home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Росстань первая

Зорко и Некрас

Елки внезапно прянули в стороны и открыли небольшую круглую поляну саженей десяти в поперечнике. Трава на поляне была зелено-серая, поношенная, точно здесь задержался и перезимовал месяц листопад из здешнего прошлого года. Справа от середины поляны, ближе к деревьям, на бревне сидел мужик лет сорока в веннской одеже, но на рубахе его Зорко не приметил знаков принадлежности к роду, только по вороту, обшлагам и подолу бежала тонкая кайма вышивки, тянущей бесконечную ветку с дубовым листом, сам видный, широкоплечий, ростом повыше Зорко, кудрявые волосы его были густы, точно вешняя листва, и так же пышны были усы и брови. Мужик оглянулся на Зорко так, будто ожидал его. Правый глаз у него оказался серым, как лед, а левый — зеленым. Незнакомец ухмылялся в окладистую, но не длинную бороду, а нос у него был крючковатый, похожий на совиный клюв. В руках он держал дудку, длинную, с отверстиями, кои при игре следует закрывать перстами, подобную тем, какие делают в Нарлаке и Саккареме.

— Поздорову тебе, мил человек, — приветствовал его Зорко первый, как младший старшего.

— И ты здравствуй, Зорко Зоревич, — отвечал дядька. — Не спеши. Присядь рядом. Потолкуем.

— Потолкуем, коли есть о чем, — кивнул Зорко, не торопясь, однако, оставить седло. Приглашение принять, конечно, следовало по всем правилам веннского вежества. Но война и дудка иноземная подсказывали Зорко, что правила ныне не слишком цепко скрепляют людей друг с другом. И он позволил себе говорить так, как держал бы речь с нарлакцем или аррантом: — Не скажешь ли допреж, отколе будешь?

— А откуда тебя знаю, не спросишь? — заметил мужик, также не стараясь ответить поскорее.

— Может, и спрошу, когда скажешь. Да то не диво: меня здесь многие знают.

Черный пес, отставший ненадолго по какой-то надобности, неслышно вышел из-за спины Зорко и встал рядом с лошадью. Зорко не видел собаку, но чувствовал все, что она делает, как могли чувствовать не глядя все Серые Псы. Пес прислушивался к новому человеку без злобы, но и без расположения.

Тут незнакомец едва заметно вдохнул, поднес дудку к губам, и она отозвалась ему дивным, неслыханным ранее звуком, будто пела сама, потому что он вдохнул в нее душу. Звуки сначала вышли из дудки на свет и осмотрелись, потом принялись водить по поляне хороводы, вроде вельхских духов, а потом поплыли, едва касаясь травы, в разные стороны, и лес откликался им каждым стволом, весь обратившись одной огромной музыкой, говорящей сама в себе, самой от себя отражающейся бесчисленным тысячеголосым эхом. Когда дудка замолчала, лес еще некоторое время звучал, впитывая эту музыку и уснащая ею свое тело.

Зорко знал, что великие мастера в каждом художестве не могут обойтись сами собой и непременно берут что-то от того бога, от которого ждут огня и красок и с коим непрестанно соперничают. Еще он знал — от сегванов, — что всякому богу, а значит, и всему в мире, есть свой знак. Когда сегваны гадали, они смотрели, как лягут знаки богов. Знак мог лечь прямо, а мог наоборот, перекинувшись сверху вниз и справа налево. Это свидетельствовало о том, что вместо бога появилось его отражение, восставшее из несути, противостоящей, как зеркало, миру. И художник, пленившись соперничеством, мог внимать незаметно перевернутым знакам отражения, исподволь переворачивая свое творение сверху вниз и противосолонь. Оттого в делах его не становились меньше услады, но перевернутые помыслы соединялись со сладкими делами, точно полынь с медом.

— Верно говорят, — сказал музыкант беззлобно, — что любая музыка хуже тишины. Из тишины она выходит, в тишину и возвращается.

— Если ты хотел так рассказать мне, откуда ты, то я так и не получил ответа, — возразил Зорко, который еще не решался верить услышанному. — Если тебя это утешит, я скажу, что любая тишина выходит из музыки и уходит в нее. Но ты налил мне меда, когда я попросил тебя сказать, сколько лет назад построен твой дом. Так или иначе, а то, о чем догадываюсь я, может отличаться от того, что было.

— Могло быть и так, и иначе. Вышло все равно то, что мы встретились здесь и сейчас, — не согласился незнакомец. — Но я отвечу тебе так, как ты хочешь: ведомо ли тебе о кудесниках, что звуки заклинают?

— Ведомо, — кивнул Зорко. — Нешто ты от них пришел?

Это и вправду многое объясняло. Действительно, не все кудесники у веннов жили по печищам, соблюдая благое мироустройство, следя за тем, чтобы не обрывались связи меж предками-охранителями и ныне живущими, чтобы духи лесов, земли и вод не были обижены людьми и чтобы люди не несли от духов убытка. Были и такие, что уходили от всех в дремучие дебри, куда и веннские охотники не добирались, — на огромные болотины, на островины, где торчали наружу самые кости земли — красноватые скалы из дикаря-камня. Там, среди золотистых сосен и маленьких синих озер, еще бродили нетронутые людскими голосами древние звуки мира, отголоски песен, которыми боги создали мир. Заклинатели звуков жили там в полном молчании, чтобы не потревожить и не исказить голоса изначального прошлого, дрова не рубили, обходясь хворостом. Рассказывают, что именно заклинатели звуков придумали — не без помощи богов, конечно, — черты и резы, чтобы говорить друг с другом и с богами на огромных расстояниях не размыкая уст. Заклинатели звуков не принадлежали никакому роду, потому что до начала времени не было никаких родов и звуки могли не прийти к тому, за кем стояли духи-охранители, которых они не знали и могли испугаться. Зато в мастерстве своем овладевать тайнами звуков они и вправду не знали себе соперников, пусть мало кто их слышал.

Должно быть, беда случилась и вправду великая, раз даже заклинатели звуков покинули свои заповедные прибежища и пришли в мир. Правда, Зорко ни разу в жизни не видел, каковы они, эти кудесники-отшельники, но нечто в глазах встречного, нечто схожее с тем светом, что жил в глазах вельхских сказителей, подсказало ему, что человек говорит правду.

— От них, — кивнул незнакомец. — Звать меня Некрасом. Хочу с тобой речь держать.

— Держи, коли охоч, — согласился Зорко. — Только мне, не обессудь, поспешать все же надо. Берись за стремя и со мной вместе шагай. Лошадь эта из тех, что лучшей дорогой пойдет. По дебрям пройдешь что по полотну.

— Ну, когда торопишься… — Кудесник легко поднялся, дудку заткнул за пояс — в нарочно сделанную петлю продел — и зашагал вместе с Зорко, легко и ровно, точно каждый день по два десятка верст отхаживал. Да, верно, так и было: охота за хитрым зверем требовала пройти немало, а уж чтобы поймать и приручить стародавний и осторожный звук, нужны были, должно быть, сотни верст и годы времени.

— Что ж замолчал, Некрас? — спросил Зорко, когда они преодолели так с полверсты. — Говори, что знать от меня хотел. Да и к тому ли ты пришел, кто тебе нужен был? Разве у Бренна или Качура-воеводы не выведать того, что вам, кудесникам-мудрецам, надобно?

— Я слушаю, — отвечал, чуть промедлив, кудесник. — Думаешь, я тебя здесь по расспросам нашел? Ошибаешься, коли так. Я тебя по звукам нашел. Вот собака, — кивнул он на черного пса, — она приведет тебя по следу, запах чуя. А я так же ровно по следу иду, только по тому следу, что звуки оставляют. Так многое найти можно, не то что путника одинокого в лесу. Тебя, если хочешь знать, за десять верст слышно, будто Светынь, где она с гор водопадами прыгает-резвится и камни стопудовые движет. У тебя, Зорко Зоревич, в твоем звуке и помимо него такое слышится, чего и на свете нет. Не пытать тебя пришел, но просить: расскажи, коли нет запрета, откуда твое знание исходит? А я в долгу не останусь: вельхи мудры, слов нет, только и мы немало знаем. Прости, коли досаждаю тебе слишком.

— Ловок ты, Некрас, — усмехнулся Зорко. — Прощения у меня просишь, а сам говоришь, что по звукам да отголоскам, что пес по следам, все мои деяния расчислишь. Может, вы и помыслы слушать умеете? — заметил он.

Конечно, говорить так с кудесником было негоже. И будь это кудесник рода, Зорко и с седла бы сошел, и поклонился бы, и беседу бы вел по правилам вежества. Но здесь перед ним был тот, кто, хоть и обладал могуществом знания, жил внутри своего народа словно бы на стороне, и не было ни предков, ни потомков, зане заклинатели звуков соблюдали обет безбрачия. Все это не было вопреки Правде, но и не было согласно с укладом жизни печищ. А знание… Знание было и у Зорко, только иной раз, вооруженный этим знанием, он чувствовал себя будто перепоясанным тяжелым мечом на ложе с любимой.

— Не больно ты вежественно меня встречаешь, — кивнул кудесник Некрас, точно и впрямь услышал думы Зорко. — И то верно: война на дворе. Какие тут звуки, опричь скрежета да кликов? А все же посуди: когда бы я похитить у тебя тайну твою желал, так я бы и крался, аки тать, за тобою. Ведь я следы звуков и вправду читать могу, как и ты буквы. Для тебя звуки — что для твоих сородичей грамота саккаремская. Тебе же она — как для охотника следы по пороше. Так и я за звуками иду. Стал бы я с тобой запросто говорить, если бы худое на уме держал? А помыслы мы читать не можем. Молва глаголет, будто бы есть такие искусники в иных краях, что умеют сны следить чужие, как мы звуки. Вот они, должно быть, умеют. Только я таких не встречал.

— Я тоже, — отвечал Зорко.

То, что поведал Некрас в последнюю очередь — о тех, кто читает сны, — крепко запало ему в душу: книга, написанная им и виденная им в обереге, была не иначе как из сна. Но только чей это был этот сон?

— Что до тех звуков, которые ты слышишь вместе с моим, — продолжил Зорко, — то они, конечно, приходят мне из оберега, который был выкован три года тому назад в стране вельхов.

— Этим звукам не три года, — возразил тут заклинатель звуков. — Поверь, им гораздо больше лет, а иногда…

— Именно об этом и хочу я сказать, — перебил его Зорко. — Три года назад я попал в жилище вельхских кудесников. Оно стоит на зеленых холмах и называется Волшебным Домом. Но сколько прошло между тем временем, откуда я пришел к ним, и временем, когда ковали мы этот оберег, мне неизвестно. Вот, можешь взглянуть на него. — И с теми словами Зорко выудил маленькое солнечное колесо из-за пазухи. — В ступице есть отверстие. Если заглянуть туда, можно увидеть разные диковинные вещи, даже те, что случились в глубоком прошлом. А можно и те, о которых нельзя сказать ничего, кроме того, что их еще не было. Поэтому, Некрас, кто бы ни шел по моему следу, вечно будет сворачивать на ложные тропы.

— Скажи, что видел ты в обереге в последний раз? — спросил тогда кудесник.

— Я видел себя в каменном городе нарлакцев, — рассказал Зорко. — Будто я под личиной огромного пса преследую добычу и эта добыча — человек.

— Можешь ли ты хотя бы на тридцать ударов сердца снова увидеть то, о чем говоришь? — встрепенулся Некрас. — Я думаю, что мог бы тогда сказать тебе, откуда это видение. Ведь ты из рода Серых Псов, а я некогда шел по следам твоего рода в глубь прошлого.

Зорко, не говоря ни слова, прищурился и заглянул в оберег. Снова, повинуясь его памяти, из тумана выросли каменные стены, тысячи запахов простерлись по булыжным мостовым и закружили в воздухе. Свежий человечий след зазмеился в сторону пристаней, и мощные лапы, густо поросшие серой шерстью, понесли его послушное и сильное тело вперед куда быстрее, чем убегал человек, потому что с каждым прыжком след становился горячее…

Зорко отстранился от оберега. О том, что должно было произойти дальше, он не ведал.

— Это не твой сон, — заговорил Некрас. Он шагал все так же легко, не замечая то и дело попадающихся под ноги корней, бугров и рытвин. — Этого не было наяву, а значит, случилось во сне, но сон этот пришел сюда из грядущего. Кто-то проник в сон человека твоего рода, плывущего далеко впереди тебя рекой времени, и теперь явил его сон тебе.

— Как же ты можешь знать, мой сон или не мой? — спросил Зорко, даже не стараясь узнать, как мог Некрас распознать грядущее, настоящее и прошлое, отделить сон от яви.

— Я слышу звуки другого, — пояснил заклинатель. — Если этот другой — человек, а не дух, то он великий кудесник. А то, что это сон, понятно и без всяких кудес: разве мог бы даже и дух рассказать тебе все, что чувствует другой, наблюдай он это лишь со стороны? Только во сне можно заглянуть внутрь другого.

— Выходит… Постой, Некрас, — опомнился тут Зорко. — Если ты не можешь следить помыслы, как же ты узнал о том, что я видел сейчас в обереге?

— О том и речь, — отозвался Некрас. — Звучат не твои помыслы. Звучит то, что ты видишь в обереге!

— Чего же ты от меня хочешь? — озадачился Зорко.

— Мы многие годы охотимся за звуками древности, но никогда не могли достичь таких корней времен, что достигает твой оберег, — ответил Некрас. — Если ты сумеешь увидеть в нем то, чего не достигли мы, я сумею услышать это. Услышав же, мы откроем многое, что скрывается от нас в вещах и мыслях.

— Я не вижу того, что говорило бы о прошлом веннов, — покачал головой Зорко. — Только то, что было или могло произойти некогда с вельхами. И ты не сможешь всегда сопровождать меня, потому что сейчас моя дорога идет через эту войну. И добыча, на которую я веду охоту, наблюдая за ней сквозь оберег, вовсе не схожа с той, какую ищешь ты.

— Все времена растут из одного корня, — сказал тогда заклинатель звуков. — И время вельхов, и время веннов. Но ты прав, и я не могу следовать за тобой сквозь войну. Меч и лук повинуются мне куда хуже, чем звуки. Впрочем, я могу остановить и даже обратить вспять целый отряд, если буду знать достаточно о звуках воинов степи. На кого же ты охотишься?

— Воины степи — это только люди, просто убивая их, ты не остановишь и не убьешь силу, что направляет поход, потому что она у их воеводы и предводителя — Гурцата. За ним я веду охоту. И буду вести ее до конца. Черное марево скрывает его, и пока я могу лишь очертить границы этой пелены. Но я записал немного о том, что мне довелось увидеть. И я могу передать эти записи тебе. Правда, они сделаны по-аррантски.

— Если даже они пролежат в ларе десять лет, время не успеет уйти далеко от того места, где оно находится теперь, по сравнению с той далью, что отделяет его от начала, — заметил Некрас. — Если ты сможешь увидеть черное облако, укрывшее Гурцата, я смогу услышать его.

— Слушай.

Зорко опять посмотрел в оберег, и привычная уже картина возникла перед ним тотчас. Это было облако мрака, плывущее и катящееся по непонятной земле с черной травой. Вдали, на расстоянии, которое трудно было оценить из-за темноты, дыбились хребты курганов. На их вершинах мерцали в разрывах темноты холодные огни. Там, где был Гурцат, всегда стояла ночь, и только чьи-то силуэты — еще более черные, чем трава и курганы, — иногда чудились в этой огромной безвременной ночи. Зорко думалось, что более всего они походили на лошадей степи, бывших в этом видении почему-то сплошь вороными. Лошади ели черную траву или просто лежали в ней и оттого еще сильнее наливались чернотой. А облако катилось мимо них, будто великанский ком перекати-поля…

— Вот и все, что я могу тебе показать, — сказал Зорко. — Иногда я вижу границу этой ночи, и она всегда уходит в сумерки, простершиеся над степными шатрами. Шатров много, и они стоят кольцами вокруг одного, богатого и главного. Оттуда слышны крики и звон оружия. Другой край ночи обрывается прямо в яркий день, и в нем нет ничего, кроме жестких ковылей, солнца и огромного синего неба. Что лежит между ночью и днем и между ночью и сумерками, мне не удалось увидеть ни разу.

— Сумерки и шатры — это прошлое ночи. Полдень — ее будущее. Наверное, миг, когда сумерки преображались в ночь, а ночь — в полдень, столь краток, что ни ты, ни я не можем схватить его. Черное облако — чей-то неизбывный сон, закатившийся как перекати-поле в чужой сон и сделавший этот сон ночью. То, что ты видишь, может быть сном Гурцата, но проникнуть сквозь сон во сне ты не можешь, пока не может этого тот, благодаря кому ты видишь сны Гурцата. Впрочем, я не поручусь, что это просто сон — и именно сон Гурцата. В этом сне нет людского, и он слишком похож на Пропасть, Где Исчезают Звуки. А эта пропасть — уже не сон, а явь.

— И где есть такая пропасть? — осведомился Зорко.

— На краю у времени, под Звездным Мостом, — объяснил Некрас. — Время обрывается туда и пропадает невозвратно, а вместе с ним звуки. К счастью, не вся река времени падает в пропасть. Но если кого-нибудь увлечет в тот рукав, что падает в пропасть, его не сможет воссоздать никакая память. И если заклинатель звуков неосторожно увлечется и пойдет его путем, он тоже рухнет в эту пропасть.

— Откуда ты знаешь тогда, что пропасть эта существует? — не понял Зорко. — Если оттуда никто не выбирается?

— Звуки пропадают там, где нет ничего, — ответил кудесник. — Где нет ничего, там нет времени. Проходя в прошлое по тропам звуков, мы слышим трещины в прошлом, как горные рудознатцы слышат трещины в глубинах камня. Мы слышим, как обрывается эхо, и знаем, где граница пропасти и звука.

— Что, если ринуть черную тучу, которую я видел, а ты слышал, в такую пропасть? — задумался Зорко.

— Как это сделать? — откликнулся Некрас.

— Надо найти того, кто дает мне эти сны, — сказал Зорко. — Знаешь ли ты края, где живут умельцы, которые идут по следу снов, как ты по следу звуков?

— Есть молва, что они еще остались в Аррантиаде и Саккареме, — раздумчиво проговорил кудесник.

— В Галираде говорят, будто Гурцат скоро пойдет на Саккарем. Аррантиада — за морем, — начал размышлять вслух Зорко. — Я не могу оставить войну.

— Ты хотел бы, чтобы я отправился в Саккарем, покуда там нет Гурцата? — спросил Некрас, уже забывший, что Зорко и моложе его, и совсем не кудесник.

— Никто больше не сможет этого сделать, — ответил Зорко. — Но я не могу приказать тебе отправиться в Саккарем. И кто знает, нужно ли это?

— Я пойду в Саккарем, — ответил Некрас не задумываясь. — Ты задал мне задачу, сам, может быть, не зная того. Если я найду того, кто может следовать в прошлое за видениями, а он найдет меня, могущего идти по следам звуков, то мы узнаем, где лежит пропасть, поглощающая звуки и образы. Если опрокинуть в нее облако темноты, которое заставляет людей бросать родные места и идти войной на других, то одна пропасть поглотит другую и пропавшее время выплеснется обратно. А с ним мы увидим и услышим все, что было утрачено.

— Ты думаешь, это можно сделать? — усомнился Зорко.

— Вместе с утраченным временем к нам снова вернутся наши предки и жизнь станет такой же, как тогда, в былом: люди и боги жили рядом и боги приходили к людям наяву, — мечтал Некрас.

— Говорят, так и было до времени Черного Неба, — подтвердил Зорко. — Но говорят и другое, — добавил он. — Если ты и вправду собрался в Саккарем, то тебе надо пройти там, где сейчас мергейты.

— Я их за десять верст слышу, — беспечно отвечал заклинатель звуков. — Так же, как по цепи эха и эха от эха, я слышу, где лежит Саккарем. Я найду этот край, даже не зная дороги.

— Если вы так сильны, что ж вы не заставите мергейтов отступить? Почему бирюками живете? — задумался Зорко.

— Наш путь к началу лежит, — покачал головой кудесник. — Разбудим великую силу, чтобы, как нам мнится, себе пособить, и обрушим в пропасти последнее, что еще от прошедшего осталось. То, что у богов и предков было, — истина, и к ней мы возвратиться должны. А мы от нее уходим все дальше и дальше, — сказал он с сожалением. — Неужто ты, столько о былых временах знающий, с тем не согласишься?

— Тебе видней, — пожал плечами Зорко. — Давай только не будем рассуждать более. Достанет и того, что сейчас решили. Не то, опасаюсь, надорвемся: и без того слишком многое определили себе предрешать. В моем обереге мощь немалая, а править ей я покуда не научился. Мне бы себя удержать…

— Вот это правильно, — согласился Некрас. — Коли тебе этот оберег достался, то неспроста. Тебе за него и ответить, когда спросится. Я боялся, как бы тот исток, откуда прошлое в наш мир пролилось, в худые руки не попал. За тем кудесники меня сюда и послали. Теперь вижу, что зря боялся. Не серчай, что допускал думы всякие про тебя. Не всякий звук, что красивым кажется, из доброго истока. Потому и приходится по следам звуков ходить.

— Да и ты не держи обиды, что речи не так вежественно вел, как с кудесником беседовать надлежит, — в свою очередь усовестился Зорко. — Сам посуди: мне с этим оберегом в разные места попадать случалось. Не всякий раз добрый взгляд на него смотрел. А тут первый встречный посреди леса — и сразу о нем. Сквозь оберег много красоты видно. Знать бы только, где она на меду замешена, а где — на полыни.

— Ты, знать, за красотой стремишься, — понял все кудесник. — Тогда и впрямь не след тебе с оберегом на битву идти. С мечом — куда справедливее будет. Тогда и вправду путь один: отыскать того, кто в Гурцатовы сны вхож, да через него и до Гурцата доберемся. Не хочу я, чтобы черные облака по нашим полянам прошлись. Что ж, я и без того у тебя время занял. Мне теперь на восход поворачивать да к полудню забирать надобно.

— Не больно много и занял, — легко отвечал Зорко, зная цену времени на пути, потому что путей им было пройдено немало. — Пожалуй, я с тобой вместе крюка дам, верст десять. Хочу на одну поляну заглянуть.

Зорко никогда не сомневался, что оберег показывает ему все так, как оно есть на самом деле. Но сегодня он не верил. Не оберегу волшебному не верил, а себе. Не верил, что может оборотнем перекинуться, что за десять верст одной мыслью может человека сразить, что может быть не самим собой, а кем-то, кто живет неизвестно где и незнамо когда!

По дороге Зорко рассказывал Некрасу, что ему известно об иных краях, особенно о тех землях, через кои должен был пролегать путь кудесника. Вернее всего, чтобы не идти сквозь степь, было пробраться до Саккарема горными странами вельхов-гвинидов, не слишком приближаясь к таинственному Велимору, стражи коего ныне, должно быть, стали вчетверо зорче. А там, пусть горная глушь и трудна для долгого пути, и прямиком на Саккарем выйти можно. К жизни без всяких излишеств и мелких приятностей и поблажек себе заклинатели звуков давно привыкли, а потому Некрас не боялся лезть в горы. И еще в горах воду можно было найти без труда. Некрас отыскал бы воду и в степи, но там, где в степи была вода, были и лошади. А значит, и мергейты.

В горах подстерегала иная опасность: хозяева копей с Самоцветных гор не упускали возможности приобрести нового раба, лучше всего — без платы. А Некрас, хотя и вел жизнь суровую, был жилист и силен и вид имел человека здорового, бодрого и крепкого. Да так оно и было. На горных дорогах, в портовых городах, на торговых площадях — всюду шныряли людишки, которые где посулами, а где мошенничеством, а где и угрозами да силой захватывали доверчивых и рассеянных, одиноких и беззащитных, и лежала их невозвратная дорога в великие подземелья, равных коим не было в свете. Там и уходили они за круги бытия, искалеченные и безвестные. А если б кто из них, владетелей подземного государства, прознал о способности Некраса слышать и различать голоса подземных трещин, жил и токов, то век не видать бы ему солнца.

Недавняя гарь открылась внезапно. Сразу бросилось в глаза, что здесь будто с десяток медведей потоптались. Трава была примята, а кое-где с корнем вырвана, ветви на деревьях, ближних к открытому месту, обломаны, на грязи остались многочисленные следы копыт, сапог, шитых на степняцкий лад, рытвины и вмятины — отпечатки человеческих тел. У дальней опушки в траве лежал мертвец, одетый в синий кафтан. Хотя до него было еще тридцать саженей, Зорко узнал его. Это был тот самый десятник, коня под которым лишил разума пес-невидимка. В обычае у мергейтов было не хоронить павших в земле, не сжигать огнем и, конечно же, никогда не топить. Огонь, земля и особенно вода считались священными, и осквернить их было таким кощунством, что непослушание воина десятнику, а десятника — сотнику перед этим стало бы детской потехой. Мергейты просто оставляли своих мертвецов птицам и зверью, жукам и травам, жаре и хладу, чтобы те приняли мертвечину в себя и через свою жизнь избыли ее.

Оберег не лгал, и Зорко сразу понял это. Но он всматривался в истоптанную грязь, стараясь узреть там один лишь след: собачий. И след открылся ему. Таких огромных собак Зорко не видел ни разу. Черный пес отыскал этот след еще раньше. Зорко давно привык не удивляться поступкам пса — а пес, оставаясь псом, совершал именно поступки, — но на сей раз верный спутник его изумил. Он не зарычал и не вздыбил шерсть, как это бывало при встрече со свежими следами других псов. Наоборот, приветливо помахивая хвостом, будто встретился с чем-то давним и добрым, прошел по следу и там, где след оборвался — наверное, там Зорко в образе пса прервал погоню, взявши свое, — принюхался, наклонил к земле морду и высунул язык. Как нарочно, сквозь разрыв в облаках брызнул солнечный свет, и Зорко приметил, как по красному собачьему языку из черной пасти скользнула в траву маленькая блестящая капля. Не успел венн об этом подумать, а пес уже поднял морду и осматривался как ни в чем не бывало, подставив солнцу черную спину.

Зорко, оставив Некраса оглядывать новое для него зрелище, подъехал к собаке и соскочил на землю. Глаза не подвели: среди редкой и невысокой в этом месте травы лежала блестящая серебристая бусина-бисеринка. Такого бисера было полно в каждом веннском поселении, и вовсе не удивительно было бы обнаружить вдруг такую даже в самой глухомани, но вот зачем пес носил ее в пасти, зачем подобрал и почему именно здесь выпустил обратно — об этом Зорко и догадываться не взялся бы.

Меж тем Некрас, вопреки ожиданиям Зорко, вовсе не рассматривал поляну, но прислушивался, будто опасаясь спугнуть что-то. Время от времени Зорко замечал, как Некрас напрягает голосовые связки, но при этом опять-таки не мог уловить ни звука. А потом кудесник и вовсе извлек свою дудку и, проворно закрывая пальцами то одно, то другое отверстие, заиграл. Сначала Зорко снова ничего не услышал, но постепенно, как постепенно выплывают из тумана очертания деревьев или скал, из тишины стали возникать звуки: и низкие, и высокие, и долгие, и отрывистые, и простые, и многоголосые, и переливчатые. Звуки летели в самые разные, совсем порой нежданные стороны, будто ощупывали пространство вокруг. Зорко смотрел и пошевелиться не смел, опасаясь нарушить тонкую сеть, что разбрасывал заклинатель.

А спустя совсем немного времени — сердце и полусотни ударов не сделало — звуки принялись возвращаться, как возвращается эхо или морские волны. Но посланные Некрасом по невидимому следу звуки возвращались не с пустыми руками, если, конечно, у звуков были руки. Бережно, как дорогую — не на вес золота ценимую, но дорогую душе — вещь, несли они с собой, воротившись, новые звуки и созвучия, и Зорко, сколь мог напрягая слух, зажмурясь, различал будто бы шелест задеваемой и приминаемой травы, шаги и удары конского копыта, шорох ветра, шепот листвы, треск валежника, даже обрывки человеческого крика и шум дыхания. А звуки, прилетая точно туда же, откуда Некрас посылал их, иной раз гасли, будто втягивались обратно в дудку, иной раз повисали в воздухе, точно пойманные звучащей сетью, раскинутой кудесником, а третьи и не надо было ловить — они сами плели эту сеть, проскальзывая сквозь ячеи и заплетая мудреные узлы.

Наконец Некрас отнял дудку от губ, вложил ее обратно в петлю на поясе и, опустив руки, принялся слушать. А звуки, сплетшие сеть, и не думали затихать. Напротив, их согласный говор нарастал, и Зорко уже начинал узнавать то, что произошло здесь не так давно. Не так давно, чтобы запамятовать об этом, но очень давно, чтобы поймать эхо случившегося. Но если даже он, никогда допреж не бывший свидетелем охоты заклинателя звуков, мог услышать и воссоздать минувшее, то сколько же всякого мог различить и распознать кудесник! И пес, и Серая — так прозвал Зорко свою лошадь — тоже не остались безучастными к действам Некраса. Серая прядала ушами, недоуменно поглядывая то вправо, то влево, и пес, поставив уши торчком, застыл на месте, внимательно, приподняв немного хвост, наблюдая неслыханную картину.

Еще несколько времени жила над поляной звучащая сеть, а потом стала умаляться, съеживаться, растворяться в воздухе, а иные звуки спешили туда, откуда изошли, — в отверстие дудки кудесника. Словно и не играл Некрас, а мешок со звуками развязывал и те выбирались на воздух прогуляться, а потом возвращались, будто охотничьи соколы. Постепенно, звук за звуком, петля за петлей, связь за связью, редела волшебная сеть и становилась все тише. И вот изникла совсем, и только слабое эхо ее, отразившись от стены леса, вернулось в середину поляны и пропало. Но та его часть, что проникла невидимо меж ветвей, листьев и стволов, ушла в чащу и там уже, будто стая рыб в воде, заскользила во все стороны, отдаляясь, но, казалось, не ослабевая. И так ушла, точно один-единственный круг от канувшего в дремлющий пруд камня.

Минуло с четверть колокола, когда кудесник поднялся наконец и осмотрелся, будто бы спросонья, будто не совсем понимая, где он и зачем. Взгляды Зорко и Некраса встретились, и Зорко увидел в глазах кудесника все, что недавно видел и делал сам.

— Было, — кивнул Некрас. — И пес был, и мергейт убитый — вот он. И кони понесли, не остановишь. Мергейты коней своих нашли. Они далеко теперь, верст за двадцать ушли. А силы в тебе столько, — неожиданно продолжил кудесник, — что аж боязно мне на тебя смотреть сейчас. И не оборотень ты, и не колдун, а неуютно, когда такое увидишь.

Зорко хотел сказать что-то в ответ, да слова застряли вдруг где-то в зубах, точно в густом бурьяне. Он удивился своей внезапной неспособности молвить и тут обнаружил, что Некрас опять, едва приметно, напряг горло. Звука слышно не было, но вокруг Зорко плотным облаком собралась немота.

— Погоди говорить, — предостерег его Некрас. — Сейчас я скажу немного. Кудесники, что звуки заклинают, в мир мало выходят — шумно слишком. Впустую шумно. Письменам мы тоже не больно доверяем: нет еще такой грамоты, чтобы звук изобразить. Да и навряд ли будет. А звуки вот о чем рекут: светлые боги сильны, да не всегда. Иной век темные одолевают. А та песня, что мир из тьмы подняла, велика есть. Мы ее ищем, сколько веннское племя себя помнит, а едва дно кувшина покрыть набралось, коли всю песню за полный кувшин почесть. Когда мы наполним этот кувшин, песня опять разольется в мире, и опять станет золотой век, как прежде. Только когда мы становимся сильны и в кувшине наших знаний прибывает быстрее, темные боги чуют это и не дают нам довершить начатое. Сейчас настало такое время. И сила, способная найти корни времени, у тебя. И тем гуще будет темнота вокруг тебя, потому что боги тьмы властны на земле не менее богов света. А потому и неуютно так с тобой рядом. Вот что я сделаю, когда так, — продолжал Некрас, распустив немного тугой узел немоты, опутавшей Зорко. — С тобой вместе идти мне никак не след: на двоих Худич ополчится так, что кукушка и раз голос подать не успеет, как пропадем. Пойдем каждый своей дорогой: ты — за оберегом; я, как и собрался, к полудню направлюсь, поводыря себе искать: я — слышу, он — видит. В дальних краях тоже ни покоя, ни счастья нет, и Худич у них свой, не добрее веннских будет. Поодиночке пойдем, скорее нам доля улыбнется. А теперь молви и не серчай, что к молчанию тебя принудил, — заключил Некрас, отпуская на свободу слова Зорко, что все еще топтались где-то у того на зубах.

— Если уж кто из нас колдун, так это ты, Некрас… — вырвалось у Зорко уже совсем не к месту. — Я на тебя зла не держу, — тут же поправился он. — Может, то и верно, что ты говоришь. Если бы ты худое задумал, он бы понял. — Зорко кивнул на черного пса. — Понял бы и голос подал. С ним тебе не совладать бы, как со мною. А то, о чем ты говорил, я и прежде слышал. И в книгах о том записано. Только там о реклах говорилось, в ином месте — о знаках. Про звуки нигде не было. Вот об этом я писать теперь стану.

С теми словами Зорко подошел к мертвому телу и привычными уже движениями принялся стаскивать с него рубаху. Рубаха, несмотря на редкое для березозола месяца тепло, оказалась еще свежей, почти не тронутой потом. Была она добротно выбеленной, из тонкого полотна.

— Буду о том писать, что повидал, — говорил Зорко, туго сворачивая рубаху и заталкивая ее в седельную суму. — А пока писать буду, дороге моей виться.

— Всякий путь к началу возвращается, — заметил Некрас, — и вокруг него вьется. Все к одному месту льнет. Так и должно быть. Сколь ни пиши, а дальше не уйдешь. Звук только послать можно — он с ответом и вернется. Впрочем, прощаться давай. Не ровен час, мергейты сюда вернуться решат. Посчитают, что с большим отрядом столкнулись, когда целый десяток побежал. А мне сквозь них идти. Здравия матери твоей и роду твоему. Когда тебя отыскать захочу, а никто про тебя и знать не будет, я на это место вернусь да тебя нагоню. Да и ты сюда еще вернешься.

— И ты лихом не поминай, Некрас, — поклонился Зорко кудеснику. — За науку благодарствую. Коли случится через печище Серых Псов идти, обо мне скажи матери да родне.

— Скажу, — кивнул Некрас.

Он взглянул на солнце, прислушался едва и, махнув на прощание, зашагал на полдень и восход и скоро скрылся из виду.


*  * * | Листья полыни | Лист второй Волкодав