стране ему бы позавидовал. В одиночку одолеть семерых было ему нипочем. И меч, и лук, и нож, и копье привычно ложились в ладонь — куда привычнее, нежели ложка. А едва ли не пуще было у его рук силы, когда они оставались пусты.

Пусты они были лишь с виду. На самом деле наполняла их великая невидимая сила, и даже острый как бритва меч останавливала она, а стрелу могла перехватить в полете у самой груди. Но были на тех руках — на запястьях — непроходящие кроваво-красные рубцы. Зорко всякое видел, приходя на купеческие корабли: такие следы могли появиться разве что от оков. Взгляд у человека был колючий, цепкий, изучающий, неприятный и неприветливый поначалу.

Зорко был не таков. Оставаясь венном, стал он и вельхом, и сегваном успел побывать, и аррант Пирос, знаменитый во всех землях негоциант, признавал его — варвара! — за равного. Сиречь не просто как человека, равного всем другим людям по происхождению из материнского лона, а как одного с собой душевного уклада, что дарован лишь уроженцам благословенной земли. И не знал Зорко покуда других таких, как он сам, — и веннов, вроде бы и в тот же миг самих по себе людей, крепких не общиной веннской, но тем, что эта община где-то есть… Но вот думал Зорко и во сне, и наяву по-веннски, поелику мысли внятной всегда слово изреченное, пусть про себя, сопутствует. А речей Зорко до поры оттуда, из сна, не слышал, но, стараясь мыслью пробиться через толщу немоты, ощущал, что во сне-то он живет по веннской Правде и никогда не сможет стать иным, невенном, даже если сильно будет уважать чужие края. Во сне был он, хоть и скитался по океану-морю вдали от лесов по-над Светынью, живой частью веннской общины, нерушимого единства, кое, несмотря на всю несхожесть веннских родов, бытовало искони и выручало в тяжелую годину.

Сегодня он прочел за один присест довольно много, больше обычного, и готов уже был закрыть книгу совсем, дабы обдумать прочитанное в тишине и наедине с собой, покуда многоречивый спутник его почивает, но тут вспомнил, что на полях рядом с едва изученной главой осталась нечитанная глосса. Так именовали многоученые люди невеликое по протяженности толкование, кое вписать дозволительно меж строк або на полях.

Он опять раскрыл книгу и прочел: «Великан сей, окруженный птицами, должно быть, не кто иной, как Ангюс». Последнее имя было выведено киноварью. Сие должно было значить, что Ангюсу где-то посвящена целая глава. Однако звали за собой и иные красные, как уши у скотины, что принадлежит вельхской нежити, слова: Нок-Бран, Охотничья луна, король Итта, Глэсху, Фебал, Брессах Ог Ферт…

Вот здесь, как только Зорко из сна, который, по сути, Зорко не был, коснулся взглядом и сознанием этого имени и сопоставил с ним некий образ, Зорко спящий начал слышать то, что происходит в его сне. Немедленно, откуда ни возьмись, будто бы невидимый заклинатель звуков, сидящий неизвестно где, дунул в свою волшебную дудку, ворвались внутрь сна плеск волн, стоны и вопли чаек, скрип корабельных снастей и относимые тут же ветром людские разговоры. Позади кто-то прошел босиком по доскам настила, и Зорко услышал этот звук, настоящий и свежий, как морской ветер. И он проглотил его вместо пищи, потому что другие чувства, присущие человеку, пока не сумели отыскать в огромном мире снов и отворить для себя именно этот сон…

В это время аррант, спавший уткнувшись носом в котомку, служившую ему подушкой, прямо на палубе, пошевелился и вдруг поднял голову. Вид у него был заспанный, а кудри рассыпались, упали на лицо, закрыв один глаз. Но, несмотря на это, Зорко сразу увидел, что молодой человек словно бы только что вошел в мир из рисунка на аррантском сосуде для вина, столь совершенны и строги были черты его лица, столь ясны и в то же время хитры и жадны его очи и столь меток и дисциплинирован их взгляд. Жадность этих глаз не была ни похотью, ни алчностью, но была жадностью постижения мира, его тайн, высот и глубин — от канонов красоты и законов перемещения светил до того, почему сосед нынче купил на базаре маслины не в третьем ряду, а в пятом и есть ли связь меж этим событием и расположением звезд.

Аррант возвел на Зорко из сна свой узнаваемый взгляд и спросил:

— Долго я спал, Волкодав?

Голос у него оказался такой, что если зазвучит под куполом, то заполнит собой все здание и сам станет куполом, обретя его форму и защищая собравшихся под ним от дурных вестей…



Росстань первая Зорко и Некрас | Листья полыни | * * *